Там, где еще болит

До гриффиндорской башни Гарри добрался поздно. Не потому, что его кто-то задержал. Хуже. Потому что по дороге слишком многие пытались сделать вид, будто не задерживают. Коридоры к вечеру становились уже, чем днем. Или, может быть, это люди в них становились плотнее - взглядами, недосказанностью, внезапными паузами в разговорах. Хогвартс после войны вообще научился молчать очень выразительно. На лестнице между пятым и шестым этажом две девочки из Когтеврана, увидев его, тут же смолкли. Одна нервно прижала к груди книгу, вторая отвела глаза с таким усердием, что стало ясно: секунду назад они обсуждали именно его. Чуть ниже, у гобелена с охотой на тролля, Финниган стоял с Дином Томасом. Оба кивнули. Слишком быстро. Слишком внимательно. Гарри кивнул в ответ и пошел дальше. У него с утра ныла голова. Не сильно. Так, мерзко, за глазами. И это раздражало еще больше, чем чужие взгляды, потому что боль была не поводом остановиться. Просто лишним слоем ко всему остальному. Толстая Дама впустила его без обычной болтовни. Лишь окинула взглядом и, пропуская внутрь, пробормотала что-то подозрительно похожее на: «Ну и придумали же». Гарри не стал уточнять, о ком именно это. В общей гостиной было тепло, шумно и неровно. Огонь в камине горел ярче обычного, но даже он не мог перебить ощущение натянутой ткани, слишком туго натянутой между людьми. Кто-то играл в плюй-камни у окна, двое младших спорили из-за учебника по трансфигурации, Лаванда Браун смеялась слишком звонко, будто нарочно наперекор зиме и памяти. И над всем этим уже успело разойтись знание. Неофициальное. Полудикое. Школьное. Поттер и Малфой. Рон и Гермиона ждали его у камина. Гермиона сидела прямо, положив ладони на колени, как если бы собиралась говорить спокойно и разумно, даже если для этого придется сдерживать обоих. Рон стоял рядом, прислонившись плечом к полке, но по тому, как ходили желваки, было видно: долго он не выдержит. Едва Гарри подошел, Рон сказал: — Это идиотизм. — Спасибо, я в курсе. — Нет, ты не понял. Это не просто идиотизм, это какой-то больной бред. Они серьезно решили, что после всего… Гермиона коротко подняла руку, не давая ему договорить. — Рон. — Что - Рон? — огрызнулся он, тут же понизив голос, чтобы не слышала половина гостиной. — Ты сама видела, как все на это смотрели. Гарри бросил сумку в кресло у камина и опустился рядом. От тепла загудели виски еще сильнее. — А вы, похоже, собираетесь продолжить за них, — сказал он устало. Рон резко выпрямился. — Я вообще-то на твоей стороне. — Тогда не делай вид, будто я сейчас должен быть благодарен за очередную драку из-за себя. Тишина между ними наступила почти мгновенно. Не полная - в гостиной по-прежнему разговаривали, где-то лопнуло пламя в камине, кто-то засмеялся на лестнице. Но прямо здесь, между тремя креслами у огня, стало пусто. Гермиона посмотрела на Гарри долго, слишком внимательно. — Ты злишься, потому что он был прав насчет публичности, — сказала она негромко. Он поднял на нее взгляд. — Отлично. Еще один человек, который решил заняться анализом. — Я не анализирую тебя. Я просто была в той комнате. Рон шумно выдохнул. — Даже если был прав, это ничего не меняет. Малфой остается Малфоем. Гарри почувствовал, как внутри снова поднимается усталое раздражение, густое и липкое, как сажа. — А я остаюсь Поттером, — сказал он. — И, видимо, это автоматически означает, что можно говорить обо мне так, будто меня здесь нет. Очень удобно. Рон открыл рот. Закрыл. Уставился в огонь. Гермиона сказала мягче: — Мы не пытаемся говорить за тебя. В памяти мгновенно всплыло, как Малфой, не оборачиваясь, слушал роново «После всего?» и как на секунду побелели его скулы. Гарри потер лоб. — Знаю, — сказал он уже тише. — Просто… сегодня все этим заняты. Никто не ответил. С минуту они сидели в молчании, глядя в огонь. Потом Гермиона первой достала из мантии сложенный синий пергамент. — Ты свой уже смотрел? Гарри коротко кивнул. — Нормально не читал. Уже вскрытый пергамент все еще лежал у него во внутреннем кармане, помятый по сгибам, как чужой приказ, о котором хотелось забыть хотя бы на пару часов. — Прочитай сегодня, — сказала она. — Лучше не тянуть. Рон коротко фыркнул. — А еще лучше - пойти к Макгонагалл и сказать, что это все… — Нет, — отрезал Гарри. — Гарри… — Нет, Рон. Он сказал это без злости. Но, видимо, слишком твердо, потому что Рон замолчал окончательно. На лице у него осталось то же выражение, что и после собрания: бессилие, обида и желание немедленно что-то сломать, желательно официальное. Гарри понимал его. От этого было не легче. Через несколько минут Рон ушел наверх. Гермиона задержалась. — Ты не обязан быть железным, — сказала она тихо, когда вокруг них снова поднялся обычный шум гостиной. Он чуть усмехнулся. Без веселья. — А кем еще? В ее глазах мелькнуло что-то болезненное. — Живым, например. Он отвел взгляд первым. — Это сейчас не очень помогает. Гермиона вздохнула, но не стала спорить. Только поднялась и, прежде чем уйти, коротко коснулась его плеча. — Не сиди с этим один слишком долго. Когда она ушла, Гарри понял, что именно это и собирался сделать. Он просидел у огня еще минут десять, пока тепло не стало удушливым. Потом взял сумку, синий конверт и поднялся в спальню. По пути ему дважды попались младшие, которые, завидев его, тут же втянули головы в плечи и посторонились с тем нелепым уважением, которое после войны смешалось у многих с осторожностью. Гарри ненавидел это. В спальне было почти пусто. Рон, судя по брошенной на кровать мантии, уже вернулся, но снова куда-то вышел. Невилл, судя по раскрытому чемодану у кровати, еще не пришел из теплиц. Дин и Симус где-то задержались. Окно запотело от холода снаружи и тепла внутри. На стекле проступали бледные следы дождя, и в отражении комната казалась чуть чужой - кровати, полог, стул у стола, смятая рубашка на спинке. Все как обычно. И все не так. Гарри сел за стол у окна и только тогда снова развернул уже вскрытый пергамент. Синий сургуч остался внизу, в кармане мантии, раскрошенный и бесполезный. Сам лист уже успел помяться по сгибам после Большого зала, после чужих взглядов, после короткого, слишком спокойного ответа через весь стол. Текст был тем же самым школьным кошмаром в аккуратных формулировках. Обязательное. Самостоятельное. Сдать в запечатанном виде. Не передается партнеру. Он пробежал глазами первый вопрос, второй - и задержался на третьем. Зафиксируйте один наблюдаемый факт о вашем партнере, относящийся к настоящему времени, а не к слухам, роли, фамилии или событиям войны. Гарри перечитал фразу несколько раз. Потом откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Кто-то внизу засмеялся в общей гостиной. Скрипнули ступени. За стеной хлопнула дверь. Замок жил своей вечерней жизнью, и все это почему-то особенно отчетливо подчеркивало, насколько мерзким был этот вопрос. Потому что он был умным. Если бы их попросили написать о причинах ненависти, о прошлом, о взаимных претензиях - это было бы легко. Почти привычно. У них хватило бы материала на полдюжины пергаментов без единой заминки. Но настоящее время. Не Малфой-из-прошлого. Не Малфой-с-фамилией. Не Малфой-как-часть-войны. Просто человек, который стоял сегодня в той же комнате. Гарри уставился на пустой лист рядом с заданием. Первый пункт дался почти автоматически. История. Недоверие. Внешнее давление со стороны школы и окружающих. Он написал это быстро, сухо, почти зло. Со вторым было сложнее. Он долго водил пером над бумагой, прежде чем вывести первое: Никаких попыток говорить друг за друга в присутствии третьих лиц. На этой фразе он остановился. Потом, не глядя, провел кончиком пера чуть ниже и написал второе: Никаких разговоров о семье, судах и войне вне прямой необходимости задания. Чернила еще не успели высохнуть, когда взгляд снова соскользнул к третьему вопросу. Наблюдаемый факт. Он мог написать: Малфой сильно похудел. Это было правдой. И звучало бы так, как будто Гарри старательно отмерил холодную дистанцию. Мог написать: Он не сел, пока не вынудили. Тоже правда. Но уже ближе к интерпретации. Мог. Перо коснулось бумаги. У него дрожит… Гарри застыл. Чернила впитались в волокна и оставили на пергаменте уродливые первые слова, слишком откровенные в своей направленности. Он смотрел на них секунды три, не двигаясь. Потом резко зачеркнул так сильно, что перо почти прорвало лист. В груди стало тесно. Он не был обязан это беречь. Ему никто ничего такого не обещал. Вопрос был прямой. Факт - тоже. Не слух, не роль, не война. Просто то, что он увидел. И все же от самой мысли сдать это на чужой стол, под чужие внимательные руки, стало почти физически тошно. Потому что он слишком хорошо знал, каково это - когда тебя разбирают на факты в комнате, где ты сам не успел понять, что у тебя вообще осталось внутри незащищенным. Гарри отложил перо и потер глаза ладонью. Перед ним снова встал бывший кабинет Защиты. Тусклый зимний свет. Новый и старый стеклянный переплет. Макгонагалл с лицом, собранным в дисциплину. Малфой у стены - прямой, тихий, почти невыносимо собранный. И этот короткий взгляд, когда прозвучало роново «После всего?» Гарри выпрямился. Перо снова легло в пальцы. На этот раз он написал медленно, с нажимом, как будто каждая буква сопротивлялась: Он не пытался заставить меня говорить за него. Он перечитал. Строчка вышла сухой. Почти официальной. И все равно в ней было больше правды, чем ему хотелось. Потому что он мог бы. Мог попытаться выставить Гарри щитом, ловушкой, поводом для шума, использовать само его присутствие как рычаг против преподавателей. Старый Малфой, возможно, и сделал бы именно это. Швырнул бы в лицо обвинение, грязь, вызов, что угодно, лишь бы все смотрели не туда, где было действительно больно. А этот - нет. Этот стоял и держал лицо так, будто с него живьем сдирали кожу, и не позволил себе ни одного движения в сторону просьбы. Гарри почувствовал, как в висках снова застучало сильнее. Он не собирался делать из этого ничего. Ни оправдания, ни сочувствия, ни, тем более, доверия. Но сам факт, что это пришлось заметить, уже раздражал. Он перевернул пергамент, будто мог спрятать написанное от самого себя, но строчка никуда не делась. Только отпечаталась теперь где-то под ребрами вместе с чужой дрожью руки, чужим тихим смехом в ответ на «прозрачность процесса», чужим ледяным: Какое утешение, Поттер. В дверь коротко постучали. Гарри накрыл лист ладонью, почти машинально. — Да? На пороге появился Невилл. В руках у него был горшок с чем-то зеленым и подозрительно недовольным на вид. — Извини, — сказал он, сразу заметив выражение его лица. — Я не вовремя? — Смотря с чем. Невилл чуть поднял горшок. — Профессор Спраут решила, что если я возьму эту тварь в спальню до утра, она не сожрет мне половину теплицы. Кажется, она ошиблась насчет спальни. Гарри невольно выдохнул чем-то очень похожим на смех. Невилл посмотрел на него с осторожной теплотой, которая в последние месяцы стала у них обоих почти драгоценной - не лезущей, не жалостливой, просто настоящей. Он заметил синий пергамент, но ничего не сказал. Только поставил горшок на тумбу и, уже разворачиваясь к своей кровати, негромко произнес: — Если что, я сегодня долго не сплю. Это было не предложение поговорить. И не неловкое сочувствие. Просто факт. Возможность. От этого стало легче почти до злости. — Спасибо, — сказал Гарри. Невилл кивнул и занялся своими вещами, уважительно оставляя ему пространство. Гарри вернулся к столу. Аккуратно сложил задание, вложил его в конверт и запечатал простым заклятием до утра. На сегодня было достаточно. Но лечь он не смог еще долго. Сидел у окна в темноте, пока спальня постепенно наполнялась привычными звуками - шаги Рона и скрип кровати, приглушенное ругательство Симуса, сонный голос Дина, недовольное шуршание хищного растения на тумбочке Невилла. За стеклом по-прежнему шел дождь. Башня дышала холодом, камнем и старым деревом. Гарри смотрел в ночь и думал о четверге. О кабинете зельеварения номер два. О том, что придется сидеть напротив Малфоя не при всех и от этого будет не легче, а хуже. И еще - о вещи, которую он понял слишком поздно. Школа, Макгонагалл, специалисты из Мунго - все они, возможно, считали, что опаснее всего будет старая вражда. Старые слова. Старые раны. Но настоящая проблема, кажется, была не в этом. Настоящая проблема начиналась в тот момент, когда старые роли давали трещину. И сквозь нее приходилось видеть человека там, где годами было удобнее видеть только врага.