Истории о Соль Инвикте и Анселлине Гранате

После обеда, когда те, что постарше, разошлись отдохнуть, а те, что помладше, остались в обеденной зале слушать музыкантов, Соль незаметно выскользнула из залы. Незаметно для всех, кроме Анселлина, который через пару минут последовал за ней. Выйдя в двор, на послеполуденное солнца, он заметил светлый сполох между деревьями сада и отправился туда. В те времена, когда эти земли были Пограничьем, вряд ли в Замке Шафранной горы водились сады: вместо них здесь наверняка теснились амбары, набитые провиантом, фуражом и оружием, кузницы и мастерские, загоны и стойла для скота... Но это было давно, и с тех пор деревья с темно-зеленой листвой, усыпанные белыми цветами и оранжевыми плодами, успели вырасти на несколько человеческих ростов и широко раскинуть ветви, погружая сад в кружевную тень, такую приятную даже после короткой прогулки по нагретой майским солнцем брусчатке дворе. Перепорхнув через зубчатую стену, ветерок качнул ветви, зашуршал темными листьями, погнал по траве зеленые волны – и Анселлина словно накрыло облако ароматов: терпких, сладких, легких, густых… их было столько, что он бы потерялся в этом благоухании, но тут он увидел в глубине сада Соль. Она стояла в тени могучего дерева, над большой кадкой. В кадке рос куст розмарина, весь в бледно-голубых цветах, похожих на мотыльков, и только увидев его, Анселлин распознал один из атаковавших его ароматов: да, розмарин… Соль водила рукой над кустиком так, что короткие листочки щекотали ей ладонь, словно мех или щетина. Воздушные белые рукава ее нижнего платья трепетали под дыханием ветерка, бессильного потревожить серебристо-серый шелк верхнего платья, застывший неподвижными складками-изломами. Это было роскошное одеяние, украшенное плетеной серебряной тесьмой, с серебряными пуговицами и застежками, усыпанными жемчугом, но Анселлину оно вдруг напомнило рабочую одежду сестер Серены: простое нижнее платье из белого льна и такое же простое серое платье-фартук с завязками по бокам. В этой рабочей одежде Анселлин первый раз увидел Соль как живую женщину, а не как грезу, сотканную из жажды, боли, жара, бреда и желания. Только сейчас ее черные волосы не скрывал серый шарф: они вольно сбегали по ее плечам из-под серебряной сеточки, украшенной драгоценной камнями. Анселлин знал, что в этих краях, на юге Срединных королевств, такой головной убор носили знатные дамы. Ровней которых теперь стала Соль, дочь рыбака с Южного моря, сестра ордена Серены, ныне — командоресса ордена Креста и энфаунта Кастель-Альто. Его жена. Чего бы Анселлин не отдал, чтобы обратить время вспять… на полгода, на три месяца назад. Хотя бы на двадцать четыре часа. Но прошлое за его спиной застыло и превратилось в камень: неуязвимый, несокрушимый, неподвластный никакому инструменту, неумолимый, холодный и равнодушный к любым слезам и рыданиям. Соль подняла голову и увидела мужа. Ее лицо приняло затравленное выражение, она оглянулась, словно ища путь к бегству… но Анселлин стоял на единственной дорожке, которая вела в этот тенистый уголок, отгороженный от всего мира ажурной каменной оградой, заплетенной цветущими виноградными лозами. Анселлин сошел с дорожки на траву, освобождая проход, и Соль, как будто ей бросили вызов, вскинула голову и выпрямилась. И впервые за этот день он взглянул в ее глаза. Анселлин знал, что Соль утром воспользовалась граммарией, скрыть следы слез, но это знание не спасло его. В тени ее неподвижное лицо казалось сделанным из тончайшего полупрозрачного фарфора, на котором жили одни глаза: сверкающие, блистающие, ослепительные. Как будто небесная звезда канула в морской водоворот, и он смотрел в эту пронизанную молниями синюю бездну, скользил, падал… Анселлин пошатнулся, схватился за ветку… та была покрыта колючками, и это помогло. Он склонил голову и опустился на колени в траву. Теперь он смотрел только на подол серого платья да на башмачки: каждый украшен рядом крохотных, с ноготь, серебряных пряжек. — Соль, я должен… Анселлину вдруг показалось, что это звучит глупо, и он начал заново: — Соль, я прошу у тебя прощения. За все, что я вчера сказал и сделал. Прости меня. Пожалуйста. Я виноват перед тобой. Очень. Ветер стих, и стало слышно, как в кроне над их головами гудит одинокая пчела. — Назначь мне любое наказание, но позволь искупить вину! Пожалуйста, Соль! Я умоляю тебя. Я сделаю все, все, что ты захочешь! Соль! Анселлин увидел, как по ее башмачку медленно ползет муравей: маленький, черный. — Я ничего от тебя не хочу, — раздался голос у него над головой. В солнечном луче, пробившемся сквозь листву, серебряная пряжка на башмачке Соль вдруг вспыхнула, словно искра. Муравей увидел ее – и устремился к ней, торопливо перебирая лапками. — Тогда… — Анселлин сглотнул. – Тогда ты свободна. — Что? Муравей добрался до сверкающей пряжки – и обрадовался: засуетился, засучил усиками… — Я освобождаю тебя от брачных обязательств. Раз ты больше меня не любишь. — Я никогда тебя не любила. Муравей, блестящая пряжка, стебельки травы – все это расплылось у Анселлина перед глазами, как будто его ударили обухом по голове. Как быка на бойне. — Зачем так жестоко? Даже прошлое не можешь мне оставить? Анселлин поднял голову, но лица Соль не увидел: слезы размыли его в бледное дрожащее пятно. — Я не это имела в виду. Я думала, что любила тебя, а на самом деле я любила все, что угодно, только не тебя. Когда Серениссима говорила про самомнение, она говорила не про тебя. На самом деле она имела в виду меня. Мое самомнение. Которые я вылила на тебя, как содержимое отхожего ведра. — А мне самомнения не положено, я просто букашка в этом смысле? – услышал Анселлин собственный голос. — Ах да причем тут ты… Он не видел, но знал, что она досадливо махнула рукой. Платье Соль прошуршало мимо. Когда шаги за спиной стихли, он упал ничком, лицом в нераспрямившиеся стебельки – там, где стояла Соль. Как раздавленный муравей.