Истории о Соль Инвикте и Анселлине Гранате

— Я просто не знаю, что и думать! - воскликнул командор Ордена Креста. - При других обстоятельствах я бы решил, что жених, думая, что женится на девственнице, в первую ночь обнаружил, что дела обстоят иначе. И… поднял руку на молодую. — Нет, это не так, иначе у молодого было бы сломан нос, или оторвано ухо, что-нибудь такое, — отмахнулась Серениссима. — Или что жених напился пьян и его стошнило на брачное ложе и невесту. Или он разочаровал невесту своим… результатом. — Они вообще не делили ложе, не переживай, не в этом дело. — Не делили ложе? Парочка, о которую можно было мокрый хворост зажигать без огнива?! — Я думала, ты таких вещей не замечаешь, а ты, оказывается, живой человек, — хладнокровно заметила она. — Что ты сделала с ними, Серениссима?! Каким колдовством их заколдовала? — Я сделала ровно то, что ты просил: сопрягла их. Я предупреждала, что это все очень не бесплатно. Но тебе же нужна сильная крепость, сильный командор… чем за это заплатят девочка и мальчик, тебе было все равно, ты привык бросать своих людей в топку, точно поленья… как Ужасные бросают в бой Пепельных. Лицо у великого магистра сделалось как камень. — Ну будет у тебя теперь командор, который день и ночь горит на работе, потому что у него в жизни больше ничего нет. Не переживай за свою драгоценную крепость. — У меня полно таких командоров и приоров, мне надо больше! Мне нужен человек, который во время осады сможет не спать неделями и оставаться в форме! Который сможет выжить после смертельного ранения и бегать через неделю после перелома! Который будет знать, где подводится подкоп и начинается штурм, потому что будет чувствовать крепость, как свою жену! — То есть, вместо того, чтобы собрать высший совет Пограничья и долго и мучительно выбивать из срединных королей золото, сталь и людей для перестройки крепости, усиления севера, ты решил сэкономить и обойтись сопряжением, да? Решил, что достаточно раскошелился на роскошную свадьбу – и теперь дело в шляпе? — Это ты заставила меня раскошелиться на свадьбу. Обещала результат – и обманула, получается? — Чушь! Ничего я тебе не обещала! - воскликнула Серениссима. - Королевская свадьба – это не плата, это условие! Она необходима для сопряжения. Как и титул энфаунтов. — То есть ты просто не умеешь этого делать, но прямо сказать не можешь, да, старая ведьма? - разозлился командор. - Ты просто выцыганила таким образом для своей правнучки титул энфаунты. — Выцыганила? Я в лепешку разбилась! Ты, кстати, обратил внимание, что я не требовала ничего для Серены или для себя в качестве платы за сопряжение? Не заметил вообще: да, баба должна бесплатно делать то, что хочет от нее мужик. Так знай: я все сделала в наилучшем виде. Лучше некуда. Старый ты… ну хорошо, не козел, а единорог, поскольку, стыдно сказать, девственник. Старик явственно покраснел. — Из того, что я блюду обет целомудрия, совершенно не следует, будто я девственник. — Рассказывай, рассказывай сказки. …Но это по сути черная магия. Все равно как ходить и руками обрывать лепестки с цветущих вишен. Лепестки и сами скоро осыплются, но это не извиняет. …Да не переживай ты так, Перекресток. На севере затишье, нет никаких оснований полагать, будто крепость окажется в такой ситуации, что сопряженная пара окажется единственным перевесом. А то ты так ноешь, что можно подумать, будто ороки уже у тебя носу костер разводят. — Это ты все время говоришь, что мы недооцениваем опасность! — Именно. Недооцениваете и бросаетесь тушить единственный уголек, когда у вас дом горит. Ну ладно, не дом. Но коровник – точно.

***

— Что вы сделали с новобрачными? – спросила Индигена. С главной площади сестры ордена Серены повернули на узкую улочку, где бок о бок могли уместиться лишь двое всадниц. И где никто из сестер не услышал бы, о чем беседуют мать Серениссима и ее дочь. — То, что собиралась: сопрягла их, — спокойно отвечала Серениссима. — Они похожи на двух оживших мертвецов – с самой первой брачной ночи! — Так и есть, — невозмутимо кивнула Серениссима. – Это сильная магия, и ее действие… может выглядеть и так. — Мать Серениссима, сколько лет я живу на свете, столько лет я не видела никакой магии даже близко, — с досадой произнесла Индигена. Серениссима пожала плечами. — В первый вечер, во время нашего разговора, Соль рассадила Анселлину скулу обручальным кольцом. А утром царапины и следа не осталось. …Но если без магии, то что же я, по-твоему, сделала? — Вы сломали гордость Соль и разбили сердце Анселлину, — жестко произнесла Индигена. Серениссима кивнула. — Верно, дорогая. Глубокое суждение. Индигена помолчала: то ли чтобы собраться духом, то ли чтобы успокоиться. — Я могу понять, почему вы выбрали так поступить с Соль: ей недостает опыта поражения и неудачи, а с ее гордостью и талантами это может оказаться гибельным. Но Анселлин! Обижать его — все равно, что обижать ребенка! — Я вижу, ты привязалась к нему. Это хорошо. Но помни и о том, что Анселлин не ребенок и не ягненок. Он должен научиться противостоять не только врагу и не только с оружием в руках. Индигена тяжело вздохнула. — Мать Серениссима, обязательно это было делать так? Такой ценой? — Они сами просили о сопряжении, несмотря на все мои предупреждения. И они выполнили все поставленные мной условия. Не думаешь же ты, будто я должна была отступить от своего слова и нарушить данное мной обещание? — И вы считаете себя правой? После крошечной паузы: — Да. Тут узкая улица выбежала на небольшую площадь перед северными городскими воротами, и взгляд Серениссимы упал на нищего, который просил подаяние у подножья воротной башни. — О! Ты-то мне и нужен, любезный! – воскликнула она и, натянув поводья, резво, словно юная девушка, соскочила с седла. Нищий, сутулый старик, вздрогнул и уставился на праздничный поезд и седовласую женщину в роскошной одежде и драгоценных украшениях, которая, небрежно бросив поводья одной из своих спутниц, приближалась к нему стремительной походкой. Остановившись перед нищим, Серениссима оглядела его с головы до пят. — Согласишься ли ты дать мне свой плащ и свой посох – за этот кошелек? – и Серениссима, сняв с пояса толстенький кошелек, показала его нищему. Тот уставился на нее так, как будто у нее было две головы. — Будем считать, что согласился, — и Серениссима сунула кошелек ему в его грязную руку. Затем она вынула из ножен ножик и принялась разрезать шнуровку на лифе своего синего платья, расшитого серебряными гиацинтами и отороченного светлым мехом. — Матушка, что вы делаете?! – в ужасе воскликнула Калья, горничная Серениссимы, спрыгивая с коня рядом со своей госпожой. Серениссима уже расстегнула пояс и стряхивала верхнее платье с плеч. Оно было широким и быстро сползло на землю по нижнему платью из тонкого льна, крашеного в нежно-голубой цвет. — А, Калья. Держи, — Серениссима подобрала с земли синее платье и пояс и сунула охапкой в руки Калье. Затем она вынула из ушей серьги с опалами, сняла с шеи нить жемчуга и тоже вручила все это ошеломленной Калье. — Дома положи украшения в шкатулку из красного дерева, ту, на которой вырезана роза, — распорядилась Серениссима и повернулась к нищему: — Давай плащ. Тот по-прежнему смотрел на нее круглыми глазами. Серениссма вздохнула и сама принялась развязывать завязку его грязного, залатанного разномастными лоскутами холщового плаща. — Матушка, да у него же вши! – в ужасе воскликнула помешанная на чистоте Калья. — Ничего страшного… — Серениссима встряхнула плащ и накинула его себе на плечи. – И посох давай… Ах нет, подожди. Она наклонилась, сняла с ног башмачки из мягчайшего сафьяна, расстегнув пуговицы из цельных жемчужин, и вручила башмачки нищему. Сама оставшись босой. — А это за твою суму, договорились? Давай ее. Серениссима надела через плечо суму, сшитую из мешковины, с лямкой из веревки, и забрала у нищего его сучковатый посох с привязанным к нему ради праздника пучком цветущего дрока. — Вот теперь все. Спасибо тебе, приятель, и ступай своей дорогой, да благословят ее все святые. Свита Серениссимы молча наблюдала за этим представлением: те, что помоложе, — с изумлением¸ те, что постарше – терпеливо. — Мать Серениссима, позволено ли мне осведомиться, что вы делаете? – спросила госпожа дочь Ниета, протолкавшись наконец сквозь толпу сестер. — Я? Я с вами прощаюсь, дорогие мои. Езжайте домой, а я последую за вами на своих двоих, — и Серениссима переступила босыми ногами, которые казались неуместно чистыми на утоптанной земле. — Но матушка, — начала Ниета, — вы же не можете… — Я? Не могу? Очень даже могу! …А, совсем забыла! Серениссима вынула из волос шпильку с изумрудом, встряхнула головой, и ее волосы, совершенно седые, но блестящие, как серебро, и густые, как конская грива, упали на плечи, укрытые бурым нищенским плащом. Шпильку Серениссима воткнула в синее платье в руках у Кальи. — Вот теперь все. И глава ордена Серены уселась на землю на место нищего, который уже благоразумно скрылся из виду на тот случай, если сумасшедшая передумает. — Матушка, что происходит?! — Индигена, ты можешь объяснить сестрам, что я делаю? – Серениссима устремила острый взгляд на госпожу дочь Индигену. — Сестры, — обратилась та к спутницам, — мать Серениссима наложила на себя эптимион. Сестры в один голос ахнули. — Очень хорошо, Индигена, — кивнула Серениссима. – А теперь объясни сестрам, почему я это сделала. — Мать Серениссима полагает, что правильность принятого решения не освобождает от моральной ответственности того, кто принял это решение, — произнесла Индигена. — Отлично, дорогая! – просияла Серениссима и щелчком стряхнула с плеча насекомое. — Что ж, девочки, урок окончен, все свободны!