Второй

Отражение стояло на краю крыши Оно не двинулось с места. Не шагнуло следом. Не отвело взгляда. Оно просто стояло и смотрело вниз, туда, где темнота уже сомкнулась над телом, которое когда-то было его телом, над голосом, который когда-то был его голосом Ветер трепал волосы. Луна подсвечивала скулы. В отражении его глаз, перевёрнутых, чужих, плыли огни ночного города Оно смотрело до самого приезда скорой Синий свет разрезал темноту. Сирена, сначала далёкая, тонкая, как комариный писк, потом всё ближе, ближе, пока не заполнила собой всё пространство, не разорвала тишину на куски Отражение сделало шаг назад Ещё один И растворилось Без звука. Без следа. Без прощания . . . Трёхметровая яма Деревянный гроб. Лакированный, с блестящими ручками, которые никто никогда не будет держать. Родственники в чёрном. Плач. Сдержанный, приличный, такой, как положено. Мать держится за плечо отца. Отец смотрит в одну точку. Кто-то всхлипывает в носовой платок. Кто-то шепчет: "Молодой-то какой… Всё как должно быть Всё обычно Земля сырая, апрельская. Комья падают на крышку гроба с глухим, тяжёлым звуком. Мерно. Неумолимо. Каждый ком, как точка в конце предложения, которое нельзя переписать Абсолютно нормально Кроме полупрозрачного силуэта, который стоит в отдалении, под старым кладбищенским дубом Он смотрит на гроб. На то, как он медленно исчезает в земле. На лица, которые когда-то были знакомы, а теперь стали чужими. На руки матери, они трясутся, когда она бросает горсть земли Силуэт не плачет. Не дышит. Не чувствует холода, хотя ветер пронизывает кладбище насквозь Рядом ещё один Идентичный первому Та же полупрозрачная плоть. Те же очертания плеч, та же линия скул, тот же разрез глаз. Лишь одно отличие. Цвет. Там, где у одного левый глаз зелёный, правый голубой, у другого всё перевёрнуто. Как в зеркале. Как всегда Второй подходит ближе. Останавливается в шаге. Смотрит на того, кто наблюдает за похоронами Молчание Оно длится долго. Или не очень, на кладбище время течёт иначе, вязко, медленно, как смола Первый не оборачивается. Он всё смотрит туда, где гроб уже почти скрылся из виду. Где осталась только ровная прямоугольная яма и горка земли рядом Второй протягивает руку Берёт первого за запястье. Там, где когда-то, в другой жизни, в другой реальности, шла алая нить крови. Сейчас ничего. Только холод. Только прозрачная кожа, сквозь которую видно ветки дуба — Пойдём – говорит второй. Голоса у них теперь одинаковые. Потому что голос это то, что остаётся в теле. А тел больше нет Первый молчит. Смотрит ещё секунду. На яму. На землю. На мать, которая уже почти не держится, которую ведут под руки Потом разворачивается Идёт Они уходят вместе. Рука в руке. Силуэты растворяются в сером апрельском воздухе, становятся частью тумана, частью ветра, частью той тишины, которая накрыла кладбище после того, как замолкли последние слова . . . Никакой больше боли Никаких чувств Никакой боли Только воспоминания Тусклые. Блеклые. Как старые фотографии, которые выцвели на солнце. Как тот самый синий стакан, который когда-то казался серым. Как запах кофе и табака, который теперь остался только в памяти, тонкий, неуловимый, почти нереальный Но они останутся Навсегда в мыслях Навсегда . . . Я смотрю, как они уходят Два силуэта, две половинки одного целого, которые наконец перестали враждовать. Которые наконец просто рядом. Без борьбы. Без боли. Без этой бесконечной, выматывающей гонки за любовью, которой никогда не существовало Они идут сквозь туман, и их руки сцеплены. Впервые не в борьбе. Впервые в покое Может быть, там, куда они уходят, нет зеркал. Может быть, там нет отражений. Может быть, там они наконец станут одним целым, тем, кем должны были быть с самого начала А может быть, они останутся двумя. И это тоже хорошо Потому что даже в одиночестве вдвоём Я закрываю глаза И в темноте за веками тишина Спокойная Наконец спокойная