Hell hurt you

Том не отпустил его после удара. Напротив, он намотал на кулак растрепанные, пропитанные потом волосы Гарри, заставляя его запрокинуть голову так сильно, что в шее что-то отчетливо хрустнуло. — Ты хотел этого, — прошипел Том, и его губы коснулись окровавленной скулы Гарри. Это не был поцелуй — это было клеймо. — Ты выпрашивал это каждое чертово утро. Твой мазохизм — это не болезнь, Поттер. Это твоя единственная форма преданности мне. Гарри вскрикнул — коротко, хрипло, когда Том рывком повалил его на стол, прямо на разбросанные бумаги и осколки. Холодное дерево обжегало спину, а острый край врезался под лопатку. Но Гарри только шире распахнул глаза, ловя безумный, алый блеск в зрачках Риддла. — Да... — выдохнул Гарри, впиваясь ногтями в плечи Тома, сминая дорогую ткань рубашки. — Сделай так, чтобы я не мог вспомнить собственное имя. Оставь там только свое. Том действовал с жестокой методичностью. В его движениях не было суеты — только холодный, расчетливый садизм, смешанный с первобытным голодом. Он сорвал с Гарри одежду так, будто сдирал старую кожу. Когда его ладонь тяжело опустилась на бедро Гарри, оставляя мгновенно краснеющий след, по комнате разнесся звук, похожий на выстрел. Гарри выгнулся дугой. Боль была острой, пульсирующей, она выжигала из головы все лишние мысли, оставляя только здесь и сейчас. Его тело дрожало в мелкой лихорадке, а сознание тонуло в восторге от того, насколько Том был реальным в своей ярости. Когда Том вошел в него — резко, без подготовки, с явным намерением причинить как можно больше дискомфорта — Гарри на мгновение ослеп. Он задохнулся, впиваясь зубами в собственную губу, чтобы не закричать, но Том не позволил ему спрятаться в тишине. Он грубо вставил пальцы в рот Гарри, заставляя его захлебываться воздухом и стонами. — Смотри на меня, — приказал Том. Это был не крик, а властный шепот, который вибрировал в самом позвоночнике Гарри. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты смотришь. И Гарри смотрел. Сквозь слезы боли и неконтролируемое наслаждение он видел лицо Тома — обычно застывшую маску, которая теперь треснула. Риддл выглядел почти человечным в этом экстазе жестокости. Его движения были рваными, тяжелыми, каждый толчок отзывался в Гарри острой вспышкой, которая медленно превращалась в тягучее, темное удовольствие. Это была их высшая точка эмоционального контакта. В этом акте не было места лжи. Том не притворялся спасителем, а Гарри не притворялся героем. Они были двумя чудовищами, которые нашли друг друга в пустоте. Том наклонился ниже, прижимаясь всем телом, чувствуя, как бешено бьется сердце Гарри под его грудной клеткой. Он кусал его плечи, оставляя глубокие отметины, вдыхал запах его пота и крови, и в этот момент его садизм переплавлялся в нечто пугающе похожее на обожание. Он ненавидел то, как сильно он нуждался в этих криках Гарри. — Ты мой, — рычал Том, и его голос срывался на рычание. — Моя личная бездна. Мой вечный шрам. Гарри обхватил его ногами, притягивая еще ближе, игнорируя то, как острые края стола режут кожу. Он чувствовал каждое движение Тома внутри себя как откровение. Эта жестокость была самой честной вещью, которую он когда-либо знал. Когда наступил финал — резкий, лишающий чувств, похожий на падение с обрыва — они оба застыли, вцепившись друг в друга. Гарри содрогался, его лицо было мокрым от слез и пота, а Том тяжело дышал ему в шею, не выпуская из своих стальных объятий. В этой тишине, наступившей после бури, не было раскаяния. Только тяжелое, липкое осознание того, что они навсегда связаны этой цепью из боли и наслаждения. Том медленно отстранился, его пальцы, всё еще дрожащие, нежно — по-настоящему нежно — убрали прилипшую прядь волос со лба Гарри. — Мы повторим это вечером, Поттер, — тихо сказал Том, и в его взгляде, лишенном былой ярости, читалось что-то гораздо более опасное: абсолютное право собственности. Гарри, обессиленный и разбитый, лишь слабо улыбнулся, прикрывая глаза. Он получил свою дозу жизни. Его палач был доволен, а значит, мир снова обрел смысл.