Алфавит греха

Прошло относительно мало времени с момента распада Ордена. Для Крестоносцев же эти полгода были почти ничтожны. Но и этого хватало, чтобы горечь остальных начала постепенно таять, и те начали озираться в поисках нового смысла — без оглядки на капитана и его заместителя, но с такими неуверенными ногами, без опоры в виде этих же капитана и заместителя. Для Айвена же эти полгода были спокойны. Он нашел глухую деревню в баронстве, выкупил у лесника стареющий, но крепкий дом, в часе ходьбы от ближайшей деревни. Он требовал заботы, которую Айвен старался предоставлять неумелыми руками, что привыкли сжимать рукоять меча. И этими самыми руками он теперь сжимал рукояти инструментов и уничтожал не зловредную погань, а коварные сорняки, что настойчиво продолжали лезть и мешать его моркови и репе. Теперь самой главной его задачей являлось не нести Крест Божий, не вести за собой Орден, и не искоренять неверных или погань по приказу Божьему. Теперь ему нужно убедиться, что никто из Крестоносцев, ни за что, ни при каких обстоятельствах, не увидел, что Капитан возился в огороде, словно как какая-то бабка, и трясся над каждый желтеющим листом с искренним волнением. Ещё позорнее было бы узнай, что в сравнении, бабки справлялись гораздо лучше и огород Айвена был позорным представителем всех огородов. Кажется, эта мысль задела гордость Айвена — каждый человек (и не только) в Ордене, знал, что Капитан требовал идеала, крепкого удара мечом и твердого хвата руки, а иначе никто не выживал ни в спаррингах, ни в поле боя. И тот самый человек, требующий идеала, не смог усмирить свою землю, и показал свою несостоятельность как фермера. Но самым позорным он считал, если это зрелище обнаружит сам Лоргон. Лоргон, Воин Божий, самый безумный Крестоносец, преданный слуга Матери Погребенных, не признающий тех, кто осмелился показать пред ним слабость, был бы в полном восторге. В таком, что обязательно бы исписал подаренный Игликом блокнот сообщениями, отправлял бы ласточку каждому, кто хоть как-то был связан с Орденом Крестоносцев, и заставил бы всех летописцев, неважно, из враждующей стороны или нет, обязательно записать это в мануалы истории. Айвена передернуло. Слава Высшему, Лоргона здесь нет и не будет даже в округе ближайшие полгода. Он находился в другой части континента и светил своей персоной очень далеко, раз Айвен даже не видел его отблеска. Он молился, чтобы Лоргон оставался там хотя бы год и занимался тем, чем он обычно занимается — казнил неверных, возвращал долги и выискивал всяких жуков. Прямо как Айвен сорняки. В общем, всё было хорошо — он обосновался, в деревне Посики знать не знали кто ж он такой и не лезли, а Крестоносцы пока были в поисках себя и своего предназначения. Благодать. Которая, между прочим, должна была его насторожить ещё на третьей неделе. Зная Крестоносцев, зная Лоргона, обычно, в Ордене, когда дети ещё были малы, но со своим бременем крестов, что-то обязательно происходило. И обязательно по вине либо детей, либо Лоргона. Чаще всего происходили пожары. Увы, Айвен слишком наслаждался свободой и одиночеством, которые не ведал… сотни лет? Он точно помнил, что последние полтысячи лет всегда где-то возился с Лоргоном — в последний раз они вырастили Орден Крестоносцев. И кто знал, что не видеть Лоргона почти ежедневно и не слыхать его громкого голоса, так сильно повлияют на спокойствие и расслабление Айвена. Удивительно, что из них двоих седой в итоге Лоргон. Он почти слышал ворчание и возгласы, что это, вообще-то натуральный пепельный цвет, обозначающий изысканность и благородство. Почти. Его утра начинались очень рано — даже солнце не успевало мелькнуть на горизонте, а Айвен, слишком привыкший десятилетие вставать раньше всех, проверять и делать обходы, уже возился в огороде или как-то латал дом, который всегда требовал внимания. Изредка он обходил края, пугая хищников или даже охотясь на дичь, стараясь не использовать всех своих сил — было что-то интригующее, даже можно сказать, азартное, когда он стрелял самодельным луком и стрелами, точно не зная как именно поведет себя жертва. Дни тянулись не так долго, как он ожидал — иногда возня в огороде занимала куда больше времени, дело, казавшееся мизерным, могло скрыть в себе ржавеющие доски, которые надо было заменить, а раздел добычи лишь в одну пару рук было делом не быстрым. Вечера были понятны — пока не было войн, битв, ночного караула или слежки за болеющими детьми, дела выполнены, а ужин съеден, то Айвен рано ложился спать, наслаждаясь отсутствием обязанностей. Так что ничего удивительно, когда в один из вечеров, Айвен сидя у камина и перебирая сушеные травы, вздрогнул, ощутив то, что ощущать не должен был. Что-то покалывающее, прохладное и теплое одновременно. Это что-то появилось в воздухе, и буквы начали проявляться и светиться ярче огня в камине — эти буквы направлялись всё ниже прямо… Прямо к паху. Нет, ещё ниже. Прямо к… Руки, что мгновения назад аккуратно завязывали травы, сжались в кулаки, порвав несколько пучков, воздух резко вырвался из груди, а глаза гневно сверкнули красным. Казалось, что всё пространство вокруг Айвена стало намного плотнее, исказилось и пропиталось праведной яростью от осознания, что кто-то вывел буквы Алфавита, что кто-то, черт его дери, посмел вывести их на нем. Айвен рыкнул — кто решил, кто посмел использовать Алфавит Бога на нем?! Он встал на ноги, пальцами схватившись за край стола — под ними жалобно заскрипело дерево — готовясь начать вычерчивать буквы в ответ и поймать эту мразь, что решила себя достойной так святотатствовать над Алфавитом, что, блять, подумала, что у неё есть право вести себя так с Капитаном Ордена Крестоносцев- Ему не дало закончить мысль следующее — что-то его коснулось. Под слоями одежды, нижнего белья, прямо его голую кожу — что-то теплое и влажное медленно прошлось по кольцу сжатых мышц снизу. Айвен вздрогнул, резко схватившись за край стола, что едва не упал вместе с ним — его щеки заалели красным, а гнев ещё больше отразился на лице. Кто бы этой мразью не был, он, блять, не доживет до следующего- Язык нагло начал давить, проникая внутрь — Айвен упал на пол боком. Трава рассыпалась по полу, по его одежде, успела опасть на стул, который он зацепил ногой и тот оказался на полу вместе с ним. Айвен ощутил боль в боку и локте глухо, почти не замечая, слишком сосредоточенный на ощущениях внизу — его пальцы схватились за край ковра и потянули, а сам он часто задышал. Он знает, что это точно никто из известных ему оруженосцев — им даже не могло прийти такое в голову, чтобы унизить Капитана таким образом, и у них нет и доли идиотизма, который преследует каждого (каждого, даже Иглика) Крестоносца без исключения. Они, блять, знали, что произойдет если они попросту не понравятся Айвену — решится на такой шанс, значит возжелать ощутить Ад на Земле и сразу же- Рваный выдох вырвался из Айвена невольно — он ощутил как затвердел член и затрепетал анус, что старательно начал вбирать в себя ритмично проникающий язык. Ярость вспыхнула в нем ещё сильнее и он начал выводить первый символ, что должен был показать виновника. Не получилось — рука слишком дрожала, а сосредоточенность стремительно таяла под напором чей-то наглости и гребанной уверенности. Это не могли быть Крестоносцы, которых он вырастил — те слишком уважали его и его слово, почти никогда не ставя под сомнения. Да и что такого должно произойти, чтобы-чтобы… Айвен застонал и перевернулся на живот, лбом оперевшись о сгиб руки. Остался только один кандидат. Один, блять, единственный кандидат, что возомнил себя выше Алфавита, выше Бога, выше здравого смысла и всех писаных и неписаных законов мироздания. Кандидат, который сжёг церковь, потому что «священник оказался поганью», который использовал силу Высшего, чтобы потрахать Капитана на расстоянии. И который, судя по всему, решил, что ему дозволено такое, раз он шел сразу после Айвена. — Лоргон, — выдохнул Айвен в сгиб локтя, и это было не имя, а проклятие. Язык внутри него словно услышал имя хозяина. Он ускорился, проникая глубже, дразня, вылизывая, и Айвен почувствовал, как мышцы непроизвольно сжимаются, пытаясь удержать то, что не могло быть удержано. — Ты… — он попытался подняться, но рука соскользнула с ковра. — Ты не посмеешь… я убью тебя… Дебил, мразь, идиот, сволочь- Айвен охнул, невольно прикрыв рукой губы, когда язык достал до конца своих возможностей и начал обильно выделять слюну, снова вернувшись к внешним мышцам ануса, пройдясь по ним. Я тебя, сука, убью, только посмей появится в даже в округе- Лоргон. Лоргон, мать его, решивший, что у него есть право пользоваться Алфавитом для того, чтобы засунуть свой гребанный язык в него- Язык начал ритмично в него входить — Айвен попытался опереться локтем о пол и встать. Он медленно начал тянуть колено к себе и переносить вес на руку, но язык, последний раз сделав круг, покинул его зад. К своему стыду, Айвен разочарованно застонал, когда мышцы начали ритмично сжиматься вокруг пустоты, ища то тепло и ту заполненность. Он попробовал подняться, но не смог — его конечности дрогнули и Айвен оказался в позорном положении, с выпяченным задом и согнутыми ногами. Убьёт. Он убьёт Лоргона и никакая Богиня Смерти, никакая сила Креста, никакой Брани не смогут его воскресить или вылечить. Он опозорит Лоргона на весь континент, навсегда запечатав его рот этим самым Алфавитом, сначала рассказав о всех его неудачах, проделках, поджогах и проигрышей детям, и лишь затем о его преступлении (опустив все детали). Что-то снова коснулось его зада. Айвен замер от ощущений — это не было чем-то влажным и горячим, точно не язык. Оно обвело несколько кругов, дразняще поцарапало мышцы и начало медленно входить — он выругался, снова проклянув виновника сквозь зубы, когда палец Лоргона беспардонно влез в него в две фаланги и начал крутиться. Айвен зашипел, снова пытаясь хотя бы сесть, чтобы вывести символы, что пригвоздят Лоргона к земле на веки вечные, что поразят его самыми яркими молниями и просто напросто переломает все пальцы, а затем оторвет. Каждый. По фаланге. Не получилось — он стукнулся лбом о пол и приподнял задницу повыше, в поисках большего трения. Палец зашел до конца почти без сопротивления — Лоргон игриво начал давить на стенки мышц, в поисках той самой точки. Айвен одной рукой снова схватился за край ковра, другой пытаясь снова опереться, однако из-за резкого движения внутри него, ладонь съехала по полу, ногтями поцарапав пол. Он лежал ощущая контраст прохладного пола и жара его щёк, тяжело задышав. Лоргон продолжал двигать пальцем недолго, прежде чем добавить второй. Айвен лежал на полу, рассыпанные травы впивались в щёки, пахли горечью и землёй. Второй палец вошел до конца легко — слишком легко, и это бесило ещё больше. Его тело предавало его, принимало, раскрывалось, и он чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг невидимых пальцев, жаждя унижения, желая быть заполненными. Ему было безумно жарко. Он лежал возле камина, в одежде из плотной ткани, и мог лишь подрагивать, раззадоривая непонятно кого — то ли Лоргона, чьи пальцы продолжали надавливать на стенки, ощущать его тугость и жар, и искать такой противной, отвратительной, ужасной, самой желанной точки, почти её находя, то ли себя, невольно расставляя ноги пошире и толкаясь навстречу невидимому партнеру. Пот начал струиться по его лбу, спине, впитываясь в ткань рубахи, предэкулиант пачкал нижнее белье, а член был безумно тверд, болезненно терясь о ткань, отчаяно ища контакта. Айвен попытался снять хотя бы штаны — его дрожащие от предвкушения руки не смогли поймать завязки, а проклятия сыпались друг за другом. Кажется, некоторые выражения он не говорил веками, и этот мерзавец заставил его сделать это. Пальцы нашли простату. Айвен громко застонал, в очередной раз упав на пол и ударившись лбом, прогибаясь в спине и чувствуя, как мир сужается до одной-единственной точки — там, где пальцы Лоргона давили, гладили, сводили с ума. — Убью, — выдохнул он в рассыпанные травы. — Клянусь… убью… Пальцы не исчезли. Они двигались медленно, ритмично, и Айвен чувствовал каждое движение, каждое прикосновение к стенкам, каждое нажатие на ту точку, которая заставляла его тело выгибаться, не слушаясь приказов. Он ненавидел Лоргона. Ненавидел его за то, что тот был далеко — и здесь одновременно. За то, что использовал силу, данную им для борьбы с поганью, чтобы делать это. За то, что Айвен не мог сопротивляться. За то, что не хотел сопротивляться. Пальцы начали двигаться вширь, раздвигая стенки. Айвен сдался и принял свой позор — он перестал давить стоны, сопротивляться и позволил себе расслабиться настолько, сколько смог. — Больше, — прошептал он, и тут же проклял себя за это слово. Пальцы замерли. Айвен замер вместе с ними, чувствуя, как пульсирует пустота, как мышцы сжимаются вокруг того, что есть, требуя того, чего нет. — Не смей… — начал он, но не закончил. Третий палец вошёл медленно, и Айвен закричал — от растяжения, от полноты, от того, что его тело предавало его снова и снова. — Ты… — он попытался подняться на локтях, но руки дрожали. — Ты заплатишь… за это… Пальцы начали двигаться. Медленно, мучительно, растягивая удовольствие на бесконечность. Айвен слышал свой собственный стон, чувствовал, как сперма пульсирует в члене, не находя выхода, как капли пота падают на рассыпанные травы. — Лоргон… — это было уже не проклятие. Это было имя. Мольба. Приказ. Всё сразу. — Лоргон, Лоргон, Лоргон! Пальцы вышли. Айвен застонал от пустоты, от потери, от того, что его тело требовало наполнения, а Лоргон — этот мерзавец, этот богохульник, этот единственный человек, который мог довести его до такого — молчал. — Если ты сейчас не… — начал Айвен, но слова застряли в горле. Член вошёл одним движением. Айвен закричал. Не от боли — от того, как долго он этого ждал. От того, что Лоргон был далеко, но был здесь. От того, что Алфавит Бога, который мог двигать миры, был использован для этого — для того, чтобы трахать его на полу собственного дома. Член двигался медленно. Каждый толчок был глубоким, каждый выход — мучительным. Айвен чувствовал, как член расширяется внутри него, как пульсирует, как мышцы сжимаются вокруг него, не желая отпускать. — Я… — выдохнул Айвен, уткнувшись лицом в сгиб локтя. — Я сейчас… сейчас- Оргазм настиг его целиком — он весь затрясся, давя крики, кончая в штаны, сжимая в себе член Лоргона, не давая ему и шевельнуться, кажется сломав пару ногтей от слишком сильного давления на пол пальцами. Айвен лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как сперма пропитывает штаны, как мышцы всё ещё сжимаются вокруг члена, который не собирался исчезать. — Вышел, — прохрипел Айвен. — Сейчас же. Убьёт. Айвен его обязательно убьёт, поотрывает пальцы, сначала заставив его вымыть всю эту чертову одежду, а затем- Лоргон умудрился сделать толчок несмотря на то, как же Айвен крепко его сжал. Затем ещё один. И ещё. И ещё. Айвен в этот раз стонал более сломанным голосом, ощущая всё и сразу — волны оргазма, что накатывали на тело, приятное, живое, теплое наполнение в нем, такое же неприятное ощущение как одежда впитывала в себя его жидкости, и как снова затвердевает его член. Лоргон в этот раз был нетерпелив. Всегда нетерпеливый, вечно куда-то торопящийся — в битву, в спор. Но сейчас, сейчас он двигался внутри Айвена медленно. Так медленно, что каждый толчок ощущался как удар, как клеймо, как обещание того, что он никуда не уйдёт. Айвен лежал на боку, поджав колени к груди, и чувствовал, как член скользит в нём — глубоко, ровно, безжалостно. Руки — невидимые, но ощутимые — гладили его бёдра, сжимали ягодицы, разводили шире, давая больше доступа. — Лоргон… — имя невольно сорвалось с его губ, звуча как мольба, проклятие, требование одновременно. В доказательство, он сжал мышцы сильнее. Член ускорился. Айвен застонал, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он чувствовал, как тело предаёт его снова — член снова твердеет, несмотря на только что пережитую разрядку, мышцы сжимаются вокруг члена, не желая отпускать. Лоргон все чаще попадал в нужное место — с каждым толчком Айвен растекался по полу сильнее, пот струился быстрее, а голос становился все более хриплым от стонов и вскриков. Он был готов кончить во второй раз, бормоча под нос мешанину проклятий в адрес Лоргона, мольб быть быстрее и сильнее, и ещё какого-то бреда, что вырывался из него вместе со стонами. Кажется, Лоргон слышал его и делал ровно то, что Айвен его молил — он ускорился, подобрал идеальный угол и добавил ещё один палец. Айвен закричал на всю округу, предавшись второму оргазму за вечер — сперма стекала по бедрам, щекоча кожу и впитываясь в ткань, штаны окончательно испачкались, потемнели в паху. — Ты последняя сволочь… — пробормотал Айвен, не в силах шевельнуться. Он, черт возьми, чувствовал, как над ним насмехался Лоргон, который каким-то чудом (богохульственным, и это чудо было продлено каким-то из символов) все ещё не кончил даже от такой стимуляции. И снова начал двигаться в нем. Член Айвена предательски дернулся. В этот раз Айвен не насаживался сам, не пытался вырваться и ничего не говорил, лишь хрипло стонал, слишком погруженный в эйфорию двух оргазмов и принимал, что этот придурок ему даст. На улице темнело, угли в камине гасли, а огонь рисовал темнеющие оранжевые линии сквозь линии решетки. Он точно не знал, сколько он тут лежал и сколько прошло времени. Член внутри него не исчезал. Он двигался — медленно, неумолимо, с той настойчивостью, которая могла принадлежать только Лоргону. Айвен потерял счёт времени. Он лежал на боку, поджав колени к груди, чувствуя, как сперма засыхает на штанах, как пот остывает на спине, как мышцы внутри него сжимаются и разжимаются в такт движениям. — Ты… — голос Айвена сорвался на хрип. — Ты ещё не… Член ускорился в ответ. Айвен застонал, вцепившись пальцами в ковёр. Он чувствовал, как напряжение нарастает снова. — Кончай уже, — прошептал Айвен в рассыпанные травы. — Слышишь? Кончай. Ритм изменился. Член стал двигаться быстрее, жёстче, каждый толчок задевал простату, и Айвен чувствовал, как его собственное тело откликается — член твердеет снова, спина выгибается, руки тянутся к чему-то, за что можно ухватиться. Лоргон приближался к разрядке. Айвен чувствовал это — по тому, как член пульсировал внутри, по тому, как движения стали резче, глубже, по тому, как невидимые пальцы впились в его бёдра, удерживая на месте. — Давай, — выдохнул Айвен, и это было не проклятие, не приказ, не мольба. Это было разрешение. — Давай. Лоргон кончил с рычанием, которое Айвен услышал не ушами, но ощутил всем телом. Член дёрнулся внутри, и Айвен почувствовал, как горячая, обильная сперма заливает его, заполняет, растекается по стенкам. Он кончил следом — сам, без прикосновений, от ощущения того, как Лоргон наполняет его, как их тела становятся единым целым через сотни миль. Он лежал, чувствуя, как сперма вытекает из него, смешиваясь с потом, с остатками трав, с позором и наслаждением. Член исчез. Невидимые пальцы гладили его бедро — последний раз, прежде чем исчезнуть. Айвен лежал на полу, раскинув руки, и не мог пошевелиться. В камине догорали угли. Рассыпанные травы впивались в щёки, пахли горечью и землёй. Штаны промокли насквозь — сперма, его и чужая, пропитала ткань, остывая, становясь липкой и противной. Член пульсировал, истекая последними каплями. Внутри всё ещё было влажно, и когда он пошевелился, почувствовал, как сперма Лоргона вытекает из него, стекая по ягодицам, по бедру, на ковёр. — Убью, — прошептал он в пустоту. — Клянусь Высшим, убью. Ответа не было. Лоргон, этот богохульник, этот мерзавец, эта единственная причина, из-за которой Айвен теперь не сможет нормально ходить несколько дней, — молчал. Использовал Алфавит, трахал своего капитана на полу собственного дома, заставил кончить его несколько раз. Айвен сел. Спина заныла, ноги дрожали. Он посмотрел на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, с красными следами от пальцев, которыми он впивался в ковёр. Посмотрел на рассыпанные травы — те, что он собирал неделю, сушил, перебирал, готовил для отваров. Всё пропало. Растоптано, смешано с пылью и его собственным позором. Он встал на колени. Штаны прилипли к бёдрам, и когда он потянул их вниз, сперма потекла по ногам — горячая, густая, напоминание о том, что произошло. Айвен замер, глядя на белые дорожки, стекающие по внутренней стороне бедра. — Лоргон, — сказал он, и в голосе не было ничего, кроме усталости. — Ты ответишь за это. Он снял штаны, снял бельё, вытерся краем рубахи — той, что уже была испачкана. Пошёл к сундуку, достал чистое. Каждое движение давалось с трудом — мышцы ныли, внутри всё ещё пульсировало, и когда он наклонялся, чувствовал, как сперма вытекает снова. Он оделся медленно, тщательно, с осторожными движениями. Завязал штаны, надел свежую рубаху. Посмотрел на себя в маленькое зеркало, что висело на стене — красные глаза, влажные волосы, опухшие от впившихся в них зубов губами. — Я тебя убью, — сказал он своему отражению. — Сначала отомщу. Потом убью. Он убрал разбросанные травы. Собрал их веником, выбросил в печь. Стёр с пола пятна, которые остались от него. Поставил стул на место. Всё делал молча, механически, чувствуя, как внутри него всё ещё тепло, как мышцы сжимаются вокруг пустоты, помня наполнение. Когда с уборкой было покончено, Айвен рухнул на кровать. Не раздеваясь, не укрываясь. Просто лёг на спину, глядя в потолок, чувствуя, как тело гудит, как член ноет, как внутри всё ещё течёт чужое семя. — Пропали травы, — сказал он в тишину. — Неделя работы. К чёрту. Он закрыл глаза. И понял, что улыбается. Потому что это было хорошо. Потому что, несмотря на всё — на богохульство, на унижение, на ярость, которая всё ещё кипела в груди — это было хорошо. — Мерзавец, — прошептал Айвен, касаясь пальцами собственного живота, чувствуя, как там, внутри, ещё тепло. — Как ты вообще до этого додумался? Ответа не было. Но Айвен почему-то был уверен, что Лоргон подслушивает его. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Член отозвался тупой болью — слишком много разрядок за вечер. Внутри всё ещё пульсировало. И в этой пульсации, в этой боли, в этом позоре было что-то, что заставляло его дышать глубже, чувствовать острее, быть живым. — Отомщу, — сказал он, засыпая, — я, черт возьми, отомщу, а затем убью. Он уснул с улыбкой на губах, чувствуя, как сперма Лоргона медленно вытекает из него, оставляя на простыне влажное пятно. Утром он проснётся, выстирает бельё, соберёт новые травы, починит крыльцо, которое давно просило внимания. А потом сядет у камина, возьмёт в руки книгу — и почувствует, как буквы Алфавита начинают светиться где-то на границе его сознания. И он улыбнётся. Потому что будет знать, что Лоргон снова где-то там, на краю континента, ищет жуков, казнит неверных — и думает о нём. Как последняя сволочь. А не прошло и года после их расставания, думалось ему перед тем, как сознание окончательно его покинуло, и первым не выдержал он.