Это была не весна

В пятницу я, как обычно, зашла в кабинет за пять минут до звонка с серьезным видом, достала свой талмуд из сумки и отряхнула юбку от волос. Уже по привычке я повернула голову на камчатку. Что-то поменялось. Даша со мной поздоровалась, и я посмотрела на неё, отвлекаясь от аутсайдеров. В голове красным предупреждением горела мысль, что чего-то, вернее кого-то, не хватает. Мне показалось неправильным ещё раз поворачиваться и что-то разглядывать в конце класса, поэтому я со звонком выпрямилась и поздоровалась с Елизаветой Александровной. За те пару секунд в стоячем положении в голову пришла мысль. Резкая. Странная. Беспокойная. Райнера нет. Нет, не может быть. Показалось. С чего бы ему пропускать школу? Урок начался. Мы продолжили смотреть советскую постановку "Вишнёвого сада". А в моей голове крутились мысли. Я мельком, словно меня могли наказать или пристыдить за этот оборот, посмотрела в угол снова. Райнера действительно не было. Федя и Аронянчик сидели на месте, где сидел обычно Райнер и Алёша, последний болел уже вторую неделю. Я пыталась отвлечься, что-то умное говорила про Раневскую и Лопахина, конспектировала в тетрадь и следила за актёрами на экране. Но мой ум решил превзойти самого Цезаря и занялся двумя делами одновременно: работой на уроке и построением различных теорий. Версий о пропаже Райнера было много, и каждая тревожила, особенно после вчерашнего показательного выступления Глафиры Матвеевны. Я стала перебирать варианты от банальностей вроде: опоздал и придёт к следующему уроку, простудился и остался дома — до пугающих: не дошёл до школы — как-то у нас так не дошла до школы Гера, поскользнувшись зимой, — был освобождён из-за семейных обстоятельств или... Или сломался от непосильного груза подростка-иностранца в российской школе. Эта мысль пугала больше остальных. О, сколько раз я сама прогуливала школу, говоря матери, что плохо себя чувствую, когда не могла вынести давления класса и школы! Сколько раз я думала о побеге, о прятках в туалете во время нелюбимого урока, о переводе в другую школу. Неужели он не смог? Неужели не выдержал? За пять дней Райнер, конечно, не стал мне другом, но в нём я разглядела родственную душу. Потеря этой чистой и невинной души была равносильна отказу от привычного мировоззрения. Я слишком быстро привыкла видеть сосредоточенную светлую макушку на задней парте и слышать его немецкий акцент в русских словах. Вдруг он перевелся в другую школу подальше от неадекватных истеричек и глупых правил? Он решил забрать документы? Что если он больше не придёт? Я тряхнула головой и включилась в обсуждение характера Гаева. Вроде мир остался таким же: никто не умер, уроки по-прежнему длятся сорок минут, Чехов всё ещё написал комедию. Но стало пусто. Не физически. Отсутствие Райнера было похоже на забывание чего-то важного: всё на своих местах, но этот забытый, потерянный кусочек пазла не даёт собрать картину целиком. — Елизавета Александровна, а где Райнер? — спросила я, когда бо́льшая часть класса ушла на перемену. Я сделала это так буднично, просто, будто это ничего не значит. Но пока я ждала ответа, я переминалась с ноги на ногу, изучая спокойное выражение классной. Подумаешь, новенький после вчерашнего незабываемого опыта не пришёл в школу! Кому какое дело?! — Его мама написала, что он заболел, — ответила женщина, откладывая телефон. Я хмыкнула. Странно. Вчера он не был похож на больного? Следствие стресса? Акклиматизация? Вирусы? Всё вместе? Или это ложь, прикрытие? Я пошла дальше. Где он? Один ли? Наверное, он спит, укутавшись в одеяло и отключив все будильники. И мысли бы о нём отстали от меня, если бы Вера и Даша не принесли проверенные тетради по МХК. Я быстро отрыла свою, взглянула на аккуратно выведенную на полях пятёрку с завитками и с бесстрастным лицом сунула в сумку. Ребята расхватали свои тетрадки так же быстро, как заканчивается еда в большой семье. Одна-единственная тоненькая тетрадь осталась на столе. Минуты шли, а хозяин не объявлялся. Я, как ответственный человек, подкралась к столу и прочитала имя. "Райнер Браун. 11 А". У него был удивительно аккуратный почерк для мужчины. Прямой с педантичным наклоном вправо и ровными буквами. Он писал уверенно даже на русском. Я оглядела одноклассников — всем всё равно. Никому не было дела до чьей-то тетради. Их не касалось, и Слава Богу. "Надо взять, потом отдам" — скомандовал мозг. И я взяла, положила хрупкие листы в плотный учебник английского, чтобы не помять. Знала я, как потом пропадают такие беспризорные тетради: они чудесным образом оказываются в мусорном ведре или расчленяются на черновики для учителей; проблем потом от Глафиры Матвеевны не оберёшься. Я чувствовала ответственность за Райнера, за его тетрадь, и потому временно присвоила её себе. К двум часам дня мы закончили. Я нацепила наушники и пошла в сторону дома, по привычке проверяя чаты и сообщения. Глаза зацепились за переписку с Райнером. Его сухое и безэмоциональное "спасибо" было последним ответом, написанным ещё в начале недели, когда я отправила ему свой проект. Я зашла в чат и сразу заметила время, когда он последний раз заходил в мессенджер — в шесть утра. Видимо, он действительно спал больным сном уже больше семи часов. Я перешла дорогу и начала печатать текст. Меня успокаивал факт его оффлайн статуса, я могла написать и отправить, а потом удалить, если передумаю, а он ни о чём не узнает. Перед поворотом в свой двор я остановилась, перечитала сообщение, проверила все запятые и отправила. Я тут же закрыла приложение и небрежно положила телефон в карман пальто. Моё сердечко встрепенулось от непонятно чего. Дойдя до своего подъезда, я вспомнила, что кое-что забыла. Снова зашла в чат. Он не читал и не открывал приложение. Я снова перечитала: "Привет. Тебя не было в школе. Мне сказали, ты заболел. Я скоро пришлю тебе конспекты с уроков и напишу домашнее задание. И я взяла твою тетрадь по МХК, не забудь забрать назад". Но снизу теперь появилось короткое: "Поправляйся". Пятница была рубежным днём. Каждый раз, когда я думала о прогуле или беспрерывном сне больше семи часов, я обещала себе дожить до пятницы. Это был день, когда я приходила после уроков и с облегчением бросала рубашку в стиральную корзину, подала в объятия кровати, не боялась сбить режим, и просто бездельничала, теряя ценную молодость в телефоне. Я лежала на боку, уже одурев от бесконечного потока из соцсетей, но остановить себя было сложно. Мне просто хотелось забыться на этот вечер. Но мне пришло уведомление, что было редкостью, и я решила прервать скролинг лент с котиками и пустой мотивацией от всего добившихся и всезнающих коучей и бизнесменов. Это было сообщение от Райнера, он ответил спустя три часа после моего сообщения: — Спасибо. Сухо и коротко. Но я большего и не ждала. Я скорее для себя и своей неуёмной совести под каждым конспектом написала степень значимости этого урока, а, следовательно, важность переписания, и подробно расписала суть домашних заданий на следующую неделю. С другой стороны, я вспомнила, как я обычно отвечала на сообщения Даши Управлёвой, когда пропускала школу. В болезни все люди, кроме мамы, априори становились факторами раздражения. Вот и я не стала больше досаждать Райнеру. Свою часть я сделала, ещё и ответ получила, значит, жив и почти здоров. Выходные я провела, как проводил любой ответственный, но ленивый одиннадцатиклассник — училась, но немного. Даже недостаточно много по сравнению с тем временем, которое у меня было свободно и потрачено на бессмыслицу и развлечения. Я старалась убедить себя, что в этом нет ничего плохого: я хотя бы учусь. Но потом я вспоминала других людей и становилось непомерно стыдно перед собой и за себя. Жалость сменялась недовольством. В понедельник я встала с трудом, долго открывала слипшиеся глаза и стаскивала своё бренное тело на пол. Одеваясь в школу, я вспомнила о Райнере: придёт ли? Хотелось верить. Но всё зря. Его не было. И на следующий день, во вторник, тоже. И хоть посещаемость нашего класса была довольно высокой, его отсутствие я ощущала предельно ясно. Видно, он сильно болел, раз не появился спустя выходные и понедельник. Я добросовестно выполняла свои самовозложенные обязанности быть его связистом с внешним школьным миром и, приходя домой, первым делом отправляла конспекты. Райнер так же скупо благодарил и проваливался в небытие. Во вторник он ответил мне практически моментально после отправки, и я решила зайти чуть дальше, за школьное формальное общение: — Как ты себя чувствуешь? Я видела, он что-то печатал. Потом остановился и опять запечатал, будто он несколько раз стирал свой ответ и переписывал. Я представила его удивлённое, может, даже смущённое моим личным вопросом лицо. — Лучше. Его короткий ответ подтвердил мою догадку. Он долго перебирал варианты и по итогу оставил самый простой и лаконичный. В его стиле. — Завтра придёшь? — продолжила я. — Нет. — Тебе стоит забрать тетрадь по МХК, потому что Глафира Матвеевна трясёт домашние задания даже с больных. В ответ молчание. Я решила дополнить свои мысли: — Если ты собираешься идти в четверг, то лучше забрать тетрадь заранее. Он снова молча считывал мои сообщения. — Но раз завтра тебя не будет, может, тебе её передать? — Это неудобно, — наконец ответил он. — Тебе или мне? — Тебе. Я остановилась посреди комнаты с тренировочной сумкой, тупо смотря на экран телефона. Мне? — Мне-то несложно, — быстро написала я. — Если тебя это не смущает, я могу дойти после четырёх. Всё равно с тренировки пойду. — Я был бы благодарен. — Хорошо, напиши адрес. С теплым чувством в руках и груди я стала складывать спортивную форму в зал. Потом глянула на телефон — новое сообщение пришло. Я глупо улыбнулась и засмеялась, представляя неловкую встречу с ним. Чуть не забыв про наш договор, я положила в отдельный карман его тетрадь и в приподнятом настроении отправилась на тренировку. — Я жду у подъезда, — написала я, приглушая рок в наушниках. — Иду. Я повернулась спиной к входной двери, чтобы оглядеть двор. Обычный простой двор с кирпичными пятиэтажками в далёком от столицы городе: детская площадка с отставшей краской на конструкциях и поломанными качелями, мусорные вёдра с окурками, жвачками и сплюснутыми банками энергетиков, пара грязных машин, припаркованных у краёв площадки, унылые и серые деревья с облетающей окоченевшей листвой, замёрзшие клумбы с засохшими цветами и кустарниками и мусорный бак неподалёку, возле которого лежал большой грязный плюшевый медведь с ободранным глазом. Небо было серым пасмурным, как в самых депрессивных фильмах 2000-х годов. Ветер холодный обжигал лицо и руки, качал сухие ветки и разносил листья и мусор по дороге. Вдалеке молчаливо ходила женщина с коляской по тротуару, двое беспризорников бегали у горки и ругались слишком грязно для своих лет, явно не понимая суть сквернословия. Мужчина в простой темной куртке вылез из китайца и двинулся к подъезду. Он сморщился, когда ветер подул ему в лицо и взъерошил его непокрытые тёмные волосы, и подошёл к двери, доставая ключи. — Ты сюда? — спросил он, придерживая стальную дверь. — Не... Я подожду, — отмахнулась я, — Хотя... Я подхватила дверь и вместе с незнакомцем с простодушным лицом зашла в теплый подъезд. Мужчина мерными шагами начал подниматься по лестнице наверх, а я осталась у входа печатая Райнеру: "Я в подъезде". Сверху донёсся звук открывшейся двери и голоса. — Ты куда? Куртку хоть надень! — сказала женщина. — Ich bin bald wieder da! — поспешно ответил кто-то с хриплым, приглушённым голосом и закрыл дверь с хлопком. Я тоже стала подниматься наверх за незнакомцем, навстречу спускающемуся Райнеру. В лестничном пролете снова раздался голос того мужчины: — О, Райнер! Ты куда так летишь? Ты же болеешь... Я подняла глаза на площадку между этажами, через секунду на крашеных ступеньках показался Браун. Румяный то ли от температуры, то ли от бега по лестнице, то ли от чего-то ещё. Но под глазами тёмными впадинами образовались мешки от плохого сна. Мне показалось, будто он скинул пару килограмм за эти пару дней своей болезни. Его скулы и горбинка на носу словно стали острее, выразительнее, чётче. Волосы были ещё более взлохмаченными, чем обычно, совсем растрепавшимися в разные стороны, из-за чего он был похож на светлого ёжика. В домашней красной футболке с эмблемой какой-то иностранной команды, серых спортивных штанах и наспех надетых уличных ботинках. Он застыл на месте, одной рукой держась за перила. Видимо, он смутился от моего взгляда и всей ситуации. Я быстро сократила расстояние между нами и тоже отказалась на лестничной площадке. — Привет, — бросила я, снимая рюкзак с плеч. — Привет, — кивнул он, отходя чуть назад. — Так это к тебе, Райнер! — на весь подъезд радостно сказал мужчина. Он стоял на этаже над нами и с удовольствием смотрел на нас двоих сверху, сложив руки на перилах. — А я думал, к кому такая красавица идёт! Дела-а... — протянул незнакомец, — Ты хоть домой её позови! — добавил он и пошёл дальше. Райнер повернулся на голос моментально и, кажется, покраснел ещё сильнее. Он кидал в сторону мужчины неодобрительные взгляды и качал головой. Я тоже застыла, так и не открыв тренировочную сумку. Я смотрела вслед тому, по-детски веселящемуся от своей обескураживающей шалости незнакомцу, потом на Райнера, который недоумевал, тихо ругаясь на немецком, провёл рукой по волосам, будто приглаживал свои мысли. Я вскинула брови и сделала изумлённое лицо, поджав губы, будто набрала в рот воды, которая грозила выплеснуться из меня невинным хохотом. "Это что ещё такое? А? Красавица! Ха-ха. Что это за дядька такой? Боже! Я сейчас рассмеюсь и не смогу остановиться! Так нельзя! Бедный Райнер. Ему ещё стыднее! Господи! Ха-ха. Нет. Я не могу!" — думала я, жмурясь и втягивая носом побольше воздуха, чтобы сдержаться. Я не могла. Когда моё заглушённое ладонью хихиканье эхом разлетелось по пустому подъезду, усиливая звук и градус конфузливости, я отвернулась в сторону, выставив другую ладонь перед Брауном. — Сейчас... Извини, — выдавила я, начиная смеяться ещё больше. Губы Райнера тоже расползлись в стеснительной улыбке. Он потёр затылок, следя за моими попытками принять серьёзное выражение. Его глаза сияли не лихорадочным болезненным блеском, а весельем: каким горят глаза друзей, смеющихся от одной, понятной только им шутки. — Пойдём, — тихо, по-доброму сказал он, поднимаясь наверх. Он, видимо, решил последовать совету виновника нашего смущения. Я всё ещё под действием смешливой эйфории пошла за ним, думая, как буду рассказывать об этом конфузе тренеру из зала. Райнер открыл входную дверь и жестом пропустил вперёд. В квартире было ещё теплее, чем в подъезде не столько из-за температуры, сколько из-за количества людей. Из прихожей сразу был поворот на просторную кухню с большим круглым столом. Неизвестный до этой секунды мужчина уже ходил по дому в тапочках с кружкой чая и печеньем в руке. Женщина с тёмными каштановыми волосами, заплетёнными в небрежный пучок, готовила у плиты. Рядом с ней на стуле сидела маленькая девочка лет восьми, внешне настоящая копия мамы, и, покачивая босыми ногами, делала уроки. Когда мы замерли у входа, все трое обернулись на нас. Мужчина отпил чай, поставил на стол рядом с тетрадью дочери и мимо нас прошёл по коридору; будто ничего не произошло, он скрылся в одной из комнат. Девочка встрепенулась и совсем отвлеклась от своего занятия. Она хотела что-то сказать и уже радостно открыла рот, как к нам повернулась приятной наружности женщина. Она ухмыльнулась, бросая на нас двоих довольные взгляды, затем обратилась к девочке: — Габи, иди посмотри что-нибудь, — а затем тихо добавила, — не будем мешать. Габи юркнула со стула, шустро прошмыгнула рядом с Райнером, беззаботно хихикая, и громко поздоровалась со мной. Парень отошёл подальше от двери, не зная, как себя вести. Он избегал моего взгляда, но его нервная полу-улыбка и красные щеки выдавали его с головой. Я стояла заворажённая такой уютной атмосферой. Их дом был полон, во всех смыслах этого слова. Я загляделась на кухню, из которой доносился приятный аромат домашнего супа. Из дальней двери вышла ещё одна женщина: блондинка с уставшим лицом. И в тот миг моя картинка его семьи треснула. Я разглядывала обеих дам по переменке и пришла к выводу, что только что вышедшая женщина больше походит на Райнера. Но кем же тогда была вторая? А девочка? А мужчина? Моя догадка о родстве подтвердилась, когда она ласково посмотрела на него, подошла, пока он снимал ботинки, и быстро коснулась его лба белой рукой. — У тебя опять температура поднялась, — тихо с идеальным русским заметила она. — Nichts, — пробормотал он, выпрямляясь. Женщина переключилась на меня. Она была очень похожа на Райнера. Или он был похож на неё, я уже запуталась. Но их орехово-зелёные глаза, светлый оттенок кожи, пшеничный цвет волос и даже форма тонких губ не давали поводов для сомнений — он её сын. — Здравствуйте, — кивнула я, чувствуя, как мне становится жарко. — Здравствуй. Я опомнилась, суетливо достала то, зачем всё это затеяла, и отдала Райнеру. — Тут ещё распечатки по русскому, прорешай. У нас скоро проверочная будет. И... — наши взгляды встретились, — и, если ты в четверг не придёшь, лучше отправить домашнюю работу Глафире Матвеевне в электронном варианте, а то она... — я посмотрела на его маму. Она с отстранённым интересом наблюдала за мной и никак не реагировала на имя истеричной преподавательницы: значит, он ей не рассказал. — Ну, ты понял. Надо не дать ей шансов на придирки. — Спасибо. Да, ты права, — хрипло согласился Райнер, кивая и рассматривая листы с заданиями и свою тетрадь. Он хотел что-то ещё сказать, но появился тот дяденька и, бодро хлопнув его маму по плечу и чуть наклонившись, тихо, так что услышал весь дом, отметил: - А я смотрю, парень у тебя не промах! А? Оперативно работает, да? А ты переживала Карина! Райнер вспыхнул. Не только от злости. Он хотел возразить, зажестикулировал, но так и не смог ничего высказать, стушевавшись. Я зарылась лицом в шарф, скрывая улыбку и горячие щёки. Мы снова с ним переглянулись как на лестнице, и наши глаза так же озорно засияли. — Костя! Ну что ты прям! Хватит детей смущать! — сказала из кухни другая женщина. Карина закачала головой, устало улыбаясь на слова мужчины. — Годы идут, а ты не меняешься, Костя, — сказала она, прогоняя его в сторону кухни. Костя добротно засмеялся и вновь вернулся к своему чаю и не доеденной печеньке. Райнер прокашлялся и, сказав, что сейчас вернётся, пошёл в сторону одной из комнат. Карина на секунду остановила его, что-то спросив на ухо. Он так же тихо что-то ответил, после чего скрылся. — Катя, — обратилась его мама, подходя чуть ближе, — не хочешь поужинать с нами? Я слегка удивилась от звука своего имени. Странно было слышать мягкий голос Карины. — Ой... Я... Нет. Я не голодна. — Оставайся на чай, — подхватил Костя, отхлёбывая из кружки. — Я бы с радостью, но мне домой надо... Уроки делать, — смазано ответила я. Хоть запах стоял в квартире божественный, моя мама бы приревновала меня к чужой семье, пришлось вежливо отказываться. Вместе с Райнером выбежала Габи, она дёргала его за штанину и что-то часто спрашивала, на что он терпеливо и односложно отвечал. — Ну... Пока, — сказала я, по привычке кланяясь чуть вперёд. Как японец какой-то. — Спасибо. Пока, — произнёс он. — Ты уже уходишь? — обратилась ко мне Габи. — Ага. До свидания, — я ещё раз кивнула всем присутствующим и вышла, когда Райнер открыл дверь. Вся его семья весело попрощалась со мной.