Это была не весна

Несмотря на мои ожидания, Райнер не выздоровел к четвергу. Пришлось сидеть с Марфой на МХК без физического барьера, слушать её ничего не значащие причитания и вспоминать то тепло. К счастью Брауна, Глафира Матвеевна уже и забыла про свои слова и ту порцию унижения, которые она ему так гостеприимно выделила при всём классе. После её урока, когда я поднесла ей тетради с нашими конспектами на проверку, она поблагодарила меня и невзначай спросила: — А где тот немчик? Немчик? Надо же... Интересно, что бы Райнер на это сказал? — Болеет вроде, — быстро выдала я. — А что? — Ну я так и поняла, — Глафира Матвеевна стала рассматривать первую тетрадь из стопки. — Он мне домашнее задание прислал, — женщина сделала драматичную паузу, а потом подняла на меня суровый строгий взгляд. Моё сердце куда-то упало, но внешне я лишь сильнее нахмурила брови. — Кто-то дал ему мой номер, — добавила она. Я поняла, к чему она клонит. От этого стало не по себе. Глафира Матвеевна — женщина непредсказуемая. Хотя урок сегодня прошёл хорошо: без скандалов и криков — она в благополучном настроении. Но что же со мной будет? Я пристально смотрела, будто ожидала физического удара. — Да расслабься ты, Катя. Это даже хорошо, что ты за ним приглядываешь. Нам меньше возиться. Я опешила. Не обвинили в пособничестве — славно. Не найдя, что ответить, я вежливо попрощалась и вышла. По странной привычке от скуки я открыла мессенджер. Райнер был в сети. В половину десятого? — это прогресс. — Привет, — отправила я, ничего не ожидая. Со вторника в переписке держалось какое-то напряжение от стыда и неловкости того вечера. Я хоть и отправляла ему классные работы, всё также получала сухие ответы. Но теперь от них веяло по-другому. Не сдержанностью или физической усталостью, а... стеснением и недоговоренностью. — Привет, — пришло почти сразу же. Я сама не заметила, как улыбнулась. Но тут же прикусила губы, чтобы никто не заметил моей радости. — Ты как? — напечатала я одной рукой, украдкой смотря на школьников. Как будто произойдёт катастрофа, если кто-то увидит эту переписку. — Хорошо. — Это хорошо. Повисло электронное молчание. Я представила его, сидящего на кухне в гордом одиночестве в девять утра с телефоном в руках вместо кружки чая или таблеток. Как он переключается на птиц за окном, но в голове думает, что ответить дальше. Я сама невольно подняла глаза к окну: всё так же серо и уныло. Но теперь в эту безжизненную депрессию пришла подростковая концентрированная неловкость в общении. — А ты? — написал он. Потом поспешно добавил. — Как? — Спать хочу, — выдала я первую попавшуюся мысль. Диалог снова застыл. На пару бесконечных секунд ожидания. — Понял. Как же по-мужски это было. Я вскинула голову и беззвучно посмеялась, не привлекая внимания посторонних. По-мужски, и оттого чертовски привлекательно. Я оглянулась вокруг, желая найти хоть кого-то, с кем можно поделиться, но сразу вспомнила про подначивания и шуточки моих, горячо любимых одноклассников. Эта особенно холодная пятница могла стать худшим днём за эту неделю или месяц, а может быть, и четверть, если бы не Райнер. Но обо всём по порядку. Его появление не было сенсацией для меня, это было возвращением к привычному мироустройству. Браун будто преобразился за неделю болезни. Его взгляд смягчился, стал спокойнее, умиротворённее. Эти тоскующие печальные глаза теперь были полны решимости и уверенности. Только острые черты лица остались такими же. Он ходил по коридорам с ещё более прямой спиной и стальным взглядом. Форма сидела на нём также безупречно. Как и его гладкое приятное лицо. Райнер не позволял себе небрежности, которую некоторые парни, видимо, считали привлекающей девушек деталью. Смотреть на Аркашу с его редкими кустиками из юношеской щетины было смешно, на Райнера — отрадно. И в этом была вся разница. И всё же день покатился к чёрту на куличики с невероятной скоростью. Было ли это причиной моей усталости и изнеможения, тревогой и бесконечным самокритичным анализом, хроническим недосыпом и давлением школы, но я была в колючем настроении. Была, пока я в очередной раз не убедилась в убогости системы этого мира. Разочарование нахлынуло новой волной обречённости и пассивной агрессии. Обществознание начиналось, как обычно, тихо и мирно. Я решила пересесть подальше от экрана, так как наша с Марфой парта находилась странно близко, и это мешало мне работать: текст начинал расплываться перед глазами, из-за чего в голове появлялась неприятная тяжесть. Проблему нужно было решать. Я быстро обернулась на класс — есть свободное место сзади, возле Райнера. — Пётр Валерьевич, можно мне пересесть? Экран слишком близко, мне неудобно, — тогда я даже не думала к кому садиться, главное вернуть ясность глазам и покой мозгу. — Конечно. Я ещё раз посмотрела на свободный стул возле новенького. — Можно к тебе пересесть? — на весь класс спросила я. Райнер быстро кивнул, скорее на автомате или из вежливости, чем из благородных побуждений. Я схватила сумку и вещи и быстро передислоцировалась. Браун даже отодвинул мне стул, пока я раскладывала принадлежности. Он ничего не сказал, только задержал изучающий взгляд и вернулся к переписи определений в тетрадь. Я не выглядела, как девушка мечты, и не считала себя красавицей. Удобство и честность мне были ближе, поэтому я не красилась в школу и не скрывала тени под глазами или покраснения с неровностями на коже. А в этот паршивый день я олицетворяла сгусток тёмной энергии, которая может взорваться. Я не пыталась притвориться милой, я пыталась нормально функционировать. Райнер, видимо, почувствовал это по моему языку тела и не стал лезть. — Ребята, мне сейчас надо отойти на полчаса, вы тут сами допишите? — я подняла взгляд на наивный риторический вопрос учителя. — Кто у вас староста? Даша? Ну иди сюда. До конца презентации дойдёте, тут немного, — сказал он, освобождая место. — А что нам переписывать? — уточнила я холодным тоном. — Только определения. Всё, я пошёл. Посидите тихо. Стоило фигуре Петра Валерьевича исчезнуть за дверью, как начался шёпот. Сначала тихие редкие переговоры, то в одной части класса, то в другой, как вспышки, потом появились смешки и хихиканье, которое быстро переросло в гомон назойливых мух. Столько приглушённых голосов зашумели одновременно, что мой мозг не мог это игнорировать. Я ловила обрывки фраз, сплетен и хохот. Даша, сидя в кресле учителя, пыталась призвать к тишине, но тщетно. Её никто не слышал, не слушал и не хотел слушать. У неё не было авторитета и власти над нами из-за собственной неисправимой репутации фальшивого человека. Очередные звуки недовольства отвлекли меня, когда Даша перелистнула на следующий слайд, а болтающие ребята не успели ничего записать. — Эй! Даша, верни! — крикнул кучерявый Альберт сзади. — Я не успел! — поддакивали его друзья. Аронян с глупой кривой улыбкой наблюдал за парнями. — Да, верни! — противно гогоча, бросил Исмаил. Я посмотрела на Райнера, который, как и я, давно уже всё списал с экрана, потом на других: все ответственные ребята были без дела. — Даша, давай дальше, — громко сказала я. Управлёва послушно переключила слайд. — Э-э-э-э! — завыли дикари. Даша вернула предыдущий. — Ребята, сфотайте на телефон, и пойдём дальше, — опять вмешалась я. Марфа, моя соседка, попросила притормозить, а потом как ни в чём не бывало тихо обратилась к старосте с какой-то своей, не имеющей отношения к уроку мыслью. — Пиши давай, — приказала я. Соседка прищурила глаза, её рука зависла в воздухе. Она с вызовом повернулась назад ко мне и стала смотреть на меня с раздражением перебитого человека. — Куда ты торопишься? — недовольно фыркнула Марфа. — Подождать нельзя? — Пока ты болтаешь ни о чём, давно могла сфотографировать или переписать всё, что надо, — сухо ответила я. Девочка была оскорблена и назло мне ничего не писала в тетрадь. Я отвела от неё взгляд. Меня бесила эта безответственность: нам дали чёткую задачу, которую эти лентяи даже не восприняли на слух. Почему же у них это не укладывалось в голове? — Ты сфотала? — без нежностей и заботы спросила я, сжимая ручку в кулаке. — Значит, идём дальше, — мой голос зазвенел от холодности. Все на пару секунд заткнули рты, удивившись моему громкому грубому, но не кричащему голосу. Однако, этого было недостаточно для этих обезумевших будущих взрослых, которые осознанно проигнорировали просьбу Петра Валерьевича о тишине. Староста молча послушалась меня. Я снова переключилась на текст и определения по экономике, пока мои ровесники шумели, как стадо диких животных в брачный период. Только непонятно было, кого они пытались привлечь своими криками. Разве что они действовало на мои, и без того расстроенные нервы. В такие моменты я думала о потерянном поколении, на ум приходили строчки Лермонтова из "Думы". Я испытывала стыд за всех этих жалких, безответственных, недисциплинированных людей, которые должны были быть надеждой, опорой, примером. Нет, наш класс не был примерным. Он был гнилым. А меня считали злой и пессимистичной за такое определение. Я просто не скрывала своего отвращения к этим человекоподобным существам без капли серого вещества в голове. Их скверное поведение образовало душный комок в кабинете. Он прилип к моему лицу, зля меня, терзая мой разум и сердце. "Боги! Заткнитесь наконец! Почему нельзя просто помолчать?! Вы не дети больше! Хватит так себя вести! Глупые. Глупые идиоты. Я ненавижу вас. Каждого, кто смотрит на меня с презрением. Я презираю вашу незрелость втрое сильнее! Когда вы уже повзрослеете? Сколько уже можно?" — я накрыла голову руками и положила её на парту. Тихая ярость шептала в моей голове ужасные слова, отдаваясь эхом в виски. "Я не такая... Откуда столько злобы?" — пищал тонкий голос надежды. Это невозможно было выносить, я молилась о скором приходе учителя или конце этого проклятого урока, иначе гарантировать безопасность своим одноклассникам я не могла. Мальчики успешно продавили старосту, заставив её подчиниться их воле. Мы больше ничего не писали, потому что никто больше не листал презентацию. Даша радостная вернулась за свою парту, щебеча с Верой. Альберт поднялся с места и вместе с Димой, светлым большегубым борцом, стал кидать пенал Андрея через весь класс. Группа курильщиков совсем без угрызений совести в голос смеялись. Полотенчики во главе с умной Лизой бурно обсуждали свои планы на выходные. Меня раздражали все: те, что шумели, и те, что безвольно приняли это как норму. Бездействие порождало хаос. Но я одна не могла с этим справиться без потери рассудка. Я тихо застонала и едва слышно сама для себя сказала: — Что за клоуны?.. Это просто цирк уродов какой-то. Райнер глухо хмыкнул, покачал головой, то ли соглашаясь с диагнозом, то ли осуждая мою грубость, и отложил ручку — писать больше было нечего. Я повернула голову к нему, мои короткие тёмные волосы рассыпались по лицу, оставляя узкие щели, чтобы наблюдать за новеньким. — У вас было также? — устало спросила я. — Нет. У нас такого не было, — он следил за летающим по классу пеналом. — Совсем?.. Надо же... Повезло. Иногда мне кажется, что я родилась не в том месте. Это так странно. Его ореховые глаза медленно перевелись на меня, они забегали по прядям моих волос, небрежно спустившихся на глаза, рукам, накрывшим голову, чуть сгорбленным плечам и натянутой на них белой рубашке. Я тоже смотрела на него. В утреннем редком октябрьском свете, пробивавшемся через жалюзи, его ресницы блестели. На каждой отдельной тонкой полосочке я разглядывала блики от солнца. А волосы? Они тоже сияли отдельными прядками. Я будто смотрела на идеально сделанную фотографию с моделью. Только это была жизнь, а он — обычным парнем со светлыми волосами. Мне захотелось прикоснуться, чтобы убедиться в действительности происходящего, чтобы взорвать свои тактильные рецепторы ощущением тонких волос под своими подушечками пальцев. Но мои руки медленно сползли с головы и стали подушкой для неё. Я обхватила свои запястья, чувствуя ускоренный ритм. Остаться бы здесь навсегда. Даже если он не мой. Просто смотреть на его, засвеченный мягкими лучами утра строгий профиль. На лёгкую горбинку на переносице, четкость линий челюсти, кадык и аккуратные губы. Да... Навсегда... — Ein unglücklicher oder glücklicher Mensch macht nur seine Gedanken, nicht... die äußeren Umstände, — с нежной тихой грустно-философичной поэтичностью сказал Райнер, откидываясь на спинку стула и расправляя плечи. Я замерла, впервые услышав целую фразу на чистом немецком. Райнер продолжил смотреть на окружающий нас хаос, но с невероятным слоновьим спокойствием, словно он был отгорожен от этого бушующего мира невидимым куполом. И сейчас, сказав это, что-то совершенно непонятное мне, он расширил этот купол для меня. — Что это значит? — с скромным интересом уточнила я, отрываясь от парты. Я снова села, повернувшись полубоком к нему, чтобы лучше слышать его размеренный, умиротворяющий голос: — Это значит... Человека делают счастливым или несчастливым... только его мысли, а не... внешние обстоятельства, — он махнул рукой, указывая на класс. — Очень... справедливо. Кто это сказал? — Friedrich Nietzsche, — ответил Браун по-немецки. — Ницше, значит... Моё сердце, страдающее от шума, несправедливости и бесчестия все эти мучительные минуты, вдруг успокоилось. Тревоги за людей, не подчиняющихся моей воли и власти, отступили. Всего из-за одной фразы. Из-за одного человека. Я увидела в Райнере другого человека. Он больше не был моим одноклассником, к которому я испытывала сестринское сочувствие по общему несчастью, он был взрослым. Самым настоящим взрослым. Со штилем в голове. И вот, что в нём появилось после недели отсутствия. — Ты меня заразил, — я глядела в единственное открытое окно сквозь всё сумасшествие. На мирные облака, на голубое небо, невидимое до сих пор, на оставшиеся листочки на деревьях. Он испуганно удивился моим словам, вскинув брови. Он подумал про свою болезнь, нашу встречу на лестнице. В его глазах мелькнули тревога и немедленное извинение. — Своим спокойствием... — добавила я. Тихо. Уязвимо. Мне не хотелось притворяться. Хотелось покоя. — Спасибо.