Это была не весна

В зал я попала совершенно случайно. Моя мама записала меня к тренеру для исправления осанки ещё в конце девятого класса. С тех пор тренировки для ровной спины превратились в исцеление души и тела. Не было ни одной пропущенной без веской причины тренировки. Я шла на тренировку, вернувшись со своей первой и последней вписки, которую я отчасти проспала. Я бежала в зал после олимпиады по литературе, не успевая даже перекусить. Я шла в метель, сорокоградусный мороз, ливень и сильный ветер, под палящим солнцем и в утреннюю прохладу. Я отказывалась от разных планов только по одной причине — зал. Это стало спасением. Грустная, усталая, злая, весёлая, задумчивая — всё становилось неважно. Это была нестандартная терапия: физическая разгрузка от назойливых мыслей и болтовня с тренером, чтобы высказать всё хоть кому-то. Сила стала приходить постепенно, практически незаметно. Она придавала уверенности и независимости. Пока мои одноклассницы не носили в школу учебники, потому что "тяжело", и надеялись их выпросить у сердобольных и безотказных, я носила полный комплект, а иногда и больше, докладывая ещё какую-нибудь книжицу. Эти же одноклассницы по-доброму шутили над моим новым увлечением, пока я не начала равняться с некоторыми парнями по силе. Я не была сверхчеловеком или чудо-женщиной — давайте без романтизации. Я просто была единственной девушкой в классе, которая начала вкладывать в себя инвестиции. К одиннадцатому классу все знали, что я обладала чем-то неподвластным многим девочкам, не раскрывшим свой потенциал — силой. Елизавета Александровна мягко шутила, говоря, что я могу прогонять всех недобросовестных участников олимпиад насильно. С парнями из класса мы пересеклись однажды случайно. А потом они стали приходить в те же дни и время, когда у меня стояли тренировки. Мы стали шутить друг над другом, рассказывать смешные истории из качалки, делиться недовольством своего несовершенного тела и соревноваться в весах. Я знала, эту гонку мне не выиграть, но я могла составить призрачную конкуренцию. Я стала их хвалить за успехи, теша их самолюбие. Мы перекидывались парой фраз на переменах и здоровались заново в тренажёрном зале, будто мира за его стенами не существует. Прямо как в "Бойцовском клубе". Свой мир... — Ну и я физику говорю: "А у нас света нет! Камеры не работают!", — я разразилась смехом, вытирая лицо полотенцем. Сударь (так прозвал Коля моего тренера из-за бороды и банданы на лбу, из-за чего он напоминал одного блогера) широко заулыбался, потом поднял блин у сунул мне в руки: — Давай, ещё один подход. Я подчинилась: упёрлась ногами в платформу, положила таз на подушки, взяла блин и начала качать спину. — ...Пятнадцать, — досчитал тренер, — Ставь блин. Я выпрямилась. К лицу прилила краска. Хорошая, яркая. Значит, поработала на славу. Я поправила футболку и волосы, которые сбились вперёд. — Ну и что было дальше? — А дальше? Ничего, — ответила я и пожала плечами. К нам, снимая наушник, подошёл Коля. Лицо его было серьезным. Он пожал руку моему тренеру и тихо сказал мне "привет". Я взаимно кивнула. — Один есть. А где второй? — шутливо спросила я воздух, оглядывая зал. — А вон и Сайжин. А Толя, видимо, ленится. Сударь молчаливо покачал головой, затем снова дал мне блин. Ещё один подход. — Уходим? — Ага. — А куда? — Катя, ну что ты спрашиваешь? Ты же знаешь, ответ всегда один– — Страдать. Да, помню, — договорила я, удовлетворённо улыбаясь. Пока мы шли в другой конец зала, к кардиозоне, я смотрела на свои отражения в зеркалах. Почему-то именно здесь я нравилась себе больше всего. А ведь это был парадокс: потная, мокрая, уставшая, с растрёпанными волосами, пятнами на футболке и мозолистыми руками я казалась себе красивой, привлекательной, симпатичной. Я могла поймать взгляд мужчины на себе и обрадоваться. Здесь я хоть что-то значила, имела вес. Во всех смыслах этого слова. — Ничего себе, — удивилась я. — Что? — Сударь не обернулся, лишь продолжал уверенный путь к тренажёру. — Мне кажется? Нет, не кажется... — рассуждала я вслух, всматриваясь в фигуру на беговой дорожке. — Там ещё один мой одноклассник, — объяснила я тренеру. Он хмыкнул и остановился у гравитрона. Затем повернулся и оглядел бегущих людей. — Который? — Вон тот. Блондин, — нервно смеясь, кивнула я. — Надо же... Пришёл. Точно Райнер. Сомнений не оставалось, его широкую спину я узнала бы с лёгкостью. Да и его сосредоточенное лицо сложно было перепутать. Он был занят лишь бегом и тем, что играло в его наушниках. Его ноги в чёрных простых шортах двигались динамично и ритмично, как у отлаженного механизма. Руки, согнутые в локте, следовали за ногами с тем же темпом. На его серой, большеватой даже для него футболке ложились тени, из-за чего скромный силуэт мышц проступал. Видимо, я пялилась на парня слишком долго, что тренер, похлопал по моему предплечью, отвлекая. — Он в воскресенье купил абонемент. Романыч говорил, что он пауэрлифтингом занимался, — серьезным тоном доложил тренер, поглаживая свою бородку. — Ну, по нему видно. Трапеции хорошо проработаны. И ноги, вон, крепкие. Я слушала или, вернее, впитывала поток информации, не отрывая глаз от теней на его спине, блестящих в свете тонких светлых волосков на его ногах, лёгкой испарины на лбу. Я видела его лицо через отражение в зеркале, но он меня не замечал. — Хочешь, похвастаемся? — игриво улыбаясь и разворачиваясь обратно в зону силовых тренажеров, спросил Сударь. Это был риторический вопрос. Приходя сюда к тренеру, мою волю забирали на час, делая из меня послушного и сильного раба на галерах. — Что? Нет-нет! — резко высоким голосом запротестовала я, убегая за тренером. — Да-да, Катя. Идём. — Куда-а? — мои губы расплылись в нервозной, предвкушающей что-то ужасно неловкое и веселое. Мужчина подвёл меня к одной из силовых рам и ритуально спокойно начал вешать пятикилограммовые блины. — Что мы будем делать? — взмолилась я. — То, что у тебя очень хорошо получается, — он сделал драматичную паузу, со звоном толкая блин до ограничителя, — румынскую тягу. — Мне вовсе не нужно перед ним хвастаться, — буркнула я, протирая руки полотенцем. — Зато ноги качать нужно. — Он даже не здесь. Он ведь бегает! — парировала я, указывая рукой в сторону парня. — Да. Но когда он закончит, ты как раз разогреешься и возьмёшь вес побольше, — спокойно отвечал тренер, подзывая меня к грифу. — А если он сюда не придет? — с вызовом спросила я, ища дыры в его логике. — Придёт. Ладно, делай. Двенадцать раз для начала. Помнишь технику? Я кивнула, ещё раз протёрла вечно потеющие ладошки о светло-серые мешковатые штаны и, присев, аккуратно подняла штангу. Тридцать килограмм было мало. И первые подход дался легко. Я даже не вспотела. Пока я отдыхала и глядела на Брауна, что постепенно замедлял бег, тренер менял блины: пятерки на десятки. — Помните, я говорила про новенького из Германии? — сказала я, возвращаясь к стойке. — Это он. Сударь многозначительно замычал, а потом пошутил: — На австрийцев потянуло, а? Я смущённо засмеялась, отмахиваясь руками и краснея щеками. — Не-е-ет! Вообще не тянуло! — протяжно завопила я. Тренер мягко засмеялся, жестом говоря: приступай. Румынская тяга мне действительно давалась хорошо. Может, даже слишком. Я не всегда трезво понимала, насколько значимы мои успехи в весах. Если бы не проходящие мимо женщины-кнопочки, которые говорили "какая сильная!", я бы не гордилась. У меня не было разграничений: это здорово, а это нет. Всё, что было больше моего собственного веса, меня восхищало. Всё остальное — требовало доработки. Я сделала последний повтор второго подхода, подошла к стойке грузными шагами и поставила штангу на место. Раздался робкий звон металла, а я, шумно выдохнув, пошла к скамье для пресса, чтобы отпить воды. Но не тут-то было! Райнер стоял на проходе. И, видимо, долго стоял, раз его строгое выражение лица я не могла разобрать. — Привет, — тихо сказала я. — Привет, — твердо отозвался он. Будто до этого в школе ничего не было. Ну, конечно! Зал — это свой, отдельный мир. Никто здесь не спрашивает друг друга, почему ты пришёл: у каждого свои причины. Но, входя в клуб, ты становился молчаливым членом большой и сильной семьи. В голове пронеслось только одна мысль: мы узнали друг друга. Здесь. Интересно, как мы будем смотреть друг на друга в школе? Иначе я уже вряд ли смогу воспринимать Райнера. — Ну что, Катя, добавляем? — вмешался Сударь, уже меняя блины на пятнадцать килограмм. Я машинально качнула головой, следя за серой спиной Райнера, который пошёл к зоне свободных весов, оставив своё полотенце и бутылку на подоконнике неподалёку. — А можно мне петли? — скромно попросила я, изображая самое невинное существо на планете. Сударь исчез на секунду, потом довольный с черными петлями в руках вернулся и, подмигнув, сказал: — Жмёт парень неплохо. И грудина хорошо развита. Я приняла к сведению. Будто у меня был какой-то другой выбор! Конечно, нет. И я не понимала, с какой целью тренер мне это говорит. Просто делится наблюдениями, дразнит меня или расхваливает его, как сваха? К тому моменту, как я привязалась к штанге петлями и в третий раз подняла штангу, сзади справа мелькнула большая тень и замерла у окна. Догадаться было нетрудно, кто это был. Но отвлекаться было нельзя и даже опасно: всё-таки пятьдесят килограмм — не шутки. Мышцы ног и спины начали работу. На самом деле заработали и напряглись. Я почувствовала прилив энергии, поверила, что могу взять больше. Поставив снаряд, я тут же обратилась к своему молчаливому зрителю. Он с учёным видом смотрел на веса, скрестив руки на груди. Я ждала, когда он посмотрит на меня и покажет хоть какую-то реакцию. Но он лишь развернулся и пошёл к своим гантелям. "И всё? А где... хоть что-нибудь?" — подумала я. С другой стороны, не для него всё это делалось, а для себя. Да и что я ожидала — что он упадет мне в ноги и будет хвалить? Ну глупость же! Тренер тем временем принес два крохотных блина по два с половиной килограмма. — Смотрел, — будто слыша мои мысли, подтвердил он. — Щас отдохни. Вернётся — начнём. Я фыркнула в полотенце. Что-то забавное и в то же время сложное происходило между мной и новеньким здесь. А Сударь с большим удовольствием принимал в этом непосредственное участие. И мне оставалось лишь гадать, отблагодарить его за эту непрошенную демонстрацию или попросить больше никогда такое не проворачивать. — Знаете... Я недавно услышала одну речь на немецком и шутку придумала, — задумчиво произнесла я, смотря на свои вытянувшиеся коленки на штанах. — Любая мотивационная речь на немецком звучит, как... — я улыбнулась и сделала жест рукой, ища нужное выражение. Сударь быстро смекнул и разразился басистым смехом, что другие тренеры пооборачивались на нас. Райнер к этому моменту снова вернулся на точку отдыха, прислонившись бедрами к пластику подоконника. Он ждал шоу. Значит — будет. Ведь ещё Фредди Меркьюри пел: "The Show must go on!". Я снова натянула петли, чтобы штанга не вывалилась из рук, расправила плечи и подняла плавным рывком штангу. — Финальный подход, — огласил тренер. Кивок, стойка и наклон. В каждом движении я видела собственную мощь. А теперь у окна появился немой наблюдатель. Хотя о нём я почти не думала во время подхода. Нужно было держать слишком много вещей: спину, колени, плечи, таз. — Восемь, молодец. Ставь, — скомандовал тренер. — Пятьдесят пять — неплохо, — продолжил он, разбирая штангу. — Почти собственный вес... — то ли восхищаясь, то ли разочаровываясь отметила я. — Ещё пять надо... — Ну в другой раз. Райнер смотрел спокойно. Но когда наши глаза встретились, он слабо покивал головой, оценивая меня, вес и технику. А потом сделал это лицо. Лицо человека, который признал силу другого. Такое же, как в том фильме со Шварценеггером: суровое, но оказывающее уважение. Но мой триумф длился недолго. Сударь взял меня за локоть и повёл обратно к гравитрону. — Ну, впечатление мы на него произвели, пора и поработать.