Это была не весна

Этот вторник был необычным. Хотя бы потому, что в нашей школе резко отключили свет на несколько часов. Мы даже не успели приняться за работу, как в комнате потемнело. Благо, за окном ещё октябрь, и уже светало. Елизавета Александровна раздала нам распечатки и при тусклом, мягком утреннем свете мы отрабатывали задание номер семнадцать. Звонок не работал, поэтому по школе ходили ребята из школьного парламента и гремели колокольчиками, которые, казалось, не доставали с последнего отключения света. Я, как всегда, задержалась почесать языком с классной руководительницей и решить между профсоюзом вопрос об этой субботе. — Давайте отдохнем, — сказала учительница, — А я дела свои подразгребу. Мы кивнули, взяли задания на дом и разошлись. Райнер только вышел из кабинета, я, догоняя, вылетела за ним. Не знаю зачем. Просто так? Захотелось мне. И всё тут. — Райнер? — окликнула я его. Мы поравнялись и пошли вдоль коридора, — я тут подумала... Ты в эту субботу свободен? Раз у меня особо дел нет. Ну, кроме долгов, — саркастично быстро добавила я. — Можем заняться твоим проектом пораньше. Он посмотрел в потолок, вспоминая своё расписание. — Вечером. У меня... домашние дела. — Да. Хорошо. Вечером, — я достала телефон и черкнула в заметках нашу договоренность. — Спишемся по вре– Рядом прошёл парень с колокольчиком. И, боже, если бы я только могла засунуть ему этот кусок металла в одно место... Это был отвратный звук старого, звонкого до ужаса колокольчика. Я машинально закрыла уши, несмотря на телефон в руке, и сморщилась, прикрыв глаз. Слишком близко. Слишком громко. И этот... дурак как назло замер на месте и тряс своей рукой, издавая противный, чересчур громкий звон. Я заторопилась к лестнице, чтобы избежать этих звуков горе музыканта, придуманных как пытка в аду. Райнеру тоже было не по душе, но он рыцарски пропустил меня вперёд в узком проходе на лестницу. — Напишешь позже время, ладно? — наконец договорила я, останавливаясь на одной из ступенек и открывая уши. — Дурацкий колокольчик... Будто специально искали самый ужасный, чтобы убить мой слух! — ругнулась я, когда звон отдалился. Райнер изумился, посмотрел вслед парню с оружием массового поражения, потом на меня. — Да... unangenehm, — согласился он, потом добавил на русском, — неприятно. — Вот. И я об этом. Только нам на физику пора. А то будем потом стоять и впитывать все шуточки Олега Александровича, — я быстрыми шагами спустилась и юркнула в кабинет. Нам повезло, что наше микро-опоздание не получило особо тяжких последствий. Мы сунули телефоны в коробку и заняли свои места. Олег Александрович начал лекцию в полутемном кабинете без презентации. Он повесил плакат с формулами и схемами, но мне это мало о чём говорило. В физике я была профаном. Учитель расхаживал по помосту, отчего линолеум жалобно скрипел. Я, честно, пыталась слушать, вникать, но без толку! Олег Александрович снова попросил поднять руки тех, кто сдает физику на ЕГЭ, чтобы в очередной раз начать свою тираду: — Двенадцать человек! Это почти половина класса! — Треть, — тихо поправила я, подперев голову рукой. — Да, треть. Много! — он посмотрел на компанию орлов, — Тихон, может ты не будешь сдавать физику? — парень отрицательно покачал головой. — А ты, Дима? Вот нужна вам эта физика! Вы же, ребята, ничего не знаете! Какая вам физика? — мужчина отвернулся, собираясь с мыслями. — Треть класса! У вас очень низкий уровень, — мотал он головой. — Так это же не ваша ответственность, Олег Александрович. Чего вы беспокоитесь? — спросила я. — Да. Не моя. Пожалуй, — немного тише согласился он. Потом набрал воздух и продолжил, как оратор, — но вернёмся к нашей теме. Что такое ток?.. Я слушала, визуализировала, но узор на парте был почему-то интереснее. Я лишь слегка сжималась, когда учитель задавал очередной вопрос, молясь, чтобы он не адресовывался мне. И вот его вопрос повис в воздухе. Аня, Толя и Коля — главные физики класса оставались немы. — А давайте спросим скучающего блондина на задней парте. Моё сердце упало. Блондинов в классе было немного. Особенно сидящих сзади. — Да, ты. Вставай. Ты меня слушал? Я резко повернулась: действительно, Райнер поднялся с места. Он не выглядел растерянным, скорее раздраженным, что его отвлекли от важных размышлений. — Слушал, — негромко, но разборчиво ответил он. — Да? А я что-то не заметил. О чём мы говорили? — насмешливо улыбнулся физик, вставая в позу довольного надзирателя. Я следила за перепалкой и Райнером — хотя скорее за Райнером — как не следят за самым важным событием века. Браун выдохнул: — Вы говорили о... Наши глаза встретились. Потом два янтаря отскочили к доске и портретам выдающихся учёных на стене. — Ну? — поторопил Олег Александрович. В ответ тишина. Я знала, что Райнер понимал физику лучше всех ребят в классе. Я видела это по его глазам. Но что-то ему мешало, и я не могла этого понять. "Боже... Только не молчи, Райнер. Говори! Хоть что-нибудь. Это лучше, чем ничего. Ты же знаешь!" — думала я, всё ещё повернувшись на стуле на 180 градусов. А потом дошло. Дело не в физике. Эта дисциплина давалась ему легко, как полет птицам. Это было для него естественно. Но вот... русский — не особо. Новенький хорошо говорил относительно иностранца, а его акцент почти не мешался. Но это были лишь бытовые мелкие ситуации, а не определения, законы и формулы. — Ты меня не слушал, — с разочарованием и кривой улыбкой утвердил Олег Александрович. — Слушал. — А вот и нет. — Я– Начал было Браун, но мужчина прервал его: — Ты поспорить хочешь? Давай посмотрим на записи с камер, — он указал на одну в углу, — там будет видно твоё отрешённое выражение лица. Хочешь посмотрим? — А у вас камеры не работают, — быстро вмешалась я, смеясь с абсурдности ситуации, — в школе света нет. Они не пишут. В классе раздался хохот. И физик, и Даша, и я, и остальные ребята — все засмеялись. Староста фыркнула неуместной шуткой, Марфа прошептала что-то, Вера взорвалась сильнее остальных. — Так, — театрально строго топнул ногой мужчина, — ты за меня или за него? Всю малину испортила. Я улыбнулась. Действительно, испортила коварный замысел. Повезло, что физик был в хорошем настроении, и его праведный гнев не перебросился на меня. Зато я почувствовала такую радость от своего молниеносного ответа. Будто я Шерлок, который гениально раскрыл преступление к самой развязке. — Я за правду, — тихо ответила я, хоть его вопрос и был риторическим. Вспомнилось лицо актера из фильма "Брат". Хотя я никогда не видела этот фильм полностью, ассоциация произошла мгновенно. Темноволосый мужчина в молочном свитере с разбитой губой и рассеченной бровью. — Не проиграешь с тобой в покер, Катя, — пошутил Олег Александрович. Но вернулся к Райнеру, — ну? Так докажи, что ты слушал. Райнер ведь? Новенький кивнул, прокашлялся и снова спокойно заговорил своим глубоким голосом. — Я слушал, — он зажмурился, собираясь с силами. — Вы говорили о... über die Energie des Magnetfeldes des Stroms gesprochen. Класс замер. Физик тоже. Серьёзное лицо парня залила лёгкая дымка смущения. Теперь его немецкий баритон стал не только моим достоянием, но и всего класса. Только вот я делиться прелестями не люблю, как Голлум из "Хоббита". — Так... — прервал тишину учитель. Он был в лёгком недоумении. По схожим звучаниям слов было ясно, что Браун действительно слушал. — Ладно. Садись. В конце класса скрипнул стул. Я всё ещё наблюдала за ним. Райнер склонил голову над партой, но по краям скул, открытых моему взору, было заметно, что он покраснел. Слабо, едва-едва. Он умыл лицо рукой с выражением великого сожаления за свою глупость, что-то беззвучно бурча себе под нос, как если бы перед ним стоял провинившийся подчинённый. Пальцы другой руки с напряжением сгибались и разгибались. Я отвернулась — дальше смотреть на него было неэтично. А Олег Александрович уже нашел себе другую жертву. "Твоё отрешённое выражение лица..." — вспомнились слова. О чём же он думал? Или так показалось только нашему придире? А голос, несмотря ни на что, звучал замечательно. Всегда. Воспринимать Райнера без его грубоватого немецкого акцента уже просто было невозможно. Он... был неотделим. Как я без своих глупых самоироничных шуточек. Только ему этот голос шёл. А мне не очень. Под конец урока наконец-то включили свет, и по школе больше не бегали дети с противными колокольчиками. Класс хлынул в коридор со звонком. Олег Александрович, присевший за компьютер поставить оценки, выглянул из-за монитора и подозвал Брауна. Я оставалась за своей первой партой и слышала весь их разговор. И, признаться честно, не скрывала своей вовлечённости не в своё дело. — Райнер, за этот урок я тебе ничего не поставлю, так уж и быть, — сказал мужчина, когда новенький приблизился. — Но в следующий раз отвечай на русском. Ты больше не в Германии. Ауч! Это было... жестоко. Ну да, для нашего физика это всего лишь слова, а для Райнера? Легко сказать! "Ты больше не в Германии!" Будто Олег Александрович сам не знает, что значит быть неместным. Мог бы и посочувствовать! Хотя в его холодных, как Северно-Ледовитый океан, глазах читалось отдалённое взрослое понимание. Я это видела: когда-то Олег Александрович тоже был чужаком здесь. И его слова теперь воспринимались, как вынужденная жёсткость, которая по задумке должна сделать Брауна сильнее. Метнув на меня свои морские глаза, физик поспешно вышел. Из-за двери сразу послышался его строгий громкий голос: только вышел, а уже кого-то отчитывает. — Райнер... — я оторвала задницу со стула, чтобы поравняться с ним. Он обернулся. Над переносицей образовалась складка. Он стоял довольно близко, и из-за ощутимой разницы в росте, мне казалось, что он нависал надо мной. Чувствовалось это мощно и... угрожающе. Так же ощущаются громадные горы, когда стоишь у их подножия — величественные, холодные, недоступные и тем более притягательные для альпинистов. — Was? — грубо, почти рыча спросил он. Действительно. Что? Кажется, я недооценила степень его боли в данную секунду. Я опешила. Отступила бы, но сзади была только парта, а в узкий проход — не вариант. Страх мелькнул в голове, как тревожный звоночек, и тело непроизвольно напряглось. — Ты... молодец. Тишина. Потом... ...внутри него что-то щёлкнуло. Медовые глаза смотрели в мои. Сначала — проверяя, потом — изучая. Складка между бровями плавно распрямилась. На лице проступил тот же румянец, что и на уроке, но невиннее, нежнее. Как зимний пастельный мягкий закат, укутанный пушистыми облаками. А вместе с ним и тот Райнер, который садился перед Габи на колени, и тот, что неловко смеялся в подъезде. — Это было круто, — слетело с моего языка. Что именно? Его голос? Его смелость перечить учителю и стоять на своём? Его немецкий? Его сдержанность? Его знания физики? Всё. Его взгляд смягчился ещё больше, плечи чуть опустились. Он тяжело выдохнул, будто камень с души сбросил, и его дыхание коснулось моих щёк. — Danke, — почти усмехаясь моему детскому восторгу, ответил он. Да... Это был совершенно новый Райнер. Свой Райнер. Обычный семнадцатилетний парень с милой и очаровательной улыбкой, а не суровый мужчина, запертый в школе. И... Мне захотелось попросить его остаться. Задержать его. Хотя бы на минуту. Оставьте мне этого юношу, что только что выбрался из тела несокрушимого титана!