Это была не весна

Райнер встретил меня у подъезда. Вид у него был, как у человека, загнанного огромной кучей дел. Притом в его глазах я наблюдала некоторое неспокойствие. Пока мы ехали в лифте, он, прочистив горло, заговорил: — Я должен был сказать это раньше, — он зажмурился, собирая в голове предложения. — Я не один. Дома. Я не расстроилась от этой новости, поэтому поспешила сказать, что присутствие его мамы меня не смутит. Он с жаром закачал в знаке протеста. Сильнее вжался в металлическую стенку лифта спиной и обхватил пальцами перила. — Mama работает. Я уже предположила, что в квартире меня ждёт ураган в лице Габи, но Райнер перебил мои мысли. — Мой дед... Он болеет. Но он не помешает, — твердо сказал Райнер. — Болеет? — тихо переспросила я. Меня смущал не столько сам факт существования его деда, сколько вид, с которым Райнер о нём говорил. Брауна явно беспокоила эта тема, и я вдруг поняла, что же такое ужасное ждало его дома всё это время. На самом деле я лишь частично могла представлять жизнь с больным престарелым человеком. Моя бабушка который год страдала деменцией, но с нами она никогда не жила. Мы с мамой никак не могли отправить её на лечение... История слишком мутная, чтобы вдаваться в подробности. Однако Райнера в какой-то мере я могла понять. — Паркинсон, — выдохнул он и зажмурился, втягивая носом воздух, словно этого нужно стыдиться. — Ох... — только и выдала я. К счастью, долгая минута напряжённого молчания прекратилась, и двери лифта плавно разъехались, пустив нас на двенадцатый этаж. К несчастью, это приблизило моё знакомство с новым членом семьи Браунов. Я шла за ним по коридору. Между нами наэлектризовалось напряжение. Но не то, о котором можно было подумать, или то, которое хотелось бы создать. Спина Райнера, как никогда, казалась мне прямой. Сведённые лопатки угадывались под чёрной толстовкой, в которой он меня встретил. Я бы сравнила звон его ключей, со звоном в тюремных коридорах, но это было бы слишком бестактно и по-черному смешно. Я очень боялась увидеть что-то страшное, что-то, на что я не смогу среагировать должным образом, и создам неловкую ситуацию. Со своей забывчивой и неуклюжей бабулей я повидала (на пару с мамой) всякого. Вот только именно поэтому моё воображение судорожно рисовало картины в сотни раз хуже. Мы вошли. Вся квартира — вернее то, что было предоставлено моему взору, — была в белых тонах. Вполне новый ремонт с безвкусной пародией на европейский минимализм. На полу был уложен серый паркет. Наверху — натяжные потолки с круглыми яркими лампами. Стены — молочного цвета с фактурными узорами. В прихожей обуви стояло немного: мужские кроссовки популярного американского бренда, очевидно, принадлежащие Райнеру, зимние чёрные сапоги на небольшом толстом каблуке и ещё одни ботинки, которые я видела на Брауне на Аршане. На крючках висело несколько курток и один красный вязаный шарф. Рядом был комод с духами и прочими вещами, которые используют перед выходом, вроде расчёски или ролика от шерсти. Всё выглядело лучше, чем я представляла. Даже пахло чем-то приятным: ваниль или около того. На другой стене висели зеркало в полный рост и часы. — У вас очень чисто, — восхитились я, снимая ботинки. — Сразу ясно, кем работает твоя мама. Ну или то, что вы немцы. Райнер не особо воспринял полукомплимент-полушутку и молча прошёл вперёд. — Здесь кухня, — указал он. Комната была не очень большой, но вполне функциональной. В углу, у окна работал холодильник. Напротив стояла печь. Порядок был примерный. Ничего лишнего не попалось на глаза, кроме поваренной книги, лежавшей рядом с пустой вазой на стеллаже. Райнер дал мне время осмотреться, хотя сам выглядел грустным. — Это... — он скрипнул дверью, — моя комната. Я, недосмотрев кухню, заторопилась мимо просторного зала с диваном и телевизором напротив, к парню. Уж очень хотелось посмотреть на место его обитания. Райнер учтиво пустил вперёд. Первым на глаза мне попался длинный добротный деревянный угловой стол перед большим окном. И на нём в строгом порядке, словно по линейке, стояла техника: монитор, колонки, клавиатура, ноутбук, принтер и ещё какие-то штучки, в названии которых я боюсь ошибиться. Провода от всего этого добра не висели в хаосе, наоборот, были собраны в один канат и расходились только у удлинителя. Я шагнула вперёд, жадно разглядывая каждую деталь. Вытянула руку, чтобы погладить столешницу, но быстро обернулась, спрашивая разрешения. Райнер не возразил и приблизился сам. Его глаза внимательно наблюдали за мной, точно у учёного, следящего за обезьянкой в комнате, полной игрушек. Несмотря на большое количество полок, прилегающих к столу, они были пусты. Даже учебники и тетради были педантично разложены по органайзеру рядом с монитором. Я резко повернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы увидеть остальную комнату, но чуть не врезалась в Брауна, что пристроился за спиной. — Извини... — прошептала я. Он лишь снова дал пространство для обзора. На полу я заметила пару сборных гантель весом более десяти, а то и пятнадцати килограмм. (Я не стала считать блины.) И коробки с беглыми пометками на немецком: одни были вскрыты, и я видела края содержимого, другие — нет. — До сих пор вещи не разобрал? — игриво спросила я, указывая на картон носком. Райнер почесал затылок и хрипло ответил: — Ja... У противоположной стены стояла кровать. Простая, одноместная, без изысков и приколов. Мне даже показалось, что она ему не по размеру. Райнер явно длиннее, чем этот матрас. Я присела, и пружины чуть толкнули меня в ответ, скрипя. В ладони мягко врезался ворс серого пледа. Под ним я заметила чёрное постельное бельё. Сама комната была в серых, строгих тонах. Даже жалюзи, скатанные в рулон, были темного цвета, и дверцы шкафа-купе, что занимал всю противоположную окну стену, и кресло, как у популярных стримеров, со специальной спинкой. — У тебя так мало вещей, — сказала я, всё ещё разглядывая всё вокруг. Райнер присел рядом со мной, и я почувствовала, как матрас под ним прогнулся. — А твой дедушка..? Он где? С ним, наверное, надо поздороваться. — Н-нет. Он не понимает. — Он в той комнате? — я кивнула на коридор, где виднелась другая чуть прикрытая дверь. — Ja. Но он не ходит. — Блин. Мне жаль, — быстро выдала я. — А у моей бабушки деменция. Пока она только забывает разговоры или какие-то события, но я боюсь, что наступит день, когда она не сможет себя обеспечивать в бытовом смысле... Я повернулась к нему, чтобы увидеть его лицо. Райнер лишь неоднозначно покачал головой, и мне показалось, что факт, который я вывалила, не сделал ему погоды. Я не ждала сочувствия или жалости к своему положению, потому что не считала себя слишком заботящейся об этом. Я лишь хотела показать, что он не одинок в уходе за стариком, который может не вспомнить тебя через пару лет. Я подумала, ему будет не так хреново жить, зная, что в будущем на мои плечи ляжет подобное бремя. Но Браун резко поднялся, пригладил ладонью волосы и, встретившись взглядом, сказал: — Давай начнём. Когда Браун сказал про дополнительную пару рук, я не придала этому значения. Но осознание всё же догнало меня, стоило ему достать свою мини-электростанцию. Я, как человек не разбирающийся в подобном, подумала, что модель почти готова. Но Райнер спокойно объявил масштаб работ. Как я узнала в процессе, Райнер планировал сделать электростанцию очень давно, ещё находясь в Германии. Он собирался отправить работу на конкурс в выпускном учебном году, но в его планы бестактно вмешался переезд. В Дрездене вместе с друзьями и учителями он спроектировал модель, продумал детали, материалы — всё, чтобы осуществить задуманное. Но в итоге жизнь забросила его в Сибирь, подальше от Германии, друзей и конкурса. Наш школьный проект стал лишь мотивацией завершить начатое до конца года. Честно, я очень старалась понять, в чем принимаю участие, но в физике я была не сильна. Его слова про эффективность гибрида, солнечный трекер и фото-что-то -там для него, генератор и мощность не задерживались в моём мозгу. Он говорил, я кивала, послушно выполняя его приказания. Как он объяснил, мы занимались сборкой внутренностей этой машинки. Райнер внимательно сверялся с какими-то схемами на мониторе, шепча что-то про себя, возвращался ко мне и соединял проводками какие-то странные штучки из пластика и металла. Мы почти не разговаривали. Я, конечно, пыталась пошутить, находя забавным своё положение, но серьезность Райнера сбивала весь юмористический ритм. Иногда я напоминала ему о фотоотчёте, который входил в практическую часть проекта. Он хмыкал, я отходила, щелкала на свой мобильник и помогала дальше. — А ты про меня напишешь в проекте? — кокетливо спросила я, держа проводочки, как Брауну надо. Он медленно обернулся. Я даже испугалась, что сейчас выхвачу выговор на немецком за то, что отвлекаюсь от работы. Он снял очки (довольно сексуальным образом), что весь его вид говорил: ты действительно хочешь об этом поговорить прямо сейчас? — Что? — опешила я. — Nichts, — он надел очки обратно и продолжил работу. В какой-то момент он предложил мне посидеть, и я отстранилась от стола. Теперь он был завален деталями и инструментами, будто так всегда и было. Райнер молча и напряжённо что-то делал, иногда вздыхая от умственной загруженности и физических усилий. Его худи давно повисло на спинке кресла. Рукам ничего не мешало. И мне тоже... Ну а кто мне запретит любоваться? Грех не положить глаз на красивого человека. Я наблюдала, как в холодном свете лампы переливались тени на его руках, как белая футболка обтекала мышцы. Зрелище поистине прелестное. — Scheiße! — вдруг крикнул он, ударив кулаком по столешнице. Словно маленький взрыв оглушил комнату. Компьютерная мышка и отвертка подпрыгнули на столе. Раздался звон инструментов. Да даже ручка скатилась со стола от страха. (Хотя я не помню, зачем мы её вообще трогали.) Я сама вздрогнула всем телом и сжалась, словно этот гнев адресовался мне. — Ты чего? — робко спросила я. Браун, секунду назад погружённо читавший чертёж, накрыв ладонью ушибленное место, оглянулся. По его взгляду я поняла, что он совершенно потерял моё присутствие среди деталей станции. На его злом лице появилось растерянное выражение. Тишину нарушил тонкий звонок. Напоминание на его телефоне. Райнер резко схватил мобильник, отключая назойливую мелодию, и раздражённо прорычал. — Ich... Жди здесь, — бросил он и быстро скрылся в соседней комнате. Я не успела и слова сказать, даже воспротивиться его грубому приказанию. Кто я ему, чтобы он со мной так обращался? Но я закрыла глаза на это. Страх был поважнее негодования на грубость. Я не на шутку испугалась его крика и удара. Не знаю, следствие ли это какой-нибудь детской травмы, но я всегда была особо чувствительна к подобным проявлениям агрессии. В голове скользнула мысль о тактическом отступлении, и я заглянула в телефон, ища спасения. Время только четыре. Да и бежать было глупо? Из-за чего? Будто я так никогда не делала! Не срывалась, не кричала, не ругалась! Ха! Я и покруче истерики закатывала, что соседи пугались. А тут... Я подошла к столу, тщетно надеясь решить проблему. Но схемы были на немецком, да и физика — моя головная боль. Из соседней комнаты до моих ушей донеслись кряхтения и мычания старого человека. В его тоне сквозило сопротивление. На что Райнер устало, но твёрдо сказал: — Sei still! Ich bin der Sohn von Karina, deiner Tochter. Du musst essen. Widerstehe nicht! Ответом снова стало неразборчивое ворчание и нечленораздельные звуки. Мне стало досадно за Райнера. И я сразу смягчилась, забыв про вспышку гнева и свой рефлекторный страх. Ожидание затянулось. Мне стало скучно листать ленту в телефоне, и я решила отвлечься на его комнату. Я присела на корточки перед открытыми коробками, изучая обложки книжек. То, что довелось мне увидеть, было новым. Не в том смысле, что их не читали, а в том, что они были недавно изданы. На корешках я смогла разобрать пару авторов: Ремарка, Гёте и Шекспира. Ещё в другой коробке я разглядела пару толстых книг по психологии и что-то из врачебной литературы. Я пыталась прочитать (даже не зная языка) названия, но выходила какая-то нелепица. Только по схожему звучанию и написанию я разгадала пару слов, косвенно предположив темы книг. В третьей коробке с надписью "zerbrechliche Dinge" было что-то, завёрнутое в специальную пленку, а на этом "что-то" небрежно лежала фоторамка с треснувшим стеклом и самой фотографией. Райнер стоял между двумя женщинами: Хисторией и мамой — приобнимая обеих. Карина — чуть полубоком, положив руку ему на плечо. Хистория — прямо, придерживая на своей талии его руку. Огромная трещина разошлась — что символично — прямо по Райнеру, отчего его лицо стало слабо узнаваемым. А более маленькие, как артерии, потянулись в сторону блондинки Райсс, расползаясь от её живота к ногам. На этот раз встретиться с девушкой оказалось несколько проще. Здесь она не такая идеальная... Из коридора послышались тяжёлые шаги. Райнер зашёл в комнату. Я поднялась, боясь, что он сочтёт моё любопытно чрезмерным. (Хотя я ничего не трогала!) Но он вернулся на рабочее место, не реагируя. Губы у него были плотно сжаты, а волосы взъерошены. Он попытался разобраться в ошибке, но с каждым тихим ругательством я понимала, что безуспешно. Мне было неловко находится рядом с Брауном, в куполе из его боли и терзаний. И я чуть живым, но не слишком радостным голосом предложила ему сделать перерыв на чай. Он согласился. Пока чайник кипел, Райнер давил большим и указательным пальцами на закрытые веки. Он сидел полубоком, отклонившись спиной к стене. — Голова болит? Райнер убрал руку от лица. Цвет у него был бледноватый. А взгляд уязвимый и измотанный. Он утвердительно, но слабо кивнул. — Мне уйти? — Oh Gott, nein! — с раздраженным отчаянием простонал он, отклеиваясь от стены и тут же смущаясь своей бурной реакции. — Просто... Просто дай, — он указал на полку с коллекцией белых баночек, — пожалуйста. После минуты игры в угадайку, я всё же нашла нужное лекарство и подала ему. Пока он возился с крышкой, я налила в стакан воды и поставила рядом. — Vielen Dank. Приняв таблетки, он снова откинулся на стенку, прикрыв глаза. Его рука прикрывала лоб, оперевшись на стол. Я смотрела на него, на нарастающую темноту за окнами, на пар, вылетающий из закипающего чайника. Часы из коридора мерно тикали. Я некоторое время искала слова, чтобы перебить их биение. — Я увидела у тебя книги в коробке. Там, кажется, был Ремарк. Ты читал? Райнер открыл глаза и покосился в мою сторону. — Не всё. — Это твои книги? Там ведь психология... — Это Mama читает. Я... — он сделал неопределенный жест рукой. — Что? — Редко. — М. Он полностью повернул ко мне своё лицо. — А ты? — Я... У меня не нормированный график, знаешь. Иногда весь день могу читать, прерываясь только на сон и еду. А иногда и месяцами не открываю книгу. Райнер слушал. Как будто даже с интересом. — Мне стоит прочитать Ремарка? — спросила я. Он задумался, а я продолжила. — Я просто прочитала один рассказ Хемингуэя, но мне не понравилось. Вот не знаю, понравится ли Ремарк. — Понравится, наверное, — наконец ответил он. — Хорошо, — улыбнулась я. — У меня он лежит где-то на полке. А кстати... почему ты не расставишь книги? У тебя ведь есть место. Райнер пожал плечами, потом оправдался отсутствием времени и желания. — Ты любишь это? Читать? — Да, вполне. Он хмыкнул и отвернулся к окну. — Только я почему-то больше классику читаю. Большинство моих книг не мои изначально. Одни я брала у родственников, в основном у бабушки. Та, у которой деменция. У неё дома большой шкаф во всю стену, и по нему расставлены сотни книг. Настоящая домашняя библиотека... Я где-то читала, что домашней библиотекой считается собрание книг более двадцати штук. Райнер слушал, хотя я не видела его лица. — У тебя их много? — вновь спросил он своим баритоном. — Я считала: около ста двадцати. Хотя я и половины не прочитала. Райнер наконец поднялся, приготовил нам чай, достал из запасов Ритер Спорт и предложил угощаться. Я сильно удивилась наличию столь вкусного и довольно дорогого шоколада, а потом он рассказал, что это немецкий бренд. Во время чаепития мы обсудили довольно много тем. Я рассказала, что хотела бы углубиться в философию. Райнер делился своими познаниями в этой области. С Ницше, которого он мне цитировал, его познакомил друг. Его звали Бертольд, но в разговоре Райнер часто сокращал его до просто "Берт". Парень этот был увлечён философией и темой жизни и смерти. Кстати, с ним же Райнер собирал мотоцикл. Я поняла, что этот парень с странным именем приходился ему близким другом. Мы пили чай, ели шоколад и болтали о бесконечно-вечном. Кожа Брауна вернулась в норму, даже чуть порозовела. Сам он приободрился. И голос звучал менее зажатым. Речь как-то зашла про учебу и плавно перетекла к русскому языку. Я предложила поучиться на кухне, чтобы не бросать чай. Райнер принёс свой блокнот, в который записывал разные фразы. Он показал мне их, чтобы я объяснила значение слов. Я с радостью ему помогла. — ...не будь тряпкой... Обычно это говорят человеку, который себя жалеет и жалуется на всё. Похоже на "не будь слабаком", но немного грубее. А слово бомж используют в отношении бездомных людей. Это аббревиатура как бы... А тунеядец — это бездельник. Вроде бы в СССР его активно использовали. А "переборщить" значит сделать чего-то слишком много, тоже чаще в негативном или бытовом ключе. Кстати, есть забавная игра слов, — Райнер внимательно слушал, бегая глазами по моему лицу. — Переборщить с солью и пересолить борщ. Понимаешь? Райнер довольно долго думал, потом одними губами слегка улыбнулся. Я продолжала говорить и порой замечала, как его взгляд скользит куда-то вниз и застревает между моими носом и шеей. Мне казалось, что у меня где-то случайно остался шоколад, и я салфеткой пыталась стереть игру собственного воображения. Но он всё дольше и дольше задерживался там, словно мёдом ему было намазано. Ещё и так рьяно делал вид, что изучает и остальные черты лица, а не одну конкретную. Я окончательно смутилась и перевела тему на него, чтобы он поговорил: — А всё хотела узнать, Карина очень хорошо говорит по-русски, да? Откуда? — Она жила здесь. Mama... — он вздохнул, — родилась здесь. — Я думала, она немка. — Stimmt. По крови она Deutsche. — И ты тоже? — Ja. — Чистокровные, получается? — Это не так просто... Но, если грубо... Да, — он чуть смутился разговора о чистоте крови. — Ого... Но подожди. Я запуталась. Ты же приехал из Германии. Ты там с рождения жил? — Ja. Das ist meine Heimat, — он приложил руку к сердцу. — Родина, по-вашему. — То есть, она уехала из России на историческую Родину? Райнер кивнул. Я попыталась уместить всё это в голове. — Какое хитросплетение! Значит, Габи и её семья отсюда никогда не уезжали? — Ja. Родители Mama переехали в die UdSSR, когда Deutschland была разделена. Им предложили хорошую работу здесь. — Ого. Знаешь, — добавила я чуть погодя, — я чувствую себя посвященной в какое-то таинство. Всегда интересно слушать о чужих семьях, как у кого что сложилось. Райнер открыл рот, чтобы выразить какую-то мысль, но очередной будильник сбил его. Он сразу же выключил его и, на этот раз мягко извинившись, пообещал скоро прийти. Пару минут я молча сидела одна, барабаня по столу пальцами, и слушала тиканье часов и завывающий ветер. Потом позвонили и мне. Мама сообщила, что закончила со своими делами раньше, чем планировала, спросила, где я. — Я же говорила, что пойду к другу заниматься, — ответила я, закатывая глаза. Вот-вот начнутся расспросы и предупреждения, будто я не у одноклассника в гостях, а в борделе или, того хуже, ночном клубе. — Нет, я говорила тебе, что я помогаю ему с проектом... На кухню вернулся Райнер. Я тем временем теребила волосы и отвечала: — Нет, я не знаю, сколько ещё. Райнер сел на место и отвернулся, хотя было очевидно, что он прислушивался к моему разговору с мамой. Мама предложила забрать меня от Райнера. Я в раздумьях подняла на него взгляд. Он сразу это почувствовал и повернулся, всем своим видом спрашивая: ну что там? — А нам много ещё делать? — обратилась я к нему. — Если тебе надо идти, мы... Мы можем встретиться потом. Я глянула на часы. Прошло довольно много времени. Четыре часа в гостях — для первого раза вполне неплохо. Да и на улице стемнело, похолодало. И предложение мамы становилось всё более заманчивым. — Если тебе на сегодня не нужна моя помощь, то я, наверное, поеду, — Райнер вопросительно нахмурил брови на мои слова. Я обратилась к маме, — Тогда подъедешь, я подойду, — сбросила трубку и переключилась на парня. — Тогда я, пожалуй, пойду. Вернее, мама меня заберёт. Мышцы на лице Райнера расслабились. Он кивнул, суетливо встал, осмотрел кухню, словно что-то потерял, подтянул за ремень джинсы. Я тоже рефлекторно оглянулась. Вспомнила, что побросала свои вещи в его комнате, и заторопилась их собирать. — Всё взяла? — переспросил он, когда я обувалась на пороге. Райнер пристроился рядом с зеркалом, скрестив руки на груди. — Да-да. Да даже если и оставила что-то, в школе отдашь. Райнер нарочито спокойно кивнул. Я застегнула куртку и натянула шапку. — Спасибо большое, что предложил прийти в гости. Мне понравилось! И чай у вас вкусный. Браун смотрел куда-то наискосок вниз, видимо, на плинтус. На слова о чае он ухмыльнулся, так и не подняв глаз. — Тебе... спасибо. За помощь. — Да пожалуйста! Я рада быть полезной. Я бы продолжила прощаться, но мама снова позвонила, сообщив о своём приближении. Я тут же махнула Райнеру рукой, он учтиво кивнул и открыл входную дверь. Только едя в лифте, я осознала всю сумбурность нашего прощания. Я даже не сказала пока: просто взмахнула ладонью, не повернувшись лицом. Между мамиными звонками не прошло и десяти минут. Да не только прощание — весь день пронёсся так незаметно и быстро, что и поверить сложно. Четыре часа назад он ещё стыдливо сообщал о деде, а теперь я ехала в лифте одна. Столько всего успело произойти, что при мысли об этом начинала болеть голова. А эта металлическая коробка казалась мне странно большой, хотя с Райнером — тесной. Двери разъехались со звонком. Я вышла из подъезда и села в мамину машину. — Ну что? — спросила она, выезжая со двора. — Что? — переспросила я. — Что за друг? — Райнер. Новенький немец. Я тебе про него говорила. — Не помню. — Ну, ты ещё после родительского собрания пришла и сказала, что новая мамочка на удивление адекватная. Так вот это была мама Райнера. — А-а-а, — протянула мама. Мы встали на светофоре. Она посмотрела на меня, как на допросе следователь, и продолжила. — И что за проект? — Какая-то там электростанция. Вернее, рабочая модель. Я не особо же в этом разбираюсь. Мама на автомате кивнула. Загорелся зелёный, и она рванула вперёд, пересекая перекрёсток. — И что вы делали? — Саму модель. Мам, а что за вопросы-то? — Да мне просто интересно, — делая вид, что она равнодушна к моему новому "другу", отбилась она. — Ага, просто интересно ей, — пробубнила я, а мама проигнорировала. — Просто внутренности собирали. Двигатель — не двигатель. Я не знаю. Я просто проводки держала. — Ну ясно. И всё? — Чай ещё пили, болтали. Ничего такого. — Ага. Я вздохнула и отвернулась к окну. Подобные расспросы я никогда не любила. Казалось, будто кто-то чужой лезет в мою норку, которую я сварганила себе сама. Я пока не была готова пускать маму в это пространство, хотя мы были с ней довольно близки. Чтобы сбить мамины мысли я заговорила обо всём подряд, пока мама крутила руль, следя за дорогой. "Мне самой ещё много чего надо обдумать..." — думала я про себя.