Это была не весна

Знаете, школа — это такое место… в котором сплетни разлетаются, как пух одуванчиков. И самое страшное — этот пух не просто бесцельно пролетает мимо, он находит себе место и сеет семя раздора. Был один случай… В классе пятом или шестом, я только училась гладить себе рубашку в школу. Лет было мало, как и мозгов, а потому я совершенно забыла, что утюг — горячая штучка. Я обожглась. Притом умудрилась обжечь не пальцы, а внутреннюю сторону запястья. Ожог был несильным, но неприятный пузырь всё же появился. Я заклеила его широким пластырем и забыла, как о любой бытовой травме. Вроде ничего серьёзного, да? На следующий день я пошла на уроки в рубашке с коротким рукавом. Ну, подумаешь, пластырь видно. Вот только для многих недоумков и учителей этот пластырь сильно напоминал кое-что другое… Что нынче называют «попыткой зароскомнадзориться». Помню, даже в классе кто-то про это пошутил. Я, будучи мелкой дурой, не восприняла всерьёз и лично отпустила по этому поводу несколько ироничных шуток. Весь следующий месяц ходили слухи о учениках-суицидниках. Мол, вот до чего школа детей довела. Не знаю, откуда их стало много. Ведь с пластырем ходила я одна. Но лично со мной не беседовали учителя или школьный психолог. Взрослым вообще было как-то всё равно. Но слушок прошёлся. Вся эта длинная подводка предназначена для другой довольно любопытной сплетни. Романтика — как и везде, довольно популярная тема для разговоров в школе. Особенно, когда кто-то в кого-то влюбляется или кто-то с кем-то начинает встречаться. В большинстве своём, это просто обсуждения новостей без особых последствий для объектов внимания. Просто факт или данность. Так вот в нашем классе пронесся слух о новой влюблённости нашей старосты Даши. Управлёва всегда отличалась влюбчивостью и скорой привязанностью к людям. Если вы при встрече один раз поздороваетесь с ней, будьте уверены, на следующий день она обязательно поздоровается с вами. А через неделю будет раздвигать руки, чтобы обняться. Может быть, для кого-то это не будет проблемой, но я отторгала эту наивность Даши. Хотя на вкус и цвет… Всё началось с одного понедельника, когда Даша вдруг пришла наряднее обычного. Свои пушистые длинные волосы она обычно прятала в тугой пучок, а в тот день распустила гриву напоказ. На школьное платье нацепила медаль, которую получила, служа на посту у вечного огня, ещё в начале сентября. Она ей очень гордилась, да и достижение достаточно солидное — спору нет. Но не волосы и не медаль на груди выдали её с головой. Она накрасилась и нацепила серёжки, на вид дорогие. Макияж в нашей школе не приветствовался, но явлением был привычным. Вот только не на Даше. По макияжу Даши можно было определить, что сегодня праздник или важное школьное мероприятие. И Эмма, сложив руки на груди, резонно заметила, что староста прихорошилась в обычный и серый день. Девочки пожали плечами и переключились на злющую училку, дежурящую в столовой. Но на следующий день история повторилась. Только теперь к серьгам и макияжу добавились туфли на небольшом каблуке. Куда делись её обычные чёрные лодочки известно только ей и Богу. На уроках, в особенности на физике, Даша пыталась отличиться. Всё время тянула руку и делала вид, будто отлично разбирается в теме, которую мы только сегодня начали. Ещё и её вредная привычка как никогда была заметна и сильно раздражала меня — она любила говорить одновременно с человеком и заканчивать за ним слова. Выглядело это дело всегда нелепо. Хотя внутри мне было даже жалко Дашу, что она так из кожи вон лезет и готова, как попугай, повторять. Только ради чего? Короче говоря, урок физики у нас прошел в авторском дашином дубляже. Голос физика изредка перебивал её. В среду — вы не поверите! — всё повторилось. Даша совала свой нос в темы, в которых не разбиралась, но при этом старалась вести себя, как эксперт. На третий день меня эта медалька уже конкретно подбешивала. На одной перемене Аня иронично похвалила новый дашин образ. — Даша, ты теперь всегда так ходить будешь? При полном параде. На это Вера без зазрения совести сказала: — Да она влюбилась просто! — Опять? — удивилась я, а потом заткнула себя ладонью. Ещё взболтну лишнего… — Ага, — улыбнулась Вера. Даша порозовела по-детски и смутилась. — Кто же на это раз? — спросила Марфа, подслушавшая разговор. Мы с Марфой обе были в курсе большинства любовных увлечений Даши, так как сидели рядом и ненароком становились свидетелями разного. И отказов, и радостных визгов, и фотографий вполне симпатичных парней, которые якобы были с Дашей милы и обходительны. (Но это неточно.) Вера уже вобрала в себя воздух, чтобы огласить новую жертву, как Даша закрыла ей рот и, то ли шипя, то ли молясь, сказала: — Стой! Молчи! Нельзя об этом! Вера засмеялась, отдернула её руки от себя. Даша, мельком оглянувшись через плечо на задние парты, перевела тему. Несмотря на сильное любопытство, я не стала обременять себя догадками. Влюбилась и влюбилась, с кем не бывает? У меня были дела поважнее, например, подготовка с Райнером к итоговому сочинению. После того, как в школе мы разобрали структуру сочинения и написали пробное, я решила взять Брауна под своё крыло и помочь ему сдать всеми ненавистное сочинение. Без него Райнера даже до экзаменов не допустили бы, поэтому мы отнеслись к этому серьёзно. Нам отменили в среду физкультуру, и я предложила новенькому позаниматься в столовой. Было тихо и спокойно. Пахло гороховым супом и котлетами. На кухне только гремели посудой и стучали ложками учителя за обедом. Мы начали с разбора ошибок. Каждую Райнер переписывал в конец тетради и исправлял, а я старалась доступно объяснить то, что входит в базовые настройки русского человека. Долго же парень мучился с падежами и родами, он просто недоумевал, почему Москва женского рода, а Иркутск — мужского. И этот вопрос поставил меня в тупик. Я попыталась придумать оправдание нашей странной логике, мол, если слово не заимствовано, то при окончании на «а» у слова будет женский род, при «о» может быть средний, при согласной — мужской. Райнер клал тяжелую от тонны информации голову в ладони и молчал. Я смеялась. Склонения слов он воспринимал проще, пока я не сказала, что есть разносклоняемые слова. Тогда он упал на стол и хрипло захохотал в столещницу от безысходности. — У нас нет четкой системы, Райнер! Чего ты от нас хочешь? — подкалывала я. — Как говорит Елизавета Александровна, мы ленивые русские люди! Помимо орфографии страдала и пунктуация. Я сделала вместе с Райнером синтаксический разбор сложных предложений — хоть где-то мне этот навык из четвертого класса пригодился! — и показала, что он упустил. Где-то забыл запятую при однородных, в причастном обороте не туда её воткнул. Но были и милые ошибки. Пару существительных Райнер написал с большой буквы по привычке и даже этого не заметил. Когда увидел пометки Елизаветы Александровны красной ручкой на словах, он отвёл взгляд и слегка покраснел. Само сочинение было написано неплохо для иностранца. Даже мысль смог донести верную, хоть и в неверной формулировке. И пример привел из зарубежной литературы. Для наглядности я отдала ему свою работу. У меня тоже были ошибки: три или четыре за всё сочинение. Он разбирался долго в моих каракулях, и тогда я подсела к нему на одну лавочку и полушёпотом прочитала. А после, он около минуты смотрел на свой листок и о чём-то напряженно думал. — Ты чего? Он покачал головой: — Н-ничего. Я... думаю. — Ладно. Я тебе хоть чем-то помогла? — я слабо улыбнулась. Он поднял взгляд на меня и быстро закивал. — Да. Да, спасибо. — Хорошо. Я встала из-за стола, начала собирать свою сумку. Райнер неподвижно сидел, наблюдая за мной. Я чувствовала какое-то напряжение в нём, словно он жаждал что-то сказать, но не решался. Пока я складывала ручки в пенал, я кинула к нему пару коротких взглядов. Надеялась, что что-то произойдет, что он что-то выдаст. — Идём? — спросила я. Браун вернулся из оцепенения, поморгал и быстро сложил тетрадь и сочинение в рюкзак. Мы вышли в пустой коридор. Звонка с урока ещё не было, и дети прилежно скучали за партами, пока бедные учителя всеми способами пытались удержать их внимание на себе и предмете. Парень плёлся сзади, размышляя о своём. — Katja, — обратился Райнер. Его голос заставил меня дрогнуть, — мы можем... вместе учиться..? Мне нужно больше... больше практики, — робко спросил он, поглаживая шею. — Ты о сочинении? — Да. И... О проекте. Мне нужны... ещё руки, — видимо, посчитав свою просьбу слишком напористой и наглой, он быстро добавил, — если ты можешь. — Да. — Да? — Ага. Когда? Райнер заметно обрадовался и за пару секунд нагнал меня. Он открыл календарь на телефоне. — В выходные? Суббота. Тебе удобно? — Да. У нас как раз не будет факультативов, Елизавета Александровна уезжает по делам. Райнер кивнул, пряча мобильник. — В пиццерию пойдём? — Nein, zu mir, — он приложил руку к груди, указывая на себя. — В гости зовёшь? — кокетливо уточнила я. — Да, — вырвалось у него с придыханием. В четверг мне стало совершенно очевидно, кто стал новой жертвой дашиной любви. И здесь не нужно быть детективом или подключать дедуктивные способности, как во время игры в мафию, чтобы догадаться. В четверг Даша пришла чуть раньше обычного, хотя обычно появлялась за пять минут до урока. Она села за парту и начала подкрашивать губы, смотрясь в дамское зеркальце. Я только повернулась поздороваться с Верой, что тоже уже заняла место, как услышала этот слащаво-писклявый тон. — Доброе утро, — ровно миг я не понимала, кому она это адресует, — Райнер. Браун оглянулся на старосту в замешательстве, ответил ей кивком и прошёл дальше по ряду. А Даша, словно ничего не случилось, продолжила прихорашиваться. Сказать, что я знатно прифигела, значит, не сказать ничего. Я нахмурилась, думая, что ослышалась. Но нет. Моё удивление заметила Вера, она хрипло расхихикалась и закивала. Она поняла, что я поняла. И ей было презабавно лицезреть моё недоумение. Я была настолько ошарашена, что все остроты в миг испарились из головы. Мне оставалось только хлопать ресницами, метаясь между Управлёвой и Брауном. Но на этом ничего не закончилось. Дальше — больше. На последнем уроке географии Райнера вызвали к доске рассказывать материал по параграфу. Он явно этого не ожидал и не был готов, однако, в отличие от многих моих одноклассников, он не озирался по сторонам, ища помощь. Спокойно встал у помоста, скрестил руки за спиной и смиренно задумался. Любовь Дмитриевна — женщина с круглыми, увеличивающими глаза очками и крупной родинкой на шее — изучала электронный журнал. Потом вдруг повернулась в кресле и гнусавым голосом спросила: — Ну? Браун? Ты хоть читал параграф? Райнер кивнул. — Ну и что там? Расскажите мне пару фактов из параграфа. Райнер вздохнул. Он посмотрел на потолок, складывая в уме слова. — Не учили, а, Браун? — Любовь Дмитриевна, — позвала Даша, — Любовь Дмитриевна, он ведь иностранец. Ему с языком сложно. Но он читал! Честно слово — читал! При мне! Я видела! На перемене повторял! — заторопилась она. — Может, вы ему не будете ставить плохую оценку? Он вам потом всё расскажет! — Ой, Даша... — устало вздохнула женщина. Она поглядела на Райнера сквозь очки и сказала, — только под твою ответственность. Садитесь, Браун. Райнер, играя желваками, вернулся на место. Но на старосту он даже не оглянулся. С этой минуты мне стало понятно всё абсолютно и точно. Волею судеб на Райнера положила глаз Даша. Да ещё как положила! Конкретно с её поведения я была готова смеяться, а вот за Райнера было обидно. Где он так согрешил?! Но если так посмотреть, вполне естественно и понятно — мне-то уж точно — что он привлекает женское внимание. Брауна без сомнений можно было отнести к красивым парням, даже с его, иногда убийственно серьёзным взглядом. Очевидно, что он умён и воспитан. А это уже для многих роскошь. Более того, я убеждена, что я и Даша — не единственные поклонницы. Пару раз в коридорах я наблюдала такую картину: Райнер идёт по школе, а девушки старших классов заглядываются на него, шепчутся между собой, указывая на него, хихикают. Наверное... и в Германии он был популярен среди девушек. Тогда становилось понятно, откуда у него отношения с Хисторией в пятнадцать лет. Пятница-пятница. Я любила пятницы: конец учебной недели, целых два выходных впереди и со-о-он. Эту пятницу я ждала чуть сильнее, чем остальные. Мне, честно говоря, не терпелось прийти к Райнеру в гости. Я давно не бывала в гостях, особенно у друзей. Ещё с седьмых классов в моих воспоминаниях остался привкус этих учебных посиделок. Когда вдвоём делаешь домашнюю работу, помогаешь или просишь помощи, пьёшь чай в перерыве и делишься сокровенным. Хорошее было время — особенное. Хоть тогда я ходила в гости к подружкам, я надеялась, что с Райнером мы создадим похожую атмосферу уютной работы. Хотелось на его электростанцию посмотреть, которую он так усердно паял по вечерам так, что утром приходил чуть заспанным, с руками, обклеенными пластырями. Вдобавок ко всему, из-за педсовета нам сократили уроки на десять минут. Но был и другой повод радоваться пятнице, пускай и очень маленький. Английский. Не просто английский. А целый урок с Ильёй Андреевичем! Сорок минут я буду лицезреть его пиджак и вязаный жилет с пепельной рубашкой. Сорок минут покоя и счастья. И день мог и дальше идти радостно до тех пор, пока — что парадоксально — не наступил урок английского. Сейчас объясню. Шёл шестой урок. Звонок только смолк. Мы вошли в пустой класс. А англичанина не оказалось на месте. Тихон присвистнул, Альберт и Дима начали дурачиться, толкаясь и двигая этим парты. Я спокойно разложила вещи и приготовилась к уроку. Но минуты шли, а учитель не приходил. Я села. Всем остальным было глубоко фиолетово, куда пропал наш англичанин. Нет его и нет. Какая разница? И, наверное, мне бы тоже было всё равно, если бы я не знала, что Илья Андреевич первый год преподаёт, что наш урок у него в расписании первый. Эмма заметила мой тоскливый взгляд и решила отвлечь от томительного ожидания разговором. — Катя, слышишь? Я откликнулась: — Что? — Гера, повтори, что только что сказала, — попросила Эмма. — Я как-то видела, как он курил у магазина. — Ты уверена, что это был он? Может обозналась, — спросила я. — Да, уверена. — А что? — почти перебила Эмма. — Теперь он не в твоём вкусе? Мне пришелся не по душе её издевательский тон и испытывающая ухмылка. — Его дело. Курит и курит. Какая разница, чем он занимается в нерабочее время? — А, кстати, я заметила, что от него пахнет сигаретами, — добавила Люба, затягиваясь электронкой. — Ага, такой резкий терпкий запах, — подхватила Гера. Я пожала плечами, пытаясь держать удар. Привычка курить меня не особо пугала — мой отец был заядлым курильщиком, сколько я себя помню. Мне лишь стало грустно. Для меня курящие люди — грустные люди, с тяжёлой судьбой. Я придерживалась мнения, что к курению люди приходят из-за стресса, что так пытаются справляться с проблемами. — Я не замечала, — тихо ответила я, опуская глаза к наручным часам. — Катя, не смотри на часы, — приказал мне Альберт. — Чего? — Сиди здесь, — продолжил кучерявый. — Вот зачем тебе английский? Хочешь поговорить? Со мной поговори. Я выпала в осадок от такой напористости и дерзости, не до конца понимая, к чему этот разговор. — Это не то, — медленно ответила я. — Ты же не собираешься его искать, Катя? — спросила осторожно Люба. — Десять минут прошло. Это странно, — ответила я. Все сразу смолкли и уставились на меня. — Катя, блять... — выдохнул Дима. — Тебе сложно посидеть один урок? — Отдохни, книжку почитай! — Да! Не надо никуда ходить! Ребята накинулись на меня со всех сторон, и я знатно растерялась. На секунду я действительно задумалась, а нужно ли мне всё это. Идти против течения, слышать оскорблерия в свой адрес и видеть ненависть в их глазах. Но в уме я решила, что хоть кому-то в этой школе должно быть не всё равно на нового учителя английского. Райнер молча смотрел по сторонам, не понимая, что за забастовка происходит. — Ну, Ка-атя! — позвала Люба, когда я двинулась к двери. — Да не ходи ты! — крикнул Альберт. — Ну что за дура? — разочарованно простонал кто-то. — Ебанутая. — Пиздец, — подхватил Аронян, как попугай, и почти подпрыгнул на стуле. Я толкнула дверь, но она не поддалась. Тихон и Дима подбежали сзади и схватились за ручку, притягивая её к себе. Я обернулась. Вдвоём они казались серьёзными противниками. Один — тяжеловес, другой — профессиональный борец. И где-то внутри я даже испытала страх, что мои действия приведут к чем-то нехорошему. Кровь зашумела в голове. Градус накалялся. — Его надо найти, — твердо настаивала я. — Не надо! — Никуда ты не пойдёшь! — Дима схватил меня за запястье, пока Тихон держал дверь закрытой. — Пойду! — я попыталась вырваться. Всерьёз никто не собирался причинять мне вреда. Я на это надеялась, хотя инстинкт самосохранения боялся обратного. Я с силой толкнула дверь плечом и вырвалась в коридор. Кольцо из пальцев Димы разорвалось. Тихон и Дима вышли следом. Я не стала ждать и пошла в сторону учительской. — Катя! — позвал Тихон. Я обернулась посмотреть в их злые лица, показать средний палец и почувствовать себя сильной женщиной. Но, к удивлению, обнаружила и Райнера тоже. Он стоял впереди них, спиной ко мне. Браун что-то негромко, но с строгим видом говорил им, указывая на кабинет. Дима вздохнул, Тихон ещё раз сматерился, однако оба зашли обратно, плотно закрыв дверь. Шастать по коридору во время урока было неприятно: страшно и тревожно. В учительской смеялись завучи, попивая чай. Я неловко постучала и вошла. Довольно быстро я объяснила им ситуацию. Женщины с морщинистыми лицами переглянулись, пожали плечами и посмотрели на изменённое расписание. — Наверное, он не увидел, что уроки сокращённые сегодня. Мы сейчас ему позвоним, Катя. Возвращайся в класс, посидите тихо, хорошо? У двери я замешкалась. Я слышала снаружи, что там активно обсуждают кого-то... Меня? Я сглотнула и потянула ручку на себя. Скрип прервал все разговоры и споры. Шестнадцать пар глаз прицепились ко мне. Они подумали, что вернулся Илья Андреевич или кто-то из завучей. Но это была я. Всего лишь я. — Будьте потише, ваш ор из коридора слышно, — процедила я, под гробовой аккомпанемент проходя к своему месту. — Что тебе сказали? — Где он? — Опаздывает, наверное, — я села. — Да и похуй тогда, — ответил кто-то из парней. Они снова начали играть на телефоне в гонки. — Ну и зачем тогда ходила? — едва донеслось до моего уха. Захотелось сжаться, спрятаться. Кто-то цокнул языком, кто-то закатил глаза, кто-то на выдохе ругнулся. Мне было обидно и за себя, и за учителя. Неужели он здесь совсем никому не нужен? Видимо, да. Точно так же, как и мой самопровозглашенный подвиг. Кожей я чувствовала жар, но внутри всё холодело и обрывалось. Снова. Как тогда, на Аршане. После того, как я узнала о "идеальной" Хистории по ту сторону земли. Пальцы подрагивали от напряжения. Я сжалась, как пружина. Не дай бог, кто-то огрызнется мне... До конца урока оставались считанные минуты. Англичанин так и не явился. Я чувствовала себя полной дурой. Но убивало не это, а то, что так считали и остальные. Для всех мой поступок был лишь очередным фундаментом для сплетни, что я влюблена в Илью Андреевича. Но как?! Но как им объяснить, что я... Это ведь не имеет никакого значения. Доказывать им что-то... Зачем? Они извернут всё так, как им удобно. Выкрутят так, что и не поверить не сможешь. Только я знаю правду, так смысл вдалбливать её в их головы? Я отвернулась к окну. Слёзы. Проклятые слёзы навернулись на глазах. Застелили всё пеленой, что деревья и машины, снег и солнце, парта и руки — всё задрожало и замылилось. Я смотрела на уродливые кривые ветки, а они плавали, размывались волнами. Я подавила жалостный всхлип ладонью и заставила поднять глаза к потолку. Так ведь легче скрыть слёзы. Верно? Звонок прозвенел. Урок закончился. Илья Андреевич, запыхавшийся, появился на пороге, когда Тихон открыл дверь. Он извинился за опоздание и освободил проход. Конечно, его пришествие принесло мне облегчение. Но оно не могло спасти меня от ощущения собственной никчемности. Я даже не посмотрела на него, когда покинула кабинет.