Эхо сражения

Утром в день последней игры сезона всё казалось Илье каким-то нереальным. В комнате царил полумрак, ранний свет пробивался сквозь гостиничные шторы тонкими серыми полосами. Его тело пробуждалось медленно, с опаской, как это всегда бывало в последнее время — сначала проверяя свои возможности, прежде чем решиться на новый день. Всё ныло той самой тупой, знакомой болью, которая больше не пугала, но и никогда не уходила на задний план, превращаясь в белый шум. Рядом спал Шейн, лежа на спине; одна его рука по-хозяйски покоилась на талии Ильи, словно якорь. Илья замер на мгновение, вслушиваясь в его дыхание, позволяя тяжести этой руки напоминать себе: всё по-настоящему. Он здесь. Он справился. Он тихо усмехнулся, глядя на другую сторону номера, где стояла вторая — пустая — двуспальная кровать. Помолвленная пара в одной команде была абсолютно новой концепцией для лиги, и никто в руководстве еще не сообразил, что бронировать для них номер с двумя кроватями больше нет нужды. Илья на мгновение сжал ладонь Шейна, бесконечно благодарный за эту возможность быть рядом. Восемьдесят вторая игра. Последний рывок перед тем, как они смогут сбежать в свой коттедж и просто выдохнуть так, как оба заслужили. Отчего-то стало неожиданно тяжело под рёбрами. Это не было новым чувством. Эта тяжесть стала незваным гостем с момента постановки диагноза. Она оставляла его в состоянии растерянности: каждый раз приходилось гадать, что именно её вызвало. Усталость? Страх? Или, может, скорбь? А может, тихое понимание того, что как только прозвучит финальная сирена, ему больше негде будет прятаться от правды — от того, насколько тяжелым этот сезон был для него. И для Шейна. Он решил, что, скорее всего, последнее. Шейн зашевелился, когда Илья сменил позу. — Ты как? — спросил он голосом, густым от сна. — Нормально, — отозвался Илья. И через секунду добавил: — Просто проснулся. Шейн перевернулся на бок, щурясь на него. — Нервничаешь? Илья медленно покачал головой. — Нет. Просто… готовлюсь. Шейн изучающе смотрел на него мгновение, затем подался вперед и мягко прижался своим лбом к его лбу. — Ты никому ничего не должен сегодня вечером. Илья закрыл глаза, аккуратно потирая их. — Я знаю. Но знать и верить — всё еще разные вещи. Вечером на катке вибрировала странная, приглушенная энергия. Трибуны были полны, но болельщики не были требовательны или взвинчены. Они просто были рядом. С благодарностью. Это была та самая публика, которая знала, что плей-офф не будет, что чуда не случится — но всё равно пришла. В раздевалке обычный предматчевый хаос поутих. Музыка играла, но никто не врубал её на полную. Парни негромко подшучивали, и в их юморе сквозила усталость. Сезон содрал по три шкуры с каждого. Илья одевался медленно, методично. Компрессионная футболка. Гетры. Щитки. Коньки. Коньки всегда были самой сложной частью. Он чувствовал ломоту в костях: она поднималась по позвоночнику к ребрам и спускалась к кистям рук. Что-то настолько простое требовало колоссальных усилий. Сегодня он возился со шнуровкой дольше обычного: пальцы одеревенели, костяшки ныли. Он разок повел плечами, проверяя амплитуду. Туго, но терпимо. Глубокий вдох носом, выдох ртом. Готов. Тренер Вибе был краток. — Играйте честно. Играйте жестко. Закончите это правильно. Никаких речей. Никакого давления. Илья был благодарен за это больше, чем мог выразить словами. Когда он выкатился на лед для разминки, звуки мгновенно захлестнули его: скрежет лезвий, глухие удары шайб, гулкое эхо арены, которая видела слишком много финалов сезона. Он сделал несколько длинных шагов, проверяя ребра коньков. Ноги отозвались — не резко, но надежно. На сегодня этого должно хватить. Во время гимна он стоял в центральном круге, прижав шлем к боку. Смотрел прямо перед собой, сжав челюсти, чувствуя комок в горле. Сердце не колотилось. Оно было тяжелым. Переполненным. Речь больше не шла о том, чтобы что-то доказать. Речь шла о том, чтобы дойти до конца. Шайба коснулась льда, и игра вошла в до боли знакомый ритм. Туда-сюда. Жесткий форчек. Упущенные моменты. Мелкие ошибки, раздутые из-за уставших ног. Илья играл строго в рамках своих возможностей. Он сокращал смены, когда чувствовал нужду. Делал простые передачи, если не видел возможности для финта. Он постоянно говорил — подсказки на скамейке, напоминания защите, тихая поддержка. Голос вел команду, даже когда тело отставало. В середине второго периода его впечатали в борт — так, что зубы клацнули, а в боку взорвалась острая боль. Он пролежал на льду на долю секунды дольше положенного, перед глазами всё поплыло. Шейн оказался рядом мгновенно, присев на корточки. — Ты в порядке? — тихо спросил он. Илья кивнул. — Да. Шейн всё равно вглядывался в его лицо — остро, оценивающе. Затем коротко кивнул и отъехал, доверяя ему. Это доверие осело где-то глубоко в груди Ильи. Третий период казался бесконечным. В каждой смене чувствовался вес финала. Последнее вбрасывание в зоне защиты в этом сезоне. Последний прыжок через борт в самую гущу борьбы. Последний раз, когда он принимает на себя удар и заставляет тело отвечать. За пять минут до конца Илья заблокировал бросок — шайба со свистом влетела прямо в щиток, и нога онемела на несколько ударов сердца. Он даже не взглянул на скамейку. Просто поднялся и оставался на льду до свистка. Когда прозвучала финальная сирена, звук показался далеким. Илья замер на мгновение, согнувшись, опершись руками на клюшку, лежащую на коленях. Результат матча почти не зафиксировался в голове. Толпа аплодировала — не громогласно, не яростно. Просто с признательностью. В очереди на рукопожатие игроки обменивались тихими фразами: «Чертовски тяжелый год». «Рад видеть тебя в строю». «Береги себя». Последние слова зацепили сильнее всего. В раздевалке царило приглушенное, но теплое настроение. Экипировку снимали медленно. Разговоры перетекали на планы на лето, семьи, отдых. Илья сидел на своем месте, упершись локтями в колени и глядя на резиновый пол между коньками. Шейн опустился рядом. — Ты сделал это, — негромко произнес он. Илья испустил дрожащий вздох. — Еле-еле. — Но сделал, — отрезал Шейн. — Ты дошел. Илья кивнул, горло перехватило. Выживание еще никогда не ощущалось таким сложным и неоднозначным. — Давай снимем эти коньки, — сказал Шейн, наклоняясь и начиная осторожно распутывать шнурки. Обычно Илья бы сопротивлялся или ушел бы в другое помещение, чтобы сделать это без свидетелей, но сегодня эта помощь казалась заслуженной. Ему было плевать, кто это увидит.

***

Встреча была назначена через три дня. Дни между игрой и собранием прошли в странном тумане. Без четкой структуры тренировок и матчей его тело, казалось, схлопнулось внутрь самого себя. Боль расцвела везде и сразу. Усталость осела глубоко, тяжелая и настойчивая. Илья и не осознавал, через сколькое он прошел, и сколько сил тратил на то, чтобы это скрыть. Когда спешить стало некуда, разум наконец позволил телу почувствовать всё, что копилось месяцами. Когда в то утро он вошел в здание арены, по привычке надев маску, он почувствовал себя незащищенным так, как не чувствовал весь сезон. Никакой формы. Никакого шлема. Никакой роли, за которой можно спрятаться. Шейн шел рядом, достаточно близко, чтобы они соприкасались плечами. Юна следовала на шаг позади — тихая, но надежная; её присутствие давало опору, в которой Илья, как оказалось, нуждался. Она не была его агентом, но она была человеком, который всегда будет на его стороне, и он хотел, чтобы она была здесь. Дверь в конференц-зал была открыта. Тренер Вибе сидел во главе стола. Рядом — генеральный менеджер, сама внимательность. Доктор Росс — в другом конце, перед ним лежала пухлая папка. Шейн и Юна заняли места напротив, а Илья пересек комнату, чтобы официально поприветствовать присутствующих. Сначала он пожал руки Вибе и менеджеру, но затем подошел к доктору Россу и обнял его. Долго, тепло. Из тех объятий, что говорят: «Спасибо, что помог мне вернуться за этот стол, док». Шейн наблюдал за этим с улыбкой, понимая всё, что было сказано между ними без слов. В тот день в Монреале им могли назначить любого врача, но появление доктора Росса в их жизни казалось самой судьбой. Генеральный менеджер начал мягко. — Спасибо, что пришли. Мы не хотим, чтобы это выглядело, как допрос. Илья кивнул. — Окей. Тогда, может, скажете об этом своим лицам? Шутка вызвала смех за столом. Вибе подался вперед, положив предплечья на стол. — Прежде чем мы заговорим о контрактах или сроках, мы хотим послушать тебя. Илья моргнул. — О… хоккее? — О тебе, — поправил Вибе. — О том, как ты на самом деле себя чувствуешь. Мы знаем, что сезон выдался тяжелым, и просто хотим убедиться, что с тобой всё в порядке. Тишина затянулась. — Я выжат, — наконец произнес он. Слово показалось жалким и недостаточно точным. — Больше чем выжат, да? Я… пустой. Шейн не перебивал. Юна тоже молчала. — Я могу играть, — продолжил Илья, и его голос обрел силу. — Я знаю, что могу. Я доказал это в нынешнем году. Но это стоит мне дороже, чем раньше. Думаю, я держался неплохо, пока мы не начали химию в таблетках. К ней оказалось очень трудно адаптироваться. Доктор Росс медленно кивнул. — Это совпадает с тем, что мы видим в анализах и в твоем плане лечения. Росс всегда умел вовремя напомнить Илье: его тело делает ровно то, что от него ожидается, и Илья не виноват в том, что его нужно «чинить». Это одновременно и успокаивало, и бесило. Илья резко вскинул голову. — Это навсегда? Росс помедлил. — Кое-что со временем может улучшиться. Кое-что — нет. Поддерживающая химия, прошлые курсы лечения… твое тело через многое прошло, Роз. — Так это всё? — голос Ильи дрогнул. — Это мой предел? Лучше уже не будет? Илья задал вопрос, на который, как он знал, менеджер и Вибе всё равно захотели бы получить ответ. Он хотел оставить за собой хоть каплю контроля, если его карьере вот-вот придет конец. — Нет, — твердо отрезал Росс. — Но всё будет иначе. Теперь ты имеешь дело с хроническим состоянием, а не восстанавливаешься после острого приступа. Шейн подался вперед. — Что это значит для нас в долгосрочной перспективе? «Для нас». Илья понимал, что он имеет в виду, но иногда ему казалось, что это «нас» здесь неприменимо. Ведь это он заперт в этом новом, непослушном теле. — Это значит, что будут колебания, — ответил Росс. — Будут светлые полосы и тяжелые периоды. Мы будем постоянно следить за состоянием и корректировать нагрузки до тех пор, пока ты решишь играть. «Играть». Сейчас это слово значило всё. Это было единственным, чего он хотел. Генеральный менеджер откашлялся. — С нашей стороны — нас ничего из этого не пугает. Илья вскинул голову. — Правда? — Изначально мы подписали тебя на год, потому что не знали, каким будет твое будущее, — сказал менеджер. — Теперь мы знаем. И мы хотим, чтобы ты остался. У Ильи перехватило дыхание. — Мы верим в то, что ты даешь команде, — добавил Вибе. — И на льду, и в раздевалке. Шейн медленно выдохнул, напряжение покинуло его плечи. Вибе продолжал. — Илья, ты провел чертовски крутой сезон. Я знаю, как тебе тяжело в этом новом теле, и могу только догадываться, каково это — чувствовать, что ты не играешь на пике своих возможностей. Но то, что ты не бил рекорды в этом году, не значит, что ты не был лучше, чем восемьдесят процентов этой лиги. — Всего восемьдесят? — Илья попытался отшутиться, но глаза выдавали бурю эмоций, бушевавшую внутри. Кажется, это было облегчение. — Ладно, восемьдесят один, — со вздохом поправил Вибе, пока Юна протягивала Илье салфетку. — Есть детали, которые нужно проработать, — продолжил менеджер. — Мы обсудим с твоим агентом структуру контракта и деньги. Мы просто хотели услышать от тебя, готов ли ты продолжать сражаться вместе с нами. Илья тяжело сглотнул. — Я хочу оставаться здесь до тех пор, пока тело позволит. Было трудно… — он замолчал на мгновение, собираясь с силами. — Боже, это было по-настоящему, пиздец как трудно… И я не знаю, станет ли легче, но я просто хочу получить этот шанс. Следующие слова дались ему с трудом, голос сорвался. — Я правда люблю эту команду. И мне нужна эта игра. Слезы всё-таки брызнули из глаз, и Илья тут же смахнул их салфеткой. Он сделал глубокий вдох и продолжил. — Мне не нужны… большие деньги. Я просто — я хочу время. Шейн напрягся. Он знал, что Илья говорит о хоккее, но смысл был куда глубже. Всего лишь недавно в реанимации время было тем единственным товаром, о котором они торговались со смертью. На мгновение Шейн снова провалился в ту темноту. Шейн повернулся к нему. — Скажи это, Илья. Мужчины за столом смотрели на Илью, ожидая того, что они с Шейном, очевидно, уже обсудили и спланировали заранее. — Я хочу контракт как у Шейна, — тихо произнес Илья. — Не по деньгам. По годам. В комнате воцарилась тишина. Вибе улыбнулся первым. — Звучит разумно. — Он посмотрел на доктора Росса. — Как думаете, у него хватит топлива еще на шесть лет? Росс кивнул. — Точно знать невозможно. Будет тяжело, — он посмотрел на Илью так, как смотрел уже сотни раз: поддерживающе, но строго. — Но стабильность помогает. И ментально, и физически. И если вы спрашиваете мое личное мнение — я всегда буду ставить на этих двоих. Особенно на Розанова. Юна положила руки на стол, накрыв ладони своих мальчиков. Она гордилась тем, какой путь они прошли. У Ильи защипало в глазах. — Весь год мне было страшно, — признался он. — И больно. Но теперь я хотя бы знаю, чего ждать. Надеюсь, следующий сезон будет ощущаться… легче. — Он снова посмотрел на Росса, задавая немой вопрос. — Мы используем межсезонье, чтобы понять, что будет работать на тебя в будущем. Свяжемся с твоими тренерами, разберемся с распределением нагрузок и купированием боли. Мы сделаем всё возможное, но ты должен принять: поддерживающая терапия никуда не денется. Она может меняться, но, честно говоря, она будет константой на протяжении всей твоей жизни. Росс говорил это без капли жалости — тем тоном, который был необходим Илье, чтобы принять правду. Вибе покачал головой. — Мы всё видели, Роз. И ты всё равно выходил на лед, несмотря ни на что. Мы знаем, что ты выкладываешься на сто десять процентов, даже когда тебе хреново. Большего мы и просить не можем. — Спасибо, — негромко ответил Илья, чувствуя благодарность за то, что его труд оценили. Менеджер откинулся на спинку кресла. — Что ж, пообщаемся с агентами. Но уясни одно: мы верим в твою игру и в твое лидерство. Ты будешь капитаном этой команды столько, сколько сам захочешь. Илья кивнул, сжав челюсть. Тон встречи сменил доктор Росс. Когда с обсуждением контрактов — в общих чертах, намерениях и суммах — было покончено, он закрыл папку перед собой негромким, решительным движением. — Илья, — ровно произнес он, — ты говорил мне, что хочешь, чтобы все были в курсе твоего состояния. Хочешь обсудить это сейчас, пока все за столом? Илья глубоко вдохнул и, когда напряжение немного спало, вернулся в «рабочий режим». — Да. — Он обвел взглядом присутствующих. — Очевидно, в этом году мне пришлось несладко, поэтому я попросил дока подготовить… резюме? — Он посмотрел на Росса за подтверждением и получил одобряющий жест. Менеджер переглянулся с Вибе. Тот мгновенно кивнул. — Конечно, — сказал Вибе. — Это логично. Ты же не собираешься огорошить нас какой-нибудь бомбой сразу после того, как мы договорились о контракте? — пошутил он, уже зная ответ. Росс улыбнулся. — Нет. В разгар сезона все заняты, и я знаю, что вы в курсе нашего постоянного контакта с Ильей. Но было бы полезно разобрать, как именно мы дотянули до восемьдесят второй игры. Это поможет вам лучше понять ситуацию в следующем сезоне. Взгляд Росса остановился на Илье. Спокойный. Знакомый. Точно такой же, как в три часа ночи в больничных палатах. — Нет смысла назначать тебе еще один прием, — добавил Росс. — Раз уж люди, которым нужно это слышать, уже здесь. У Ильи засосало под ложечкой. Рука Шейна снова нашла его ладонь под столом. Росс пододвинул папку поближе и методично открыл её. Бумаги. Графики. Цифры, которые значили куда больше, чем могло показаться. — Ладно, приступим, — сказал Росс. Он поднял глаза и почувствовал дискомфорт Ильи. Он знал: здесь есть вещи, которые Илья, скорее всего, не договаривал команде и даже Шейну — чтобы защитить себя от чужого страха или осуждения. — Роз, мы же все в одной команде, верно? — мягко произнес он, стараясь снять напряжение с плеч Ильи. — Мы просто введем всех в курс дела. Я спрошу еще раз: ты хочешь, чтобы я поделился с ними всем? Моя обязанность — сохранить это между нами, если ты так решишь. Илья кивнул, смиряясь с неизбежным. — Рассказывайте. Росс начал не с самого начала. Он начал с середины. — Декабрь, — сказал Росс, постучав пальцем по странице. — Вот здесь мы заметили первый сдвиг. Вибе невольно подался вперед. — Сдвиг в чем? — В показателях, — ответил Росс. — Конкретно — лейкоциты. Не критично. Но тенденция к снижению мне не понравилась. Шейн помрачнел, глядя на Илью. — Ты об этом не говорил. Росс мягко посмотрел на него. — Потому что на тот момент это не требовало действий. Наблюдения было достаточно. Илья сглотнул, отказываясь смотреть на Шейна. — Я не хотел, чтобы ты дергался из-за пустяков. — Да. И в этом заключается моя работа, — быстро вставил Росс, переводя огонь на себя. Хороший партнер по команде, этот Росс. Он пододвинул страницу чуть ближе, чтобы Илья мог видеть график. Линия шла вниз — не резко, но неоспоримо. — Вот почему, — продолжил Росс, — мы завели разговор о поддерживающей терапии именно тогда. Не потому, что что-то было плохо. А потому, что всё могло стать плохо очень быстро. Шейн уставился в бумагу, дышать стало сложнее. — То есть, если бы вы не… Росс мягко перебил его. — Мы не гадаем на «если бы». Мы начали действовать заранее. И это помогло удержать рак в узде. Он перевернул страницу. — А это твои показатели после начала приема химии. Линия стабилизировалась. Выровнялась. Илья выдохнул, даже не осознав, что до этого задерживал дыхание. — Показатели поползли вверх, — произнес Росс. — Не до того уровня, что был до болезни, но теперь они в тех пределах, которые не внушают мне опасений. Шейн подался вперед. — Значит, таблетки работают. — Работают. И они жизненно важны, — подтвердил Росс. — Они делают именно то, для чего предназначены. У Ильи пересохло во рту. — От них я чувствую себя куском дерьма. Росс позволил себе короткую, сочувственную улыбку. — Это потому, что они и должны заставлять тебя чувствовать себя куском дерьма. Это выдавило из Ильи слабое подобие смешка. Выражение лица Росса снова стало серьезным. — Ты отыграл целый сезон в НХЛ в то время, как твой организм адаптировался к поддерживающей химиотерапии. Ты летал на выезды. Тренировался. Шел в стыки. Справлялся со стрессом. Это не «просто так», Илья. Это подвиг. Пальцы Ильи впились в ладонь. — Я не чувствовал, что делаю что-то впечатляющее. — Нет, — мягко возразил Росс. — Скорее всего, это ощущалось как выживание. Верно? И это именно то, чего мы хотим избежать в следующем году — насколько это возможно. Илья опустил глаза, а Вибе посмотрел на него через стол; в его взгляде читалось запоздалое сожаление — он явно корил себя за то, что не сделал больше, чтобы помочь Илье в этом сезоне. Росс продолжал. — Бывали дни, когда твоя усталость была несоизмерима с нагрузками. Думать было сложнее. Проблемы с аппетитом. Язвы во рту. Всё это полностью укладывается в картину побочных эффектов этого курса химии. — Росс… по-английски… пожалуйста, — выговорил Илья, как делал уже сотни раз до этого. Росс усмехнулся, глянул на Илью, а затем на генерального менеджера и Вибе. — Простите, Илья всегда быстро напоминает мне, что не все понимают мой врачебный жаргон. — Росс на мгновение отложил папку в сторону, отбрасывая роль доктора и становясь просто человеком. Он сцепил пальцы в замок на столе и обвел взглядом сидящих перед ним людей. — В этом сезоне Илье пришлось играть через такую боль и преодоление, через которые, вероятно, не проходил ни один игрок НХЛ в истории. Легко предположить, что химия в таблетках — это ерунда по сравнению с тем, что ему довелось пережить сразу после диагноза в больнице. Но это далеко не то же самое, что пить сироп от кашля при простуде. Росс говорил медленно, давая каждому в комнате время осознать и впитать тяжесть его слов. — Лекарства заставляли его чувствовать… — он запнулся на секунду, понимая, что прошедшее время здесь неуместно. — Точнее, они ЗАСТАВЛЯЮТ его чувствовать себя истощенным, независимо от того, насколько усердно он работает. Они вызывают «туман» в голове, даже некоторую спутанность сознания… — Он вопросительно взглянул на Илью, и тот ответил медленным, смущенным кивком. — К сожалению, они также вызывают язвы на слизистой рта — точно так же, как и при внутривенной химии. Из-за этого ему больно есть, что, как вы понимаете, ведет к нехватке энергии и потере аппетита. Шейн нахмурился. — Его еще и рвало. Илья метнул в него яростный взгляд. Сейчас Шейн не был «хорошим партнером по команде», в отличие от Росса. Те ночи должны были остаться только между ними. Доктор Росс тут же перехватил инициативу. — Да, тошнота — это то, с чем ему приходится сражаться постоянно. Иногда это реакция на саму химию, иногда — вторичный симптом от голода или чрезмерного физического истощения. Наконец Росс снова посмотрел на Илью и узнал в его взгляде то, что привык называть диссоциацией — когда человек внутренне отключается от реальности. — Илья, ты еще с нами? — мягко подтолкнул он его. Илья нашел в себе силы поднять глаза на Вибе. Он не увидел там осуждения — только нежность и теплоту, которую Вибе часто проявлял к нему. — Ты ничего из этого нам не говорил, — наконец произнес тренер. — Я говорил, когда не мог играть, — огрызнулся Илья. — Илья, мы могли бы помочь. Дать тебе отдохнуть. Снять это давление. Отыграть каждый матч не было целью, ты же знал это, — продолжал Вибе. Илья уже открыл рот, чтобы ответить, но Росс вмешался первым. — Мы были на связи и купировали симптомы настолько, насколько это было возможно. Мы оберегали его, выстраивали распорядок, графики, границы. Илье может быть трудно делиться правдой с вами, ребята, но я обещаю: со мной он был предельно открыт и честен. Я бы не допустил его к игре, если бы это угрожало его жизни. «Росс. Потрясающий сокомандник. Мотай на ус, Шейн». — Какие границы? — быстро спросил генменеджер. Росс слегка откинулся назад. — Циклы отдыха. Контроль нагрузок. Постоянное ношение масок. Избегание лишних контактов. И… — он сделал намеренную паузу, — честность. Илья вздрогнул. — В этом году ты был… избирателен в ней. Но я думаю, тебе нужно поработать над прозрачностью в будущем, — сказал Росс не без доброты. Голос Ильи прозвучал совсем тихо. — Я не хотел снова потерять хоккей. Я знал, что у вас нет такой власти, как у них, — он кивнул в сторону Вибе и менеджера. Росс понимающе кивнул. — Я понимаю этот инстинкт. Но нам нужно, чтобы ты говорил нам, когда что-то меняется. Всем нам. Раньше. А не тогда, когда твой бак уже пуст. Шейн сжал руку Ильи под столом, возвращая ему ощущение реальности. Росс снова вернулся к папке и перевернул страницу. — В феврале был момент, когда всё выглядело не очень хорошо. И если бы показатели не стабилизировались, мы бы вывели тебя из состава до конца сезона. Шейн резко вскинул голову. — Вы бы так сделали? — Да… — спокойно ответил Росс. Прежде чем он успел продолжить, Шейн взорвался. У Шейна шумно вырвался воздух из легких. — Об этом ты тоже не сказал, Илья. Какого хрена?! Росс даже не пытался извиняться. — Потому что этого не случилось, Шейн. И потому что он не хотел никого волновать. Шейн медленно откинулся на спинку стула, осознавая масштаб сокрытого. — Не уверен, что он вправе решать такие вещи в одиночку, — пробормотал Шейн, отказываясь смотреть на Илью. Он убрал руку с ладони Ильи и скрестил руки на груди. — Но они стабилизировались, — продолжил Росс. — Потому что мы снова вмешались на ранней стадии. Потому что ты слушал. Потому что отдыхал, когда это было необходимо — даже когда ненавидел это. — Теперь он обращался напрямую к Илье, не позволяя гневу Шейна затмить те трудные решения, которые Илье пришлось принимать ради своего здоровья. Теперь заговорил Вибе. — Илья, мне даже неловко спрашивать тебя об этом сейчас, но… как прошел этот сезон для тебя в ментальном плане? Я думал, мы ближе, и ты говоришь мне правду, но, полагаю, я и здесь многое упустил? Вибе тут же почувствовал дискомфорт Ильи и поспешил исправиться, пока тот окончательно не закрылся. — Сразу скажу — это мой косяк, парень. Я должен был найти время и по-настоящему расспросить тебя. У тебя и так забот хватало. Илья откинулся назад, на секунду сжал челюсти, а затем коротко кивнул, будто решив выложить всё как есть. В комнате воцарилась мертвая тишина в ожидании. Он посмотрел на свои руки на коленях, поднял взгляд, затем снова опустил. Не зная, с чего начать. — Я начал принимать антидепрессанты. Никакой драмы. Никаких извинений. Просто правда, осторожно положенная на стол. Вибе зажмурился, пытаясь сдержать рвущееся наружу чувство вины. — Сначала я не хотел, — признался Илья. — Убеждал себя, что я просто раздражен, ну или измотан. — Он издал слабый, почти горький смешок. — Русские же не впадают в депрессию. Он мельком улыбнулся. А затем лицо его снова опало. Он помедлил и добавил тише, но тверже. — Шейн заметил это раньше меня. Теперь его взгляд метнулся к Шейну — в нем было что-то открытое и беззащитное. Он понимал: напряжение между ними сейчас — это просто вывернутая наизнанку, сумасшедшая любовь. — Я не говорил ему всего о физическом состоянии, — просто сказал Илья. — Кое-что держал в себе. Не хотел пугать его еще сильнее, чем он уже был напуган. — Пауза. — Но эмоционально… я впустил его. Ну, или попытался. Он посмотрел на Шейна, ища подтверждения. Шейн потянулся к его коленям и снова крепко схватил его за руку. — Я честно признался, насколько тяжелым кажется всё вокруг. Насколько всё… тусклое. Как я злился на себя за то, что мне недостаточно просто быть здесь, что я не чувствую благодарности. Он сглотнул. В глазах снова заблестели слезы. Он попытался их сморгнуть. — Это он сказал, что я не выгляжу просто «раздраженным», — продолжал Илья. — Он сказал, что я выгляжу как человек в депрессии. Еще одна пауза. Еще тяжелее предыдущей. — Я не хотел так себя чувствовать, поэтому мы поговорили с Россом. Составили план. — Они помогли? — нерешительно спросил Вибе. — В какой-то степени, — честно ответил Илья. — Настолько, что я мог продолжать выходить к людям, полагаю. Только тогда заговорил доктор Росс — его голос был мягким, но твердым. — Это было правильное решение, — сказал он, глядя на Шейна. Росс понимал, сколько мужества потребовалось Шейну, чтобы произнести эти слова и убедить Илью принять помощь. Теперь он посмотрел на Илью. — И, если это чего-то стоит — я горжусь тобой за этот шаг. Илья один раз кивнул, принимая эти слова без привычных попыток отшутиться. Взгляд Росса смягчился, когда он посмотрел на Илью и Шейна — это был взгляд профессионала, но в нем читалось нечто неоспоримо человеческое. На губах заиграла едва заметная, но искренняя улыбка. Такую врачи приберегают не для чистых снимков или хороших анализов, а для моментов подлинного внутреннего роста пациента. Илья повернулся к Вибе, кожей чувствуя повисшее между ними облако вины. — Со мной всё в порядке, тренер, — закончил он. — Парни, раздевалка, вы… вы все помогли. Я бы ничего не стал менять в этом году, если речь о вас и об этой команде. — Илья говорил серьезно, надеясь, что Вибе действительно его услышит. — Ну, разве что в плей-офф в следующем сезоне выйти не помешало бы, — добавил он, чтобы хоть немного разрядить обстановку. — Хорошо, — это всё, что смог выдавить из себя Вибе, проигнорировав попытку Ильи пошутить. Илья издал прерывистый вздох. — Так… что дальше, Росс? Росс снова закрыл папку. — А дальше, — произнес он, — ты можешь играть. С поддержкой. С продолжением терапии. Но ты больше не ведешь себя безрассудно. И не притворяешься, что ты железный. Илья медленно кивнул. — Я больше не хочу ни в чем притворяться. — Вот и отлично, — подытожил Росс. — Значит, мы друг друга поняли. Генеральный менеджер откашлялся, давая понять, что время встречи подходит к концу. — Это было очень полезно. Спасибо, Росс. — Ну что, на этом всё? — Росс обвел взглядом комнату. Все согласно кивнули. Доктор еще раз кивнул, а затем посмотрел на Шейна. — Я бы хотел уточнить кое-что и у тебя, прежде чем мы все разбежимся. Шейн слегка выпрямился. — Да, конечно. Росс покосился на дверь. — Вообще-то… я бы хотел украсть Шейна на пару минут. Только нас двоих. У Ильи мгновенно засосало под ложечкой. — Что-то случилось? — Нет, — быстро успокоил его Росс. — Ничего срочного. Ничего медицинского. Просто… поболтать. Юна плавно поднялась с места. — Мы подождем снаружи. — Она мягко коснулась плеча Ильи. — Пойдем. Илья замялся, переводя взгляд с Росса на Шейна. Тот коротко кивнул. — Иди. Я сейчас буду. Неохотно Илья встал и подошел к тренеру Вибе, который уже направлялся к выходу. Илья быстро обнял его — он чувствовал, что им обоим это сейчас необходимо. Затем он по привычке натянул маску, хотя в пустой арене в ней не было нужды. Юна подождала, пока он окажется рядом, и только тогда открыла дверь. Когда она закрылась за ними, Илья в последний раз оглянулся. Росс уже внимательно смотрел на Шейна. Шейн не сел обратно. Росс, тем не менее, указал на стул напротив. — Присядь, пожалуйста. Шейн подчинился, но его поза стала напряженной и скованной теперь, когда защитный барьер в лице Ильи и Юны исчез. Росс долго и пристально изучал его. — Как ты сам, Шейн? — спросил Росс. Шейн ответил не задумываясь. — Ну, он вымотан. Росс мягко поднял руку, останавливая его. — Я не об этом спросил. Шейн осекся. Росс ждал. Шейн шумно выдохнул, запуская пятерню в волосы. — Я… в норме. Уголок рта Росса дернулся — это не было улыбкой. — Знаешь, — спокойно заметил он, — опекуны обожают этот ответ. Челюсть Шейна сжалась. — Я не опекун. Росс не стал спорить. — Ты месяцами жил в больнице. Ты смотрел, как человек, которого ты любишь, борется за жизнь. Ты научился читать показатели на мониторах. Ты выучил, что означают сигналы тревоги. Ты едва не потерял его, и на фоне всего этого ты совершил каминг-аут, приняв на себя волну ненависти. Шейн сверлил взглядом поверхность стола. — Это не исчезает просто так, стоит ему только вернуться на лед, понимаешь? — продолжал Росс. Шейн молчал, плотно сжав губы. Росс слегка подался вперед. — Послушай, Шейн. Я не твой лечащий врач. Я не могу сидеть здесь и давать тебе медицинские рекомендации. Но мы знакомы уже приличное время, и, думаю, ты понимаешь: для меня вы с Розановым уже больше, чем просто пациенты. Ты не обязан со мной откровенничать, но я сослужу нам всем плохую службу, если не подниму эту тему. Поэтому я спрошу еще раз… Как ты? Шейн тяжело сглотнул. — Я устал, — наконец выдавил он. — Боже, как же эгоистично это звучит. Росс покачал головой. — Ни капли. Голос Шейна сорвался, вопреки его воле. — Я не знаю, как перестать следить за ним. Мне кажется, я мониторю его состояние двадцать четыре часа в сутки, просто жду, что случится что-то плохое. Даже когда я сплю, часть меня прислушивается к его дыханию. Росс кивнул. — Типичный опекун. Шейн выдохнул — этот звук был похож на облегчение от того, что вещи назвали своими именами. — Да. Похоже на то. — А остальное? — мягко спросил Росс. — Постоянное внимание прессы. Ненависть. Давление необходимости быть сильным ради него и при этом продолжать выполнять свою работу на высшем уровне. Шейн горько, сухо усмехнулся. — Я раскладываю всё по полочкам. Абстрагируюсь. Взгляд Росса оставался твердым. — Это работает лишь до поры до времени, Шейн. Мы видели это на его примере. Шейн нервно потер ладони друг о друга. — Я знаю. Тишина затянулась. Росс продолжал, осторожно подбирая слова. — Как думаешь, ты хоть что-то из этого прожил? Больницу? Или этот сезон? Шейн задумался на мгновение и покачал головой. Росс увидел, как изменились его глаза. Весь накопленный стресс начал медленно подниматься к поверхности. Росс кивнул. — Это обычное дело… Но это путь в никуда. Шейн резко вскинул голову. — Вы хотите сказать, что я не справляюсь? — Нет, — отрезал Росс. — Ты просто прошел через пару лет самого жуткого ада, какой только можно представить, и я не уверен, что был хоть один день, когда ты позволил Илье почувствовать, что он один. Росс встал, обошел стол и сел на стул рядом с Шейном. — Посмотри на меня, Шейн. Тот не поднял глаз, но Росс и не ожидал иного. Шейн лишь мельком глянул на него — глаза были полны слез; этого было достаточно, чтобы Росс продолжил. — Я видел, как ты сидел во множестве таких кабинетов, выслушивая плохие новости, и всё это время ты был самообладанием во плоти. Шейну было явно не по себе. В нем боролись смущение от комплимента за то, что он считал своим элементарным долгом, и отчаянная попытка сдержать слезы. Тело била мелкая дрожь, он не мог успокоиться. Он обхватил себя руками, пытаясь обрести опору, пока Росс продолжал. — Шейн, я говорю это как человек, который долго наблюдал за тобой… точно так же, как ты наблюдаешь за ним. Это моя работа. И я знаю, как выглядит человек, который держится из последних сил, просто отказываясь замечать трещины в собственном фундаменте. Шейн заерзал на стуле, обхватив себя руками за ребра так крепко, что на коже наверняка должны были остаться следы. — Ты чертовски хорош в том, что касается функциональности, Шейн, — произнес Росс. Эти слова заставили Шейна на мгновение поднять взгляд. Горькая правда о самом себе ударила наотмашь. — Ты всегда рядом. Ты помнишь каждое лекарство, каждый прием у врача, каждую цифру, которая имеет значение. Ты предугадываешь его проблемы еще до того, как они возникнут. Ты сохраняешь спокойствие в палате. Ты успокаиваешь его. Росс слегка откинулся назад — не наседая, но и не отступая. Он уже достаточно хорошо знал Шейна, чтобы понимать: только прикосновение Ильи способно по-настоящему привести его в чувство. — Но я также видел, как ты вздрагиваешь от сигналов тревоги, которые делаешь вид, что не слышишь. Я вижу мешки под твоими глазами от хронического недосыпа. Я видел, как ты отвечаешь на вопросы о себе, переводя тему на Илью, даже не осознавая, что делаешь это. Шейн сглотнул. — Это не сила, Шейн, — мягко сказал Росс. — Ты в режиме выживания, точно так же, как был он. Шейн наконец поднял голову; его глаза повлажнели, в них промелькнуло что-то защитное, затравленное. — А режим выживания не рассчитан на годы. Росс помолчал, тщательно подбирая следующие слова. — Ты невероятный партнер, — произнес он. — Но каждый раз, когда случалось что-то ужасное, ты просто… подстраивался под это, вместо того чтобы прожить и отпустить. Шейн качнул головой — короткое, беспомощное движение. — У меня не было выбора. — Был, — возразил Росс. Его голос стал еще тише. — Ты выбрал его. И это прекрасно. Жизнь, которая ждет вас двоих, будет потрясающей, Шейн. Но нам нужно, чтобы вы оба были здесь, чтобы ее прожить. Росс подался вперед, положив предплечья на колени. — Я тысячи раз видел, как выгорают опекуны. Но эти люди не живут такой жизнью, как вы. Они не под прицелом софитов, и их отношения чертовски проще ваших. Их никто не судит и не критикует. Грудь Шейна судорожно взметнулась, всхлип вышел резким и неловким в тишине кабинета. — Тебе не нужно заслуживать поддержку. Шейн посмотрел на Росса — и на этот раз не отвел взгляда. — Ты заслуживаешь ее не меньше, чем он. Ему не приходилось ее заслуживать, и тебе не придется, — сказал Росс. — Потому что ты несешь на себе груз травмы, которая не закончилась в тот момент, когда ты вернулся на лед. Твоя нервная система еще не знает, что чрезвычайное положение отменено. Шейн с силой провел рукой по лицу, грубо вытирая глаза. — Я в норме, — бросил он на автомате. Затем, помолчав, добавил совсем тихо. — Я просто… я не могу стать еще одной проблемой, о которой им придется беспокоиться. Росс не стал спорить сразу. — Я знаю, — ответил он. — И именно из-за этого инстинкта я за тебя и переживаю. Он протянул руку — не касаясь, но достаточно близко, чтобы Шейн почувствовал это движение. — Ты не обуза, Шейн. Но чувствовать себя так — нормально. И именно поэтому существуют люди, с которыми можно поговорить. И это не твоя семья. Шейн понял, к чему он клонит. — Это может быть терапевт или консультант, который специализируется на работе с опекунами или случаями медицинской травмы. Ты живешь в состоянии постоянного предчувствия страха и горя, и это не пройдет само собой. Он снова встретился с Шейном взглядом. — Но ты не должен оставаться с этим один на один. Плечи Шейна опали, что-то внутри него наконец сдалось. — Я даже не знаю, что мне говорить. Росс понимающе улыбнулся. — И не нужно, — сказал он. — Тебе нужно просто прийти. Ты ведь доверяешь мне здоровье Ильи? — Конечно, — быстро ответил Шейн. — Тогда, может, попробуешь доверить кому-то свое? Чувствуя, что Шейну нужен перерыв, Росс поднялся и на мгновение положил руку на спинку его стула. — Ты заботился о нем, когда он не мог позаботиться о себе сам, — негромко произнес врач. — Теперь я прошу тебя позволить кому-то позаботиться о тебе. Уже выходя из комнаты, Росс обернулся и добавил. — И не потому, что ты не справляешься, Холландер. А потому, что ты был чертовски выдающимся парнем на протяжении очень долгого времени. Шейн едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от пола, но сопротивление исчезло. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и переварить всё, что на него только что обрушилось. Когда Шейн вышел в коридор, Илья тут же вскинул голову. — Ты как? — спросил он. Шейн посмотрел ему в глаза — сейчас в его взгляде было что-то открытое и беззащитное. — Нормально, — тихо ответил он. А затем поправился: — Буду нормально. Илья внимательно всмотрелся в его лицо и кивнул, доверяя ему. Где-то по пути от переговорной к выходу что-то изменилось. Для Ильи это было облегчение. У него впереди еще сезон, а может, и все шесть. У него есть команда людей на его стороне, вооруженных всеми инструментами, чтобы вытащить его через что угодно. Для Шейна же это стало началом чего-то куда менее определенного. Он уходил без готовых ответов, лишь с осознанием того, что больше не может игнорировать, какую часть себя он приносил в жертву, чтобы всё остальное продолжало стоять.