Эхо сражения

Неделю спустя сезон был официально окончен. Прощальные интервью отгремели, экипировка сдана на летнее хранение, последние слова парням, которые не вернутся в команду в следующем году, сказаны. Илья и Шейн были готовы вернуться в свой коттедж. Накануне вечером они вместе собирали сумки, и в этом было что-то невероятно целительное. Когда-то давно Илье хватало маленькой ручной клади, чтобы переждать их редкие встречи. Теперь, четыре года спустя, объемы багажа выросли — ровно так же, как выросла их любовь. О той встрече с врачом и руководством они больше не говорили, если не считать радостного возбуждения вокруг переговоров по контракту. Но Шейн видел: Илья покинул тот кабинет с чувством глубокого умиротворения. Полная правда, высказанная вслух, дала ему новый заряд энергии. Шейн наблюдал это всю дорогу на север. Плечи Ильи опустились, челюсть больше не была сжата в попытке скрыть боль, которую он отказывался признавать. Признаки усталости никуда не делись: он двигался медленнее, без споров позволил Шейну самому закинуть тяжелые сумки в багажник, а тени под глазами выдавали правду о его сне куда больше, чем ему хотелось бы. И всё же он выглядел легче. Счастливее. «Может быть, даже полным надежды», — подумал Шейн. Всю дорогу они почти молчали. В этом не было нужды. Шейн вел машину одной рукой, а другую положил Илье на колено, медленно описывая большим пальцем круги по ткани его шорт — это был их собственный, интимный язык. Ладонь Ильи накрыла его руку. Пальцы были теплыми и спокойными. Шейн знал тело Ильи. Слишком хорошо. Годы страсти и физической близости научили его каждой линии, каждому шраму. Но руки он изучил лучше всего. Шейн не смог бы сосчитать, сколько часов он провел, сжимая эти ладони. Он мог бросить на них мимолетный взгляд и до сих пор видеть следы от капельниц, синяки и пугающую худобу пальцев. Иногда Шейну приходилось силой вырывать себя из этих мыслей, заземляясь в реальности. Илья здесь. И его здоровая рука сейчас лежит в руке Шейна, теплая и сильная. Когда деревья у дороги стали гуще, а сам путь сузился и стал до боли знакомым — дорогой, которая принадлежала только им, — Шейн почувствовал, как тяжесть в груди наконец отпускает. Показался коттедж. Это был вид, который никогда не приестся. Солнечные блики на воде отражались в оконных стеклах, приглашая их вернуться в самую любимую версию их реальности. Они обожали это место почти так же сильно, как друг друга. Шейн припарковался и заглушил мотор. Секунду оба сидели неподвижно. Затем Илья выдохнул — долго, глубоко. — Дома, — пробормотал он, скорее самому себе. Шейн посмотрел на него и улыбнулся. — Да. Дома. Илья слегка повернул голову, разглядывая дом. Впитывал его в себя из окна машины, прежде чем шагнуть в очередное лето. Шейн потянулся к нему и легонько потянул за пальцы. — Пошли. Поможешь мне с сумками. Ты собрался так, будто мы переезжаем сюда на год. Губы Ильи дрогнули в улыбке. — Ты слишком драматизируешь. Обычно Шейн ни за что не попросил бы Илью помогать с тяжестями, но теперь каждое его решение сопровождалось тихим голосом доктора Росса в голове. Он знал, что Илья справится после спокойной поездки. Шейн, возможно, еще не был готов просить помощи извне для себя, но такая мелочь, как позволить Илье помочь с сумками, уже ощущалась как шаг вперед. Они вышли, прихватив багаж. Как только Шейн ступил на крыльцо и доски скрипнули под его весом, он почувствовал это: коттедж не задавал вопросов, он просто принимал тебя таким, какой ты есть. Здесь царили покой и тепло. Шейн отпер дверь и толкнул её. Воздух внутри пах знакомой смесью дерева, озерной воды и застоявшегося солнечного света, пропитавшего полы. Теплый, чуть пыльный запах — дом будто дремал, дожидаясь их возвращения. Илья вошел следом, медленно и осторожно. Остановился на мгновение, озираясь. Это место больше не казалось ему чем-то новым, как в первый раз. Всё было родным. Шейн поставил сумки и обернулся, наблюдая за ним. Взгляд Ильи скользнул от кухни к дивану, к коридору, ведущему в спальню, и снова вернулся к Шейну. Его глаза потеплели. — Что? — спросил Шейн, и его голос невольно стал тише. Илья неопределенно пожал плечом, не желая нагонять пафоса. — Просто хорошо быть здесь. Шейн кивнул. — Я знаю. Они не бросились сразу разбирать вещи. В этом доме так не делали. Здесь нельзя было спешить. Сюда нужно было прибыть. Дать своему телу вспомнить, каково это — просто существовать, не ожидая очередного удара под дых. Шейн распахнул окна, впуская озерный бриз. Бросил их телефоны на кухонную стойку — скорее всего, они пролежат там до самого утра. Весь этот год телефоны были источником боли, полные ненависти от людей, которые жаждали краха всего, что они строили годами. В какой-то момент они просто перестали туда смотреть, зная, что их ждет в комментариях. Илья бродил по комнатам, словно заново знакомился с пространством. Касался спинки дивана. Края стола. Дверных косяков. Шейн наблюдал за ним, как всегда — наполовину с любовью, наполовину по привычке, сканируя на наличие признаков того, что ему нужно вмешаться. Но вмешиваться было не во что. Илья выглядел… хорошо. Не идеально. Не исцеленным каким-то магическим образом. Но достаточно хорошо, чтобы Шейн почувствовал разницу. Сами того не заметив, они оказались на кухне. Шейн привалился бедром к стойке, пока Илья открывал холодильник и смотрел внутрь так, будто там его ждал какой-то сюрприз. — Никакой чудо-еды там нет, мама завезет продукты завтра. Она просила список, — сказал Шейн. Илья хмыкнул, забавляясь. — А вдруг есть. — Только если чудом ты считаешь заплесневелый сыр и полбутылки горчицы. Илья глянул на него через плечо, и уголок его рта пополз вверх. — Никакой в тебе веры, — он выудил из недр полки бутылку соуса «Ранч». — Не ешь это, — сказал Шейн серьезнее, чем стоило бы. Он подошел ближе, забрал бутылку из его рук и выкинул в мусорку, попутно отметив, что там нет пакета. Надо будет исправить позже. Он повернулся к Илье и обхватил его сзади за талию, стараясь не сжимать слишком сильно. Пристроил подбородок на его плече. Руки Ильи замерли на дверце холодильника, которую он как раз закрывал. — Ты в порядке? — тихо спросил Илья, не оборачиваясь. Шейн выдохнул ему в кожу шеи. — Да. Илья не отстранился. Не стал заполнять тишину вопросами. Он просто откинулся назад, прижавшись к груди Шейна, позволяя своему весу полностью на него опереться — так, будто это было самое естественное положение в мире. Шейн поцеловал его в шею — мягко, медленно, этот жест заземлял лучше любых слов. Глаза Ильи затрепетали и закрылись. Шейн поцеловал еще раз. И еще. И еще. И тогда Илья наконец развернулся к нему лицом. В выражении его лица было что-то такое, от чего у Шейна внутри всё сладко потянуло. Не страх, не грусть. Просто… желание. Теплое и ясное. — Ну вот мы и в коттедже, — пробормотал Шейн, не в силах сдержаться. Улыбка Ильи стала чуть шире. — Наконец-то. Шейн поцеловал его по-настоящему, жадно прильнув к его губам. Сначала медленно, вкладывая в этот поцелуй всю любовь, на которую был способен. Рука Ильи скользнула в волосы Шейна, пальцы слегка сжались, притягивая его ближе. Поцелуй стал глубже — неспешный, привычный, будто они вспоминали ритм, на который у них месяцами не хватало сил. Шейн чувствовал, как тело Ильи обмякает в его руках, слышал его тихий вздох. Чувствовал, как его плечи снова опускаются — этот поцелуй был разрешением хотя бы на секунду перестать сражаться с собственным телом. Шейн поцеловал его снова, на этот раз нежнее, и прижался своим лбом к его. — Ты устал? — негромко спросил он. Веки Ильи были полуприкрыты. — Да. Шейн замер. — Хорошо. Илья издал тихий звук — что-то среднее между смешком и протестом. — Не той усталостью, Шейн. У Шейна перехватило дыхание. Шейн всматривался в лицо Ильи, пытаясь просчитать, что тому сейчас нужно. Это была привычка, выработанная в те времена, когда Илья не мог говорить. Больничные времена. Шейн так и не научился отключать этот «анализатор» и просто спрашивать прямо. Илья поднял руку и прижал ладонь к щеке Шейна, будто читал его мысли. — Я хочу этого, — просто сказал он. Шейн сглотнул. Сердце сделало тот самый глупый, невозможный кульбит, который случался каждый раз, когда Илья выбирал его. — Ладно, — прошептал Шейн. — Да. Хорошо. Илья снова поцеловал его — коротко, сладко — и взял за руку, увлекая за собой по коридору, будто во всем мире не осталось больше ни одного места, где им нужно было быть. В спальне пахло чистыми простынями и прогретым солнцем деревом. Шейн едва переступил порог, как Илья снова притянул его к себе. В его поцелуях появилось больше настойчивости — всё еще мягко, всё еще осторожно, но с той тихой жаждой, которая была присуща только Илье. Руки Шейна скользнули под край футболки Ильи. Кончики пальцев коснулись теплой кожи, очерчивая мышцы, которые возвращались медленно, неидеально. Каждый дюйм этого тела до сих пор казался Шейну чем-то, что он почти потерял. Илья вздрогнул под его прикосновением, приоткрывая рот, когда Шейн прошелся поцелуями вдоль его челюсти. — Я скучал, — признался Шейн охрипшим голосом. Пальцы Ильи сжались в его волосах. — Я здесь. Прямо здесь. — Знаю, — Шейн снова поцеловал его. — Просто… я скучал по этому. По нам здесь. Выражение лица Ильи мгновенно смягчилось, будто он точно понял, о чем речь. Дело было не в сексе. И даже не совсем в прикосновениях. А в той части их самих, которая принадлежала только лету и свободе быть молодыми и влюбленными, когда никто не смотрит и не судит. Они добрались до кровати в путанице рук и смеха, который то и дело переходил в поцелуи. Шейн бережно повалил Илью на матрас, ни на секунду не переставая следить за его лицом. Илья кивнул — нетерпеливо, но ласково, снова потянувшись к нему. Шейн замер на мгновение, глядя на него сверху вниз: раскрасневшиеся щеки, растрепанные волосы, глаза, светящиеся теплом и желанием. — Ты чертовски красивый, — выдохнул Шейн. Илья закатил глаза, явно не зная, куда деться от этих слов, но краска на его лице стала гуще. — Заткнись и не болтай. Илье всё еще было трудно видеть собственную красоту после того, как его тело изменилось, но Шейн делал всё возможное, чтобы напоминать ему об этом. Шейн поцеловал его снова — медленно и благоговейно, а затем спустился ниже, осыпая поцелуями ключицы, грудь, слизывая пот с его кожи. Рука Ильи вцепилась в его плечо, пальцы судорожно напряглись. — Шейн, — выдохнул он, и его голос сорвался так, что у Шейна всё тело натянулось струной. — Да? — пробормотал Шейн, поднимая голову. Илья смотрел на него — взгляд был темным, мягким, беззащитным. — Мы дома. У Шейна перехватило горло. Он потянулся и поцеловал его — глубоко, уверенно, будто у него не было другого языка, чтобы выразить, как много это значит. Всё остальное было неторопливым, нежным и капельку неуклюжим — они смеялись между поцелуями, стягивали одежду, делали паузы, чтобы проверить состояние друг друга, не превращая это в проблему. В этом не было исступления или отчаяния. Это было… хорошо. Они провели последний год вместе, проводя друг с другом больше часов, чем им когда-либо позволяли раньше, и всё равно это ощущалось как магия. Это не было похоже на рабочую поездку или день восстановления. Когда они были здесь вдвоем, это было похоже на настоящую жизнь. Руки смелее исследовали знакомые изгибы, тихая похвала шепталась прямо в кожу. Губы Шейна на горле Ильи, пальцы Ильи, прослеживающие линию позвоночника Шейна, будто очерчивали атлас его тела. Когда они наконец затихли, запутавшись в простынях, сердце Шейна всё еще бешено колотилось. Илья лежал, наполовину навалившись на него, прижавшись щекой к его груди и слушая ритм сердца. Шейн медленно, почти машинально перебирал его волосы. За открытым окном озеро издавало свой мягкий, ровный шум. Сегодня жизнь была прекрасна. Шейн смотрел в потолок и на несколько минут почувствовал, что последние два года остались где-то бесконечно далеко. Илья чуть приподнял голову, глаза были сонными и теплыми. Он провел большим пальцем по нижней губе Шейна, будто до сих пор не верил, что тот принадлежит ему. — Ты счастлив? — тихо спросил Илья. Шейн улыбнулся — едва заметно, но искренне. — Да. Взгляд Ильи не отпускал его. — Я тоже. Они лежали так какое-то время. Не разговаривая. Просто дышали. Шейн чувствовал, как его тело медленно «отпускает». Ему было спокойно; казалось, его нервная система наконец получила доказательство того, что чрезвычайная ситуация исчерпала себя — точь-в-точь как говорил доктор Росс. Может, коттедж — это всё, что ему было нужно. Чертов Росс. Он залез ему в голову даже сейчас. В конце концов Илья перекатился на бок, всё еще прижимаясь к нему, закинув ногу на бедро Шейна, будто не желая оставлять между ними ни миллиметра пространства. Шейн потянулся за простыней и натянул ее повыше, укутывая плечи Ильи с инстинктивной нежностью. Илья наблюдал за ним. А затем, почти небрежно, спросил. — О чем Росс говорил с тобой на прошлой неделе? Пальцы Шейна замерли. Илья продолжал — голос звучал легко, осторожно. — Вы говорили обо мне? Шейн моргнул, в горле снова мгновенно образовался ком — так быстро, что это казалось почти несправедливым. Он открыл рот. Закрыл. Илья не давил. Он просто ждал — взгляд был мягким и терпеливым, таким, каким Шейн всегда был с ним. Шейн тяжело сглотнул, уставившись в потолок. Он гадал: каково это — сказать правду? Шейн резко вскочил, обрывая разговор прежде, чем тот успел начаться. Он натянул шорты и принялся глазами искать футболку. Он кожей чувствовал на себе взгляд Ильи — ровный, терпеливый, слишком мягкий. Так смотрят на раненого зверя, который может сорваться от любого неверного движения. Шейн был мастером по части избегания тяжелых разговоров. Он оттачивал этот навык месяцами, пока тревога медленно затапливала его изнутри. Рядом с Ильей он всегда старался быть мягче. Тщательно взвешивал слова. Он не хотел говорить о себе. Но сейчас он чувствовал себя загнанным в угол и пытался сбежать раньше, чем успеет придумать какой-то другой план. — Это пустяки, — бросил Шейн. Илья не пошевелился. И не собирался давать Шейну возможность соскочить с крючка. — Это не пустяки, Шейн, — ответил он тихо, но твердо. — Он попросил меня выйти. Шейн издал резкий звук, похожий на выдох, который прозвучал слишком громко в уютной тишине спальни. — Он просто… справлялся о делах, — Шейн пожал плечами, будто речь шла о прогнозе погоды. — Спросил, как я поживаю. Вот и всё. Илья слегка нахмурился. Пока еще без злости. — Ладно, — медленно произнес он. — И? Илья теперь сидел в кровати, привалившись спиной к изголовью. Шейн нашел футболку и начал натягивать её через голову — еще один шаг к тому, чтобы выбраться отсюда. Но голос Росса всё равно звучал в его черепе так, будто слова выжгли на кости. «Ты это не прожил». Он с трудом сглотнул. — Ничего, — повторил он. — Просто сказал, что я молодец. Наговорил всяких… приятных вещей. Илья задержал на нем взгляд на долю секунды дольше, чем позволяли приличия. А затем его голос смягчился. — Шейн. Всё дело было в том, как он это сказал. Нежно. Осторожно. Будто Шейн мог рассыпаться в пыль, если на него надавить чуть сильнее. И внутри, где-то за глазами и в груди, вспыхнуло что-то уродливое и горячее. Шейн не собирался «рассыпаться» прямо сейчас. Ведь это он был тем, кто удерживает эту лодку на плаву. Поэтому он улыбнулся — слишком быстро, слишком привычно. — Я в норме, — сказал Шейн и поцеловал Илью в лоб, будто это ставило точку в разговоре. Он направился к выходу из спальни. — Ты лжешь, — отрезал Илья, вылетая из комнаты следом за ним и пытаясь на ходу натянуть штаны, не теряя Шейна из виду. Шейн замер у кухонной стойки и обернулся. — Прости, что? — Ты лжешь, — повторил Илья, пугающе прямой и спокойный. — Что он тебе сказал? Шейн беспокойно зарылся пятерней в волосы и посмотрел на Илью. Затем отвернулся и начал имитировать бурную деятельность на кухне, лишь бы не продолжать этот диалог. — Я не лгу, — огрызнулся он, но тут же смягчил тон, потому что с Ильей он теперь всегда так делал. — Я просто не хочу говорить об этом прямо сейчас. Голос Ильи не изменился, но сама атмосфера в комнате стала другой. — Ты всегда так говоришь. Шейн развернулся, чувствуя, как в горле бешено колотится пульс. — Потому что это правда! Илья подошел ближе. Медленно и намеренно. Он не собирался выпускать Шейна из этой комнаты. — Нет, — сказал он. — Ты говоришь это, когда хочешь, чтобы я перестал спрашивать. Шейн уставился на него. Дело было даже не в том, что Илья ошибался. Дело было в том, что он был прав — и Шейн понятия не имел, что с этой правдой делать. — Тебе не нужно об этом беспокоиться, — произнес Шейн натянутым, контролируемым голосом. Тем самым голосом, которым он общался с репортерами, тренерами и незнакомцами в аэропортах. Глаза Ильи сузились. — Не делай так, Холландер. — Как «так»? — парировал Шейн. — Вот так, — Илья неопределенно указал на лицо Шейна, на всю его позу. — Вот это вот всё, во что ты превращаешься, как только разговор заходит не обо мне или об этой гребаной болезни. Челюсти Шейна сжались. — Это несправедливо. Илья издал короткий, безрадостный смешок. — О, отлично. Теперь мы заговорили о справедливости? Шейн вздрогнул, и Илья это заметил. Заметил, но не смягчился. Он слегка подался вперед, и его голос теперь резал без промаха. — Я чуть не сдох, — сказал Илья. — Знаю, тебе не нравится, когда я так говорю, но это факт. А ты продолжаешь вести себя так, будто от этого можно убежать. Убежать от меня. Грудь Шейна тяжело вздымалась. — Илья… — Нет, — перебил его Илья. — Ты не заставишь меня замолчать. Не здесь. Ты сам сказал, что здесь мы будем честными, здесь мы говорим то, что чувствуем на самом деле. Шейн посмотрел на него, не веря этой внезапной резкости. Илья видел это — то, как Шейн смотрит на него, словно на хрупкую вазу, которая разлетится вдребезги, если он заговорит чуть громче. И это заставило выражение лица Ильи исказиться. — Я не из стекла сделан, Холландер, — произнес он низким голосом. — Весь сезон ты только этим и занимался. Вел себя так, будто я рассыплюсь, если мы начнем нормальный разговор. Ты утомляешь. Шейн быстро затряс головой. — Я совсем не это… — Именно это! — Илья наконец повысил голос, вдребезги разбивая напускное спокойствие. — Ты делаешь это прямо сейчас! Шейн снова дернулся, слишком быстро. Он сделал два шага в сторону, будто ему нужно было пространство, чтобы не взорваться. — Я просто пытаюсь тебя защитить! — выкрикнул он так, будто это было очевидно. Будто это была самая разумная вещь в мире. Глаза Ильи вспыхнули. — Я не хочу, чтобы ты защищал меня от себя самого! — рявкнул он. — Я хочу быть твоим партнером, Шейн! Шейн развернулся к нему, его лицо исказилось от разочарования и чего-то еще — глубоко запрятанного страха. — Ты и есть мой партнер! — Тогда почему ты обращаешься со мной как с пациентом? До сих пор? После всего, что было? — в голосе Ильи прорезалась нотка невыносимой печали. У Шейна не нашлось ответа. — Поговори со мной, — снова потребовал Илья, и его голос вновь стал жестким. — Расскажи, что сказал Росс. Шейн горько усмехнулся. — Зачем? Илья моргнул. — В смысле «зачем»? Шейн всплеснул руками. — Какой в этом смысл? Чтобы ты почувствовал себя виноватым? Чтобы ты сидел и смотрел на меня этими своими гребаными печальными глазами, будто я милостыню у вокзала выпрашиваю? Лицо Ильи застыло. Шейн увидел, что удар достиг цели, и тут же пожалел об этом, но слова уже сорвались, их нельзя было затолкнуть обратно. — Я не смотрю на тебя так, — произнес Илья, и в его голосе сквозил холод. — Сейчас — нет, — отрезал Шейн. — Но ты бы, блять, посмотрел, если бы узнал… Он осекся прежде, чем успел выболтать лишнее. Голос Ильи упал до опасного шепота. — Нет. Я смотрю на тебя как на человека, которого люблю, но который в упор не желает довериться мне. Шейн сглотнул. Горло саднило. — Я доверяю тебе, Илья, — настаивал он. — Я здесь. Рядом с тобой. Во всем этом — вместе. На этот раз смешок Ильи был тише. И от этого — только хуже. — О-о? Ты здесь, да? — протянул он. — Мои поздравления, Шейн. Ты не желаешь разговаривать, но, слава богу, ты «здесь». Лицо Шейна вспыхнуло. Глаза лихорадочно блестели — он выглядел разъяренным из-за собственной слабости. — Да пошел ты, Илья. Ты не понимаешь, — голос Шейна начал ломаться. — Я не могу… я не хочу… — ЧЕГО?! — потребовал Илья, подавшись вперед и упершись руками в стойку; огонь внутри него разгорелся с новой силой. — Чего ты не хочешь? Моей помощи? Моей любви? Моего внимания? Шейн открыл рот, но тут же захлопнул его. Илья сверлил его взглядом, словно заживо снимал кожу. — Ты думаешь, я хотел этого? Всего этого внимания и помощи? — голос Ильи дрожал от ярости. — Мне пришлось учиться принимать помощь, когда я этого не хотел! Твою помощь! Мне, блять, приходилось просить помочь мне одеться, помыться! Просто дышать, Шейн! Шейн отвел взгляд. Глаза предательски застилали слезы. Илья оттолкнулся от стойки. Несмотря на осторожность в движениях, он выпрямился во весь рост; его голос креп с каждым словом, он начал агрессивно жестикулировать. — В этом всё дело?! У меня не было выбора! — кричал Илья. — Мне пришлось позволить людям копаться во мне. Мне пришлось позволить тебе видеть меня в самом ничтожном состоянии. Мне пришлось позволять незнакомцам трогать меня, резать, травить ядом и заставлять меня быть за это благодарным, потому что это сохраняло мне жизнь! Он сделал шаг ближе. — И знаешь что? — его голос надтреснул. — Это меня спасло. Эта помощь меня спасла. Лицо Шейна исказилось. Он выглядел так, будто хотел спорить. Хотел орать. Хотел рухнуть на колени. А еще он гадал: как Илья понял, в чем корень проблемы, хотя Шейн не произнес ни слова? Неужели это было настолько очевидно? Но вместо этого он остался неподвижным, потому что знал: если он даст трещину, то уже не сможет остановиться. — Ты не слушаешь, — наконец выдавил Шейн низким, сорванным голосом. — Это не одно и то же. Глаза Ильи расширились. — Почему? — потребовал он ответа. — Потому что это ты? Великий и здоровый Шейн Холландер, который даже на углеводы лишний раз не посмотрит? Шейн уставился на него. Это было несправедливо. Но тишина стала лучшим подтверждением его слов. Голос Ильи стал смертоносным. — Ты считаешь меня слабым. И ты вбил себе в голову, что ты — единственный, кто способен быть сильным. — Я этого не говорил, — быстро вставил Шейн, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Ты так живешь, — выпалил Илья. — Каждый божий день. Когда Илья произносил это, его глаза наполнились слезами. Это была та правда, с которой он жил бок о бок с Шейном все эти месяцы. Шейн снова вздрогнул, на этот раз заметно, будто Илья влепил ему пощечину. Илья сделал еще шаг к нему. Он был уже так близко, что Шейн чувствовал исходящий от него жар, видел бурю в его глазах и мелкую дрожь в уголках губ. — Ты не имеешь права выходить за меня и затыкаться, Шейн, — произнес Илья дрожащим голосом. — Ты не имеешь права давать мне клятвы, а потом обращаться со мной так, будто я слишком хрупок, чтобы любить тебя в ответ. Дыхание Шейна стало прерывистым. Глаза заблестели, он отвернулся. — Я в норме, — прошептал он. Илья поймал его взгляд, глядя на него с нескрываемым недоверием. — Шейн, — тихо сказал он, и это было в тысячу раз хуже крика. — Пожалуйста, не делай так. Лицо Шейна окаменело, будто он силой удерживал мышцы на месте. — Мне не нужна помощь, — сказал он, на этот раз громче. — Не нужна. Росс может нести что угодно. Я в норме. В глазах Ильи вспыхнула ярость. — ДА НИХУЯ ТЫ НЕ В НОРМЕ, ШЕЙН! — закричал он так громко, как Шейн еще никогда не слышал. Шейн вздрогнул от неожиданности. Ему очень хотелось, чтобы люди перестали так часто повторять его имя. Будто им нужно подчеркивать каждое важное предложение. Тут же сработал инстинкт — его голос упал, он поднял руки, словно пытался успокоить дикое животное. — Эй, — прошептал он. — Эй, не надо… не кричи… Илья замер. Его глаза сузились, становясь острыми, как бритва. — О боже, — тихо произнес Илья. — Ты опять за свое. Шейн оцепенел. Илья подошел вплотную, так что между ними почти не осталось воздуха. — Ты думаешь, я не справлюсь с твоими чувствами, — сказал Илья, и его голос задрожал от ярости. — Ты думаешь, что если ты со мной поругаешься, я тут же окажусь на гребаной больничной койке. Губы Шейна разомкнулись в панике. — Илья, это не… — Именно это, — отрезал Илья. — И я это ненавижу. Глаза Шейна заблестели. Он яростно заморгал, проклиная себя за эту слабость. — Я просто пытаюсь быть осторожным, — прошептал он. На мгновение лицо Ильи смягчилось. Но тут же снова окаменело — нежность сейчас означала бы проигрыш в этом споре. — Мне не нужно, чтобы ты был осторожным, — низким голосом произнес Илья. — Мне нужно, чтобы ты был честным. Шейн сглотнул. — Ты чуть не умер, Илья! Ты сам это сказал! И что, блять, мне с этим делать?! — Это было самое близкое к открытой ярости состояние, в котором он находился за последние годы. Челюсть Ильи дрогнула. — Говори со мной. Я здесь. Я живой. Шейн выглядел так, будто хотел потянуться к нему. Будто всё его тело инстинктивно подалось вперед. Но он остался на месте. Руки висели вдоль туловища, пальцы сжались в кулаки — он боролся с желанием прикоснуться. — Росс сказал, что мне нужно с кем-то поговорить, — внезапно признался Шейн резким голосом, будто выдирая слова из самого себя. — Доволен? Илья снова замер. Гнев не исчез, но трансформировался — перерос во что-то более тихое. Во что-то, слишком похожее на разбитое сердце. — С чего бы мне быть довольным? — спросил Илья уже мягче. В горле Шейна надломился смешок. — Не знаю. Ты же хотел ответа. Илья какое-то время сверлил его взглядом. А затем, бережно, как касаются свежего синяка, спросил. — И что ты ответил? В глазах Шейна вспыхнула паника. Он качнул головой. — Я не помню. — Это пиздеж, — голос Ильи снова окреп. Шейн поджал губы. — Не надо. — Чего «не надо»? — потребовал Илья. Голос Шейна стал плоским, в нем зазвучало предупреждение. — Не дави на меня. Илья уставился на него, не веря своим ушам. — На меня давили два года, — произнес он дрожащим голосом. — И у меня не было возможности просто уйти. Я не мог. Лицо Шейна исказилось на долю секунды, прежде чем он заставил себя снова нацепить маску. — Это не… — Справедливо? Ты прав, — горько перебил его Илья. — Это несправедливо. Потому что ты всегда был тем, кто стоит на ногах. Он тяжело сглотнул, в глазах жгло. — Но теперь на ногах стою я, — тихо сказал Илья. — А ты всё равно ведешь себя так, будто помощь нужна только мне одному. Дыхание Шейна сбилось. Он выглядел раздавленным. — Я не могу сейчас об этом, — хрипло выдавил он. Глаза Ильи расширились. — Только попробуй уйти от меня. Шейн вздрогнул, будто от удара. — Илья… — Нет, — Илья сделал шаг вперед. — Мы женимся. Ты не можешь сбегать каждый раз, когда разговор заходит о тебе. Глаза Шейна покраснели. Он смотрел на Илью так, словно пытался за что-то уцепиться, но пальцы соскальзывали. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу… не могу, когда ты так на меня смотришь. Лицо Ильи дрогнуло, гнев окончательно перерос в сокрушительную нежность. — Я смотрю на тебя так, потому что люблю, — голос его дрожал. — Потому что я хочу, чтобы ты тоже был живым. Шейн судорожно вдохнул, словно воздух причинял ему боль. Он опустил взгляд в пол. Его голос зазвучал надтреснуто, лишенный всякой брони. — Я не знаю, как тебя впустить, — признался он. В комнате воцарилась тишина. Илья не шевелился. Не тянул к нему руки. Он ждал. Но Шейн уже достиг своего предела. Это было видно по тому, как вздрогнули его плечи, по тому, как взгляд стал отсутствующим — мозг выдернул его из реальности ради самосохранения. — Мне нужно… — Шейн запнулся и тяжело сглотнул. — Мне нужна минута. Илья сжал челюсти. — Не уходи. Лицо Шейна напряглось, в нем смешались боль и отчаяние. — Я не бросаю тебя, — сказал он ломающимся голосом. — Я просто... Дай мне минуту. Илья смотрел на него, тяжело дыша. Шейн попятился к двери, будто не доверяя самому себе — боялся, что если останется, то не выдержит. — Я не могу сейчас, не здесь, — прохрипел он. Глаза Ильи вспыхнули. — Ладно. Но это не конец, Шейн. Так не может закончиться. Губы Шейна задрожали. Он посмотрел на него — по-настоящему, так, будто хотел сказать гораздо больше. Затем качнул головой, мелко и сокрушенно. — Просто не могу, — снова прошептал он. И прежде чем Илья успел вставить хоть слово, Шейн развернулся и вышел из коттеджа. Дверь за ним тихо щелкнула, и наступившая тишина была такой абсолютной, что граничила с новой волной паники. Выйдя на террасу и спускаясь к воде, Шейн чувствовал, как по лицу катятся слезы. Он оглянулся на дом. В это мгновение всё, что он видел в отражении оконных стекол — это красно-синие всполохи вертолетных огней. Они стояли перед глазами так же четко, как два лета назад. Он зажмурился, силой выталкивая воспоминания, и подошел к самой кромке воды. Он не знал, что делать дальше.