Чужой

Это случилось в четверг после тренировки. Пётр вышел из раздевалки раньше Ильи — ему нужно было сдать форму в прачечную. Обычно он ждал, но сегодня форма была мокрой после тяжёлой тренировки, и он хотел успеть до закрытия. «Я быстро», — бросил он Илье, и тот кивнул, зашнуровывая коньки. Когда Пётр вернулся, дверь в мужскую раздевалку была приоткрыта. Он уже хотел зайти, но замер. Оттуда доносился смех. Ильин смех — громкий, свободный, тот самый, который Пётр слышал только когда они были вдвоём. А рядом — другой голос. Женский. — Ты серьёзно так и не научился завязывать шнурки? — смеялась Катя, их одногруппница. — В Америке другие шнурки, — ответил Илья. — Наши коньки по-другому зашнурованы. — Давай помогу. Пётр заглянул в щель. Катя сидела на скамейке рядом с Ильёй, наклонившись к его коньку. Её волосы касались его колена. Илья сидел, откинувшись назад, и улыбался — расслабленно, тепло. Так, как улыбался только Петру. — Вот так, — Катя затянула шнурок, посмотрела на Илью снизу вверх. Её лицо было близко к его лицу. — Видишь? Ничего сложного. — Спасибо, — Илья улыбнулся ей. Та же улыбка. Те же глаза. — Ты волшебница. — Только для тебя, — Катя подмигнула. Пётр стоял за дверью, и внутри него что-то оборвалось. Он знал Катю. Она была доброй, отзывчивой, помогала всем. Она никогда не смотрела на Илью так раньше. Или он просто не замечал? Сейчас, глядя на то, как она сидит рядом с Ильёй, как её пальцы касаются его ноги, как она смотрит на него снизу вверх — Пётр чувствовал что-то острое, жгучее в груди. Это чувство было незнакомым. Он никогда не ревновал. Не к кому. У него не было никого, кого можно было бы потерять. Четыре года он был один, и одиночество было привычным, безопасным. А теперь... Теперь он смотрел, как другая девушка касается его парня, и не мог дышать. — Петя? — Катя заметила его первой. — Ты чего стоишь? Заходи. Илья обернулся. Увидел Петра — и его лицо изменилось. Улыбка сползла, в глазах мелькнуло что-то — вина? растерянность? — Петь, — сказал он, вставая. — Ты уже вернулся? Я думал, ты в прачечную пошёл. — Я сходил, — голос Петра был ровным, но внутри всё кипело. Он не смотрел на Илью. Смотрел на Катю. На её руки, которые всё ещё лежали на колене Ильи. — Не буду мешать. Он развернулся и вышел. ~~~~~~~~ Пётр не помнил, как дошёл до комнаты. Внутри всё горело. Не просто ревность — это было что-то большее. Ярость. Отчаяние. Страх, который превращался в злость, потому что так было легче. Легче злиться, чем признать, что он боится. Боится, что Илья уйдёт. Боится, что он недостаточно хорош. Боится, что однажды Илья посмотрит на кого-то — на Катю, на кого угодно — и поймёт, что Пётр не стоит всех этих усилий. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но не гасила огонь. — Петя! Илья ворвался в комнату через секунду после него. Пётр стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и не мог поднять голову. Если он посмотрит на Илью сейчас, он сорвётся. Он скажет что-то, что нельзя будет забрать обратно. — Петя, посмотри на меня. — Уйди, — голос был чужим — низким, хриплым. — Нет, — Илья шагнул ближе. — Что случилось? Это из-за Кати? Петя, она просто... — Она касалась тебя, — Пётр поднял голову. Илья замер. Потому что глаза Петра были не серыми. Они были чёрными. Зрачки расширились, заполнили почти всю радужку, и в них горело что-то, чего Илья никогда не видел. Не боль. Не обиду. Ярость. — Она касалась тебя, — повторил Пётр. Голос дрожал, но не от слабости. От напряжения, от сдерживаемой силы. — Её пальцы были на твоей ноге. Она смотрела на тебя. Она сказала «только для тебя». — Петя, это ничего не значит... — А что значит? — Пётр шагнул вперёд. — Что значит для тебя? Ты улыбался ей. Ты смотрел на неё так, как смотришь на меня. — Я смотрю не так, — Илья сделал шаг навстречу. — Петя, посмотри на меня. Сейчас. И скажи, что я смотрю на неё так же. Пётр поднял голову. Илья стоял в двух шагах, и его глаза были такими же чёрными, как у Петра. Но в них было нечто другое. Не ярость. Голод. — Ты ревнуешь, — сказал Илья. — Ты ревнуешь меня к ней. Ты боишься, что я захочу кого-то другого. — Да, — выдохнул Пётр. — Боюсь. — Ты боишься, что я уйду? — Да. — Ты боишься, что ты недостаточно хорош? — Да. — Ты боишься, что я найду кого-то лучше? — Да, — голос сорвался. — Да, да, да. Я боюсь всего. Я боюсь, что ты поймёшь, что я не стою всего этого. Что я слишком сложный. Что я не умею... не умею быть с тобой так, как ты хочешь. Что я только отталкиваю тебя. Что однажды ты устанешь и уйдёшь. К Кате. К кому угодно. И я останусь один. Слова вырывались из него, как пробка из бутылки — разом, неконтролируемо. Он не хотел этого говорить. Он не хотел показывать, как ему страшно. Но ярость и страх смешались, и он не мог остановиться. — Я не уйду, — сказал Илья. — Петя, я не уйду. — Не обещай, — Пётр отступил на шаг. — Не обещай то, что не можешь контролировать. — Я контролирую свои чувства, — Илья шагнул за ним. — Я люблю тебя. Только тебя. Не Катю. Не кого-то другого. Тебя. Твой лутц. Твои красные уши. Твои дрожащие руки. Твой страх, который ты пытаешься спрятать за злостью. — Не прячу, — прошептал Пётр. — Прячешь, — Илья подошёл вплотную. — Прячешь прямо сейчас. Ты злишься, потому что боишься. А я... я боюсь, что ты не выдержишь. Что ты сломаешься. Что я сделаю тебе больно. Пётр смотрел на него. В груди всё кипело — ярость, страх, желание, всё смешалось. — Тогда докажи, — сказал он. — Докажи, что ты не уйдёшь. — Как? — Возьми меня, — голос сорвался. — Возьми меня так, чтобы я забыл её имя. Чтобы я забыл свой страх. Чтобы я чувствовал только тебя. Илья замер. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата. Пётр видел, как он борется с собой. — Петя, — голос Ильи был низким, хриплым. — Ты не готов. — Откуда ты знаешь? — Ты дрожишь. Ты боишься. Я не хочу сделать тебе больно. — А мне больно, — Пётр схватил его за плечи. — Мне больно, когда ты далеко. Мне больно, когда я не могу прикоснуться. Мне больно, когда я думаю, что ты можешь уйти. Сделай мне больно по-другому. Но будь во мне. Илья смотрел на него. В его глазах была борьба — желание и страх, голод и нежность. Пётр видел, как дрожат его руки, когда он поднимает их к лицу Петра. — Если я начну, я не смогу остановиться, — прошептал Илья. — Не останавливайся. — Петя... — Илья, — Пётр вцепился в его плечи. — Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты был во мне. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу забыть, как меня зовут. Пожалуйста. Илья выдохнул. Шумно, прерывисто. И сдался. ~~~~~~~ Поцелуй был не таким, как всегда. Илья впился в его губы жёстко, требовательно, кусая нижнюю губу так сильно, что Пётр почувствовал вкус крови. Пётр застонал — не от боли, от того, как это ощущалось. Как будто Илья выплёскивал в этот поцелуй всё, что сдерживал. Всю ярость, всё желание, всю любовь, которая душила его. Пётр отвечал так же. Он целовал зло, отчаянно, вцепившись пальцами в волосы Ильи, притягивая ближе. Он хотел, чтобы Илья задохнулся от него. Чтобы забыл, как дышать без него. — Ты мой, — прорычал Илья в губы. — Ты понял? Мой. — Докажи, — выдохнул Пётр. Илья толкнул его к стене. Пётр ударился спиной, но не почувнул боли — только руки Ильи, сжимающие его талию, его бёдра, его грудь. Илья рвал одежду, не спрашивая, не останавливаясь. Пётр дрожал — от страха, от желания, от того, что Илья был таким. Злым. Горячим. Неуправляемым. — Сними, — приказал он, дёргая за край футболки Петра. Пётр стянул футболку через голову, бросил на пол. Илья смотрел на его тело — худое, бледное, с выступающими рёбрами, с шрамами, которые он знал наизусть. И в его взгляде было что-то, от чего у Петра подкосились колени. Не нежность. Жадность. Голод. — А теперь ты, — сказал Пётр, хватая его за футболку. Он сорвал её с Ильи так же грубо, как тот сделал минуту назад. Илья не сопротивлялся. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как Пётр разглядывает его тело — широкие плечи, твёрдую грудь, мышцы, перекатывающиеся под кожей. — Ты ревнуешь меня к Кате, — сказал Илья, прижимая его к стене своим телом. — К девушке, которая просто завязала мне шнурок. — Она касалась тебя, — Пётр вцепился ему в плечи, чувствуя, как дрожат пальцы. — А я хочу, чтобы меня касался ты, — Илья провёл рукой по его груди, по животу, сжал бедро. Пётр застонал, выгибаясь. — Только ты. Ты понял? — Докажи, — выдохнул Пётр. Илья прижался к нему всем телом, вжимая в стену. Пётр чувствовал, как возбуждён Илья — твёрдый, горячий, прижатый к его бедру. Это заводило его самого, пугало, сводило с ума. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? — прошептал Илья ему в ухо, кусая мочку. — Я теряю голову. Я не могу думать ни о чём, кроме тебя. А ты говоришь о какой-то Кате. — Она хотела тебя, — Пётр вцепился ему в плечи. — А я хочу тебя, — Илья отстранился, посмотрел в глаза. В его взгляде было что-то, от чего у Петра перехватило дыхание. — Сейчас. Здесь. Я хочу быть в тебе. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Весь. Чтобы ты знал, чей ты. Пётр смотрел на него, не отводя взгляда. Внутри всё горело — ярость, ревность, желание, страх. Так много страха. Но страх был не главным. Главным было то, что Илья стоял перед ним, смотрел на него так, будто Пётр был единственным, что имело значение, и Пётр хотел, чтобы Илья задохнулся от этой любви. Так же, как задыхался он сам. — Тогда возьми меня, — сказал он. Илья усмехнулся — недобро, с вызовом. Но в его глазах была дрожь. — Обещаю, — сказал он. Илья подхватил его под бёдра, оторвал от пола. Пётр обхватил его ногами, вцепился в плечи. Илья понёс его к кровати — бросил на матрас, навис сверху. Пётр смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша. Внутри всё дрожало — не от холода. Страх был там, в груди, в сжатых пальцах, в частоте дыхания. Но под страхом было что-то другое. Желание быть с Ильёй. Желание отдаться ему полностью. Желание сделать так, чтобы Илья понял — он никуда не уйдёт. Потому что Пётр отдаст ему всё. — Раздевайся, — сказал Илья. — Весь. Пётр стянул штаны, боксеры, одним движением сбросил их на пол. Илья смотрел на его тело — на длинные ноги, узкие бёдра, на то, как возбуждён Пётр. Он смотрел не отводя взгляда, и от этого взгляда у Петра подкашивалось всё внутри. — Ты дрожишь, — сказал Илья. — Я знаю, — голос Петра был тихим. — Боишься? — Да, — честно ответил Пётр. — Но я хочу этого. Я хочу тебя. Илья замер. Его лицо изменилось — злость ушла, осталась только напряжённая забота. Он провёл рукой по лицу Петра, по щеке, по губам. — Петя, — сказал он. — Если ты не готов... — Я готов, — Пётр сжал его руку. — Я готов. Я просто... боюсь. Но я хочу. Я хочу, чтобы ты был во мне. Я хочу чувствовать тебя. — Я не хочу сделать тебе больно. — Не сделаешь. — Я могу... — Илья, — Пётр притянул его за шею, посмотрел в глаза. — Ты ждал меня. Ты терпел. Ты учил меня не бояться. Теперь я хочу сделать шаг. Для тебя. Потому что ты мне нужен. Потому что я люблю тебя. Илья смотрел на него. В его глазах была борьба — желание и страх, голод и нежность. Пётр видел, как он сдерживается, как его тело напряжено до предела, как дрожат руки, которыми он опирается на кровать. — Я боюсь, что сделаю тебе больно, — прошептал Илья. — А я боюсь, что ты не сделаешь этого. — Петя... — Возьми меня, Илья, — Пётр обхватил его ногами. — Возьми меня, как ты хотел. Я выдержу. Илья закрыл глаза. На секунду. Потом открыл. — Если тебе будет больно, ты скажешь. — Скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Илья наклонился, поцеловал его. Медленно, глубоко. И в этом поцелуе было что-то новое — не злость, не ярость. Обещание. Потом он оторвался, потянулся к тумбочке. Пётр смотрел, как он открывает ящик, достаёт смазку. Внутри всё сжалось — не от страха. От ожидания. — Смотри на меня, — сказал Илья, возвращаясь. Пётр смотрел. Илья смазал пальцы. Пётр смотрел на его руки, на то, как блестит смазка на пальцах, и чувствовал, как кровь приливает к лицу. — Раздвинь ноги, — сказал Илья. Пётр раздвинул. Широко, не стесняясь. Илья смотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на прикушенную губу, на твёрдый член, прижатый к животу. На дрожь, которая пробегала по телу. — Ты красивый, — сказал он. — Илья. — Я знаю, ты хочешь, чтобы я перестал говорить, — Илья наклонился, поцеловал внутреннюю сторону бедра. — Но я не перестану. Ты красивый. Ты самый красивый человек, которого я видел. — Илья... — голос Петра сорвался. — И я хочу тебя, — Илья провёл языком по бедру, выше, к паху. — Я хочу быть в тебе. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Всю ночь. Пётр застонал, когда язык Ильи коснулся его члена. Один раз, быстро, дразняще. — Пожалуйста, — прошептал Пётр. — Пожалуйста — что? — Не дразни. Пожалуйста, Илья. Я не выдержу. Илья усмехнулся. Его палец, смазанный и скользкий, коснулся входа Петра. — Смотри на меня, — сказал он. Пётр смотрел. Палец вошёл медленно. Так медленно, что Пётр чувствовал каждое движение — как кожа растягивается, как мышцы сжимаются вокруг чужого пальца. Это было странно, непривычно, страшно. Пётр закусил губу, сжал простыни. — Дыши, — сказал Илья. — Я дышу. — Нет, не дышишь. Ты задержал дыхание. Пётр выдохнул. Шумно, прерывисто. — Глубже, — сказал Илья. — Ещё. Пётр сделал вдох, выдохнул. Илья двигал пальцем медленно, давая привыкнуть. — Как ты? — спросил он. — Странно, — честно ответил Пётр. — Не больно. Но странно. — Это пройдёт. Расслабься. — Я пытаюсь. — Не пытайся. Просто дыши. Пётр закрыл глаза, сосредоточился на дыхании. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Илья двигал пальцем, и постепенно странное ощущение становилось... другим. Не таким пугающим. — Смотри на меня, — сказал Илья. Пётр открыл глаза. — Я добавлю второй. — Хорошо. Илья добавил второй палец. Пётр застонал — громче, чем ожидал. Ощущение было другим — полнее, глубже, и страх снова дёрнулся в груди. — Больно? — спросил Илья, замирая. — Немного, — признался Пётр. — Потерпи. Это пройдёт. Илья не двигался. Просто держал пальцы внутри, давая Петру привыкнуть. Пётр чувствовал, как мышцы сжимаются, растягиваются, как тело принимает то, что раньше было чужим. — Двигайся, — сказал он. — Уверен? — Да. Илья начал двигать пальцами. Медленно, осторожно. Пётр дышал, чувствуя, как страх отступает, как на его место приходит что-то другое. Тёплое. Глубокое. — Ещё, — прошептал он. — Уверен? — Да, — Пётр сжал его руку. — Пожалуйста. Илья добавил третий палец. Пётр застонал — громко, открыто, чувствуя, как растяжение становится почти болезненным. Но не больно. Полно. — Дыши, — сказал Илья. — Я дышу. — Ты молодец. Илья двигал пальцами, растягивая, подготавливая. Пётр чувствовал каждое движение, каждый сгиб пальцев внутри себя. Это было интимно. Страшно. Хорошо. Когда Илья коснулся того места, Пётр выгнулся дугой, застонав так громко, что сам испугался. — Что... что это было? — Простата, — Илья улыбнулся, но в глазах была напряжённая сосредоточенность.  — Ещё, — выдохнул Пётр. Илья надавил снова. Пётр застонал, вцепившись в его плечо. Всё тело горело, плавилось, собиралось в одной точке. — Илья... это... — Тебе нравится? — Да, — голос срывался. — Да, не останавливайся. Илья не останавливался. Он давил на простату, двигал пальцами, растягивал, подготавливая Петра. Пётр стонал, выгибался, терял голову. Его член был твёрдым, прижатым к животу, из головки сочилась смазка. — Хватит, — прошептал он. — Пожалуйста, хватит. — Не хочешь? — Хочу, — Пётр сжал его руку. — Но я хочу тебя. Не пальцы. Тебя. Пожалуйста. Илья смотрел на него. На его раскрасневшееся лицо, на расширенные зрачки, на прикушенную губу. На дрожь, которая пробегала по телу. Пётр смотрел в ответ — и в его глазах была такая мольба, такая нужда, что Илья с трудом сдерживался. — Ещё немного, — сказал Илья, хотя сам едва держался. — Я не хочу сделать тебе больно. — Мне уже больно, — Пётр сжал его запястье. — От того, что ты не во мне. — Петя... — Пожалуйста, Илья. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты был во мне. Я хочу чувствовать тебя. Не пальцы. Тебя. Илья смотрел на него. В глазах Петра не было страха. Было желание. И доверие. Полное, абсолютное доверие. И ещё что-то — что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Любовь. Отчаянная, не боящаяся боли. — Ладно, — выдохнул Илья. — Ладно. Он убрал пальцы. Пётр выдохнул — с облегчением и с сожалением одновременно. Илья навис над ним. Его тело было напряжено до предела, мышцы перекатывались под кожей, дыхание было тяжёлым, прерывистым. Пётр видел, как он сдерживается — сжимает челюсть, закрывает глаза на секунду, собираясь. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — прошептал Илья. Голос был хриплым, срывающимся. — Я едва держусь. — Тогда не держись, — Пётр обхватил его ногами. — Я не хочу сделать тебе больно. — Не сделаешь. — Петя... — Илья, — Пётр взял его лицо в ладони. — Я люблю тебя. Я хочу этого. Я хочу чувствовать тебя. Пожалуйста. Не бойся меня. Илья смотрел на него. В его глазах была борьба — желание и страх, голод и нежность. Пётр видел, как дрожат его руки, когда он берёт себя в ладонь. — Смотри на меня, — сказал Илья. Пётр смотрел. Илья наклонился, поцеловал его. Медленно, глубоко. И когда Пётр расслабился в поцелуе, когда его дыхание стало ровнее, Илья начал входить. Медленно. Так медленно, что Пётр чувствовал каждый миллиметр. Как головка входит, как мышцы растягиваются, как тело принимает его внутрь. Больно. Не очень, но больно. Пётр закусил губу, чтобы не закричать. — Больно? — спросил Илья, замирая на полпути. — Немного, — выдохнул Пётр. — Не останавливайся. — Я не хочу... — Илья, — Пётр сжал его плечи. — Если ты сейчас остановишься, я никогда не перестану бояться. Пожалуйста. Не останавливайся. Илья смотрел на него. В глазах Петра были слёзы — не от боли, от напряжения, от страха, который он пытался преодолеть. Илья наклонился, поцеловал эти слёзы, по одному. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — Пётр выдохнул. — Я тоже. Теперь двигайся. Илья вошёл до конца. Пётр застонал — громко, открыто, чувствуя, как тот заполняет его полностью. Это было больно. Но это было то, что он хотел. Илья внутри него. Полный. Настоящий. — Ты как? — голос Ильи был напряжённым, он весь дрожал от усилия держать себя в руках. — Полный, — выдохнул Пётр. — Я чувствую тебя.  — Хорошо? — Да, — Пётр сжал его плечи. — Двигайся. Пожалуйста. Илья начал двигаться. Медленно, плавно, выходя почти полностью и снова входя. Пётр стонал, чувствуя, как каждое движение отдаётся во всём теле, как мышцы сжимаются вокруг Ильи, как боль постепенно уходит, оставляя что-то другое. Тёплое. Глубокое. Настоящее. — Быстрее, — прошептал он. — Не торопись, — Илья наклонился, поцеловал его в шею, в ключицу, в грудь. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Каждое движение. — Я чувствую, — Пётр запрокинул голову. — Но я хочу больше.  — Я помню только тебя, — Илья ускорился. — Только тебя. Пётр стонал громче, его пальцы вцепились в плечи Ильи, ноги сжали талию. Боль прошла. Осталось только ощущение — тёплое, полное, всепоглощающее. — Илья... — прошептал он. — Я здесь. Илья двигался быстрее, глубже. Пётр чувствовал, как его тело сжимается вокруг Ильи, как дыхание сбивается, как мир сужается до их дыхания, их движений, их тел. — Смотри на меня, — сказал он. Пётр смотрел. Илья вошёл снова. Медленно, глубоко. Пётр видел его лицо — сосредоточенное, напряжённое, красивое. Видел, как двигаются его мышцы, как блестят глаза. Видел, как он задыхается — от любви, от желания, от того, что Пётр наконец-то отдался ему полностью. — Ты задыхаешься, — прошептал Пётр. — Я знаю, — выдохнул Илья. — Это ты. Ты делаешь это со мной. — Хорошо? — Лучше, чем хорошо. Илья ускорился. Пётр застонал, вцепившись в его плечи, обхватив ногами. Он чувствовал, как приближается разрядка — где-то внизу живота, в кончиках пальцев, в каждом вздохе. — Илья... я... — Я знаю, — Илья обхватил его член, двигая в такт. — Со мной. Пётр кончил первым — с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг Ильи. Илья последовал за ним, уткнувшись лицом в шею, и Пётр чувствовал, как тот дрожит, как его дыхание сбивается, как он шепчет что-то в его кожу — «люблю», «мой», «наконец-то». Они лежали, тяжело дыша. Пётр гладил его по спине, по волосам. Внутри всё было расслаблено, тепло, пусто и полно одновременно. — Это было... — начал он. — Не говори, — перебил Илья. — Я знаю. — Нет, — Пётр поднял голову. — Я хочу сказать. Я хотел тебя. Так сильно. Я хотел, чтобы ты был во мне. Я хотел, чтобы ты знал — я твой. Весь. Несмотря на страх. Из-за страха. Сквозь страх. Илья смотрел на него. В глазах Петра не было страха. Не было стеснения. Была усталость — и любовь. Такая огромная, что Илья не мог дышать. — Я люблю тебя, — сказал Илья. — Я тоже тебя люблю, — ответил Пётр. — Задыхаюсь от этой любви. Ты чувствуешь? — Чувствую, — Илья прижал его к себе. — Я тоже задыхаюсь. Они лежали, обнявшись, и за окном уже светало. ~~~~~~~ Пётр проснулся от того, что всё тело болело. Он лежал на груди Ильи, и каждое движение отзывалось приятной болью в мышцах. Он не жалел. Он хотел этой боли. — Доброе утро, — сказал Илья. Он уже не спал. — Доброе, — Пётр поднял голову. — Ты как? — Хорошо, — Илья усмехнулся. — Очень хорошо. — Не жалеешь? — О чём? — О том, что я устроил сцену. Из-за Кати. — Нет, — Илья покачал головой. — Я рад, что ты меня ревновал. — Почему? — Потому что это значит, что я тебе нужен. Пётр опустил голову. — Я дурак, — сказал он. — Да, — согласился Илья. — Но ты мой дурак. Пётр поднял голову. — Я больше не буду ревновать, — сказал он. — Будешь. — Буду, — согласился Пётр. — Но я буду говорить об этом. А не убегать. — Обещаешь? — Обещаю. Илья поцеловал его. Медленно, нежно. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тоже тебя люблю. Они лежали, обнявшись, и за окном вставало солнце. Пётр смотрел на свет, который пробивался сквозь шторы, и думал о том, что вчера он сделал шаг. Сам. Не Илья подошёл первым. Не Илья уговаривал. Он сам прижал Илью к стене, сам потребовал доказательств, сам отдался этому желанию. Несмотря на страх. Из-за страха. Сквозь страх. — Илья, — сказал он. — М? — Я хочу, чтобы ты знал. Я не буду больше бояться. Не буду отталкивать. Я буду делать шаги. Сам. — Ты уже сделал, — Илья поцеловал его в лоб. — Самый большой шаг. — Это был не шаг, — Пётр покачал головой. — Это был прыжок. Четверной. — С выездом? — улыбнулся Илья. — С выездом, — ответил Пётр. — Чистым. Они рассмеялись. Вместе. Свободно. За окном вставало солнце. И Пётр знал, что это только начало.