Воск

      Мы всего лишь свечи в руках у невидимого ребёнка. Он играет с нами, наклоняя то в одну, то в другую сторону, заставляя стекать воском на скатерть бытия. Красиво? Возможно. Необратимо − точно.       Гарри стоял в своём кабинет, сжимая в одной руке фотографию Луны, а в другой − бокал с виски. Он уже не помнил, сколько времени провёл так, как не помнил, когда последний раз спал дольше пары часов, чтобы в итоге проснуться от кошмара. Он стоял и смотрел на лицо девушки, будто пытался понять по снимку: она ещё жива? Или уже стала воском – гладким, неподвижным, чужим?       Странно, но он с самого начала знал, что это не Долохов. Знал – и всё равно надеялся. Он так хотел, чтобы Гермиона вышла из его сознания и сказала: «Это он. Это сделал он». Чтобы вся ярость, вся ненависть, вся эта бесконечная череда боли, наконец, обрели направление. Правильное. А не то, которое Грейнджер называла паранойей.       Но это был не он.       Паранойя. Наверное, так и есть. Наверное, это и правда паранойя. Но каждый раз, когда Гарри смотрел на Теодора Нотта, что-то внутри него кричало: «Это он». И даже слова Гермионы − что она наблюдала за ним, перепроверила каждое его алиби, собрала всё, что можно о Нотте, и не нашла ничего – не могли заставить этот голос замолчать.       Несколько дней назад, после допроса Долохова, голос вырвался наружу. Они остались вдвоём с Тео в коридоре. Гарри не помнил, как это началось – только помнил, как Нотт смотрел на него своим спокойным, изучающим взглядом, и это бесило больше, чем любые слова.       −Это ты! – почти закричал Гарри, но его голос сорвался на хрип. − Я знаю, что это ты!       Тео продолжил стоять ровно, только немного наклонил голову, как делал всегда, когда разглядывал что-то под увеличивающим кристаллом.       − Прекрасно. Пару часов назад ты знал, что это Долохов. Кто следующий в твоем списке?       − Ты − высокий, темноволосый, − Поттер шагнул вперёд, сокращая расстояние, чувствуя, как кровь стучит в висках. − Ты – сын Пожирателя смерти. У тебя доступ к редчайшим фолиантам. Ты работаешь с тёмной магией. Ты был на каждом месте преступления. Но даже не это главное.       Он остановился в шаге от Нотта, вцепившись в палочку так, что костяшки побелели.       − Ты всегда был гением и безумцем одновременно!       Тео на секунду замер. Под его глазом дёрнулась мышца − единственный признак того, что он может чувствовать. Или это только показалось Гарри?       − Мне, конечно, льстит твоё мнение о моей гениальности, − наконец сказал он. Голос был ровным, и в нём была то ли скука, то ли усталость. − С безумием сложнее. У безумия очень тонкая грань, правда?       Тео посмотрел на Гарри тем самым взглядом, который, казалось, видел всё, что тот пытался скрыть.       – Я изучал материалы каждого дела. Ты тоже был на всех местах преступления в день исчезновения. Мы почти одного роста, и у тебя темные волосы.       Гарри замер.       − Ты… Ты серьёзно думаешь, что я, блять, мог…       Поттер не договорил. Слова застряли в горле, а Нотт… Нотт продолжил – спокойно, методично, как будто зачитывал лекцию:       − У тебя посттравматическое расстройство после войны. Бесконечное давление ожиданием. Астория Гринграсс и Лора Блэквуд − дочери Пожирателей. Луна Лавгуд бросила тебя. А у отца Софи Тёрнер ты проходил освидетельствование для Аврората, у вас был конфликт с ним. У тебя могла быть потребность в мести. И у тебя есть мотивы. А у меня − нет.       − Ты идиот, Нотт, − выдохнул Гарри. Он чувствовал, как почва уходит из−под ног. − И я уверен, что ты замешен в этом.       − А что, если это всё-таки, ты Джекилл и Хайд?       Кулак Гарри взметнулся прямо в челюсть Тео. Но тот успел отступить на пол шага, и удар пришёлся в пустоту, не задев его. Гарри по инерции шагнул вперёд и остановился, тяжело дыша. Тео смотрел на него. В его глазах не было страха. Только то странное, холодное любопытство, которое так раздражало Поттера.       − Хотя нет, − протянул Нотт, и на его лице появилась едва заметная усмешка. − У тебя бы на это не хватило мозгов.       Он замолчал, выдерживая театральную паузу. Гарри стал натянутой тетивой, ожидая что Тео скажет дальше:       − Тогда может… это Гермиона?       Слова упали в тишину, как камни в воду:       − Она всегда была талантливой ведьмой, − продолжил Тео, и теперь его голос звучал мягко, задумчиво, почти нежно. − Отличный зельевар. Легилимент. Она могла изменить память свидетелей, поэтому никто не помнил лица мастера. Могла сварить оборотное − она делала это лучше всех ещё на втором курсе. Она знала про магию трансформации до того, как я ей рассказал.       Гарри смотрел на него, и где-то глубоко, там, куда он не хотел заглядывать, начала разрастаться чёрная, липкая пустота.       − Она, как и ты, ненавидела пожирателей. Походила освидетельствование у Тернера. А ещё… − Тео вновь склонил голову, рассматривая лицо Гарри, с таким же выражением, с каким рассматривал воск под кристаллом, − она была влюблена в тебя. А Луна была соперницей.       − Заткнись, − выдохнул Поттер. Его голос был глухим, тихим, чужим.       − Я не обвиняю, Гарри. Я лишь хочу показать тебе, − Тео сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, − что, если мы будем подозревать друг друга, то никогда не найдем, кто стоит за этим.       Нотт развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. А Поттер так и остался стоять в коридоре.       Тогда и сейчас в голове Гарри крутились слова Тео, врезаясь в сознание, как осколки того самого стакана, который он разбил в день после разговора, швырнув его об стену. «Если мы будем подозревать друг друга. Если мы будем подозревать друг друга. Если мы будем подозревать друг друга…»       Он посмотрел на фотографию Луны. Её лицо в тусклом свете казалось гладким, неподвижным. Восковым. А потом он увидел: на уголке снимка – крошечная капля застывшего воска. Откуда? Он не знал. Может, она была здесь всегда. Может, он просто не замечал?       Гарри закрыл глаза.       «Я не могу перестать подозревать тебя, Нотт! Но из-за тебя я начинаю подозревать и себя. И Гермиону».       ***       Гермиона сидела в своём кабинете. Перед ней на столе стоял Омут памяти – серебристая гладь, в которой отражался тусклый свет настольной лампы. Рядом, выстроившись в аккуратный ряд, застыли пузырьки с воспоминаниями свидетелей − тех, кто видел пропавших девушек в последний раз.       Каждое воспоминание она просмотрела по меньшей мере раз десять. И каждый раз ей казалось, что она что−то упускает – деталь, взгляд, жест, который мог бы стать ключом. Она чувствовала эту красную нить, проходящую через каждое преступление, но не могла её увидеть. Только ощущала, как она скользит между пальцев, оставляя на коже невидимые порезы.       Она чувствовала себя слепой на выставке скульптур – знала, что суть рядом, но не могла её уловить. Или дилетантом в галерее художника, который придумывает собственные смыслы, потому что не способен разглядеть настоящие.       Стук в дверь вывел её из задумчивости.       − Войдите, − сказала она, и дверь отворилась.       На пороге стоял Теодор Нотт.       Нет, она не будет его подозревать. Она уже перепроверила всё, что могла. Наблюдала за ним. Искала хоть что-то, что могло бы выдать в нём убийцу – фальшивую ноту, лишний взгляд, жест, который был бы призрачным намёком, что за исчезновениями стоит он. Но доказательств не было. А его помощь расследованию – была. Поэтому она не будет его подозревать. Больше нет.       − Я написал отчёт по исследованию воска и по допросу Долохова − со стороны независимой экспертизы, − Тео прошёл в кабинет и положил пергаменты на край стола. Его взгляд скользнул по лицу Гермионы, задержался на секунды дольше, чем требовалось, и она не поняла – изучал он её или просто устал.       − Спасибо, − она взяла отчёт, но не стала открывать. Вместо этого потерла покрасневшие глаза, чувствуя в них песок от недосыпа. – Я не понимаю. Не понимаю, кто это может быть. Я чувствую, что что-то упускаю, но не пойму что.       Тео облокотился на стену около двери. Он стоял, чуть склонив голову, и в его глазах теперь загорелся тот самый живой, острый огонь, который появлялся у него, когда речь заходила о чёт-то по-настоящему интересном.       − Все слишком сосредоточились на поиске улик, − сказал он. – А что, если правда нужно не искать? Что, если нужно – понять? Понять мастера.       Гермиона подняла голову. Встретилась с его взглядом – тёмным, внимательным. В котором не было ни насмешки, ни жалости. Только любопытство. Такое же, как у неё.       − Ты думаешь, что если я пойму, почему он это делает, то смогу его найти?       − А если не узнаешь, кто это, − Тео сделал паузу, и в уголке его губ мелькнула тень улыбки, − то хотя бы будешь знать, чем он руководствовался. В любом случае это будет… увлекательно.       Гермиона невольно улыбнулась в ответ. Устало, почти незаметно, но искренне.       − Я подумаю над этим.       Тео кивнул и вышел, оставив её наедине с Омутом памяти и пузырьками, которые больше ничего не хотели ей рассказывать.       Она думала. О красной нити, которая скользит между пальцев. О мастере, чьё лицо никто не может запомнить. О том, почему воск хранит прикосновения, но не выдаёт имен.       Дверь скрипнула снова.       − Капучино, −Тео вошёл в кабинет, долю секунды помялся, как будто пытаясь скрыть смущение? возможно. А потом протянул ей стаканчик из автомата. – Видел, ты обычно берешь его.       Их пальцы встретились на секунду, когда Гермиона брала кофе. Пальцы Тео были длинными, тонкими, неожиданно тёплыми – и это тепло осталось на её коже даже после того, как он убрал руку.       Всего секунда. Ничего. Она не придала этому значения.       Тео опустился в кресло напротив, поставив свой стаканчик на подлокотник. Нога легла на ногу, плечи чуть ссутулились. Он выглядел расслабленным – и одновременно напряжённым, как человек, который никогда не позволяет себе отпустить контроль до конца.       − У тебя есть какая-то идея? – спросил он, глядя, как она делает первый глоток.       Гермиона покачала головой. Кофе был горячим, терпким, с горьковатым послевкусием – таким, какое бывает только после бессонной ночи.       − Никакой. Но это точно были не импульсивные поступки. Тогда бы он точно оставил грязные следы. Он однозначно умён. Мне до сих пор кажется, что в каждом исчезновении есть загадка, которую я не могу прочесть. И он – или тот, кого мы подозреваем, или тот, кого мы не подозреваем.       − Этого мало, − заметил Тео.       − Однозначно.       Они замолчали, и тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой – как воск перед тем, как начать плавиться.       − Ты знаешь, как именно мастер осуществляет трансформацию? – спросила Гермиона.       − Да, − Тео кивнул. – Это было в оригинальном папирусе. Я забыл, что в копии, которая хранится в Хогварсте, эту часть убрали. После Тома Реддла и крестражей. Копия в хранилище Ноттов была уничтожена Министерством при обыске после войны, но точно такая же есть у Малфоев – досталась от Лестрейнджей. Я попрошу их прислать тебе полную версию с эльфом. Чтобы ты могла изучить.       − Спасибо, − Гермиона почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, не имеющее отношение к кофе. – Это… это было бы очень кстати.       Она помолчала, разглядывая дно своего стаканчика, а потом подняла глаза.       − Тео… можно два вопроса?       Он встретил её спокойный, ожидающий взгляд. Глаза цвета расплавленной карамели и глаза, в которых отражался тусклый свет лампы, смотрели друг на друга, не мигая.       − Давай, − сказал он. – Но если они по трансформации, то вряд ли я смогу рассказать больше, чем уже рассказал. Или чем ты прочтёшь в книге.       − Нет, − Гермиона покачала головой. – Первый − личный.       Тео чуть приподнял бровь. Ничего не сказал. Ждал.       − Почему… ты не принял метку? И отказался от наследия Ноттов?       Тяжёлый, неловкий вопрос повис в воздухе. Слишком личный для их хрупкого альянса. Но она хотела знать. Не для расследования. Не для того, чтобы найти улику. Просто – хотела.       Тео молчал несколько секунд. Потом отставил стаканчик, и его лицо стало чуть мягче, чуть человечнее. Исчезла та холодная отстранённость, которая всегда стояла между ним и миром.       − Потому что я не верил в чистоту крови, − сказал он просто. – Я видел, как магглорожденные сражались. Их кровь была такой же красной. Я видел, как ты, магглорождённая, колдовала, и понимал: что они не глупее и не слабее чистокровных. Это было очевидно. Нужно было только смотреть без страха.       Он замолчал, будто взвешивая следующие слова.       − И искусство… моя мать с детства прививала мне любовь к нему. Независимо от того, кому оно принадлежит. Магглам или волшебникам. Гений не спрашивает о крови. Он просто есть.       В его голосе была тихая, усталая искренность человека, который слишком долго носил в себе эти слова и почти никому их не говорил.       Гермиона слушала, и где-то глубоко, там, где были её собственные незаживающие раны, что-то дрогнуло.       − А второй вопрос? – напомнил Тео.       Грейнджер помедлила, собираясь с мыслями.       − Почему ты помогаешь Министерству? Ты мог бы спокойно работать только на себя, заниматься артефактами, не ввязываться в эту… бюрократию. В эти допросы, отчёты, Гарри с его подозрениями. Зачем тебе это?       Тео задумался. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, где мерцала тень от лампы. Его пальцы медленно вращали стаканчик с кофе.       − Иногда здесь бывает… интересно, − сказал он наконец. В его голосе снова стали слышны нотки почти детского любопытства. – Загадки, которые никто не может разгадать. Мания, которую никто не помнит. И люди, которые не боятся смотреть в лицо тому, что другие предпочли бы не замечать.       Он перевёл взгляд на Гермиону. В зрачках, казалось, горели едва заметные угольки.       − Это стоит того, чтобы мириться с Поттером и его паранойей. По крайней мере, пока.       Она кивнула. Ответ был искренним, возможно, он сказал не все что хотел, но искренне. И Грейнджер не стала спрашивать его дальше.       − Мои родители тоже всегда приучали меня к искусству, − сказала она вместо этого немного севшим голосом. – Мы ходили на выставки. В театры. Папа всегда говорил, что оно смывает пыль повседневности с души…       Она не договорила. Не сказала, что теперь её родители даже не помнят её имени. Не сказала, что она стёрла себя из их памяти, чтобы защитить и так и не смогла вернуться к ним. Но Тео, кажется, понял. Он не стал задавать вопросов, но смотрел на неё тем самым взглядом, который видел слишком много, чтобы спрашивать.       − Значит, ты Гермиона, − сказал он после паузы, и в его голосе появилась едва заметная теплота, − потому что твоя мама любила «Зимнюю сказку» Шекспира?       Она кивнула, чувствуя, как горло сжимается от неожиданной благодарности.       − Да. А ты Теодор… Почему?       − Моя мать, Анна Янсонс, была латвийской ведьмой, − ответил Тео, и в его голосе впервые прозвучала нежность. – Она назвала меня в честь скульптора Теодора Залькалнса.       − Странно, − Гермиона позволила себе слабую улыбку, − как наши родители отразили в нас то, что любили.       Тео усмехнулся.       − Суть гениев создавать. А суть зрителей – увековечивать их творение. Памятью. Или странными именами, которые они дают своим детям. Хотя, − он чуть склонил голову, − Блэки, например, называют детей в честь созвездий. Но это уже другая история.       Они снова замолчали. Но теперь тишина была не тяжёлой, а какой-то тёплой. Как пальцы Тео, когда они на секунду коснулись её руки.       − Как думаешь, − спросила Гермиона, возвращаясь к тому, что не отпускало её ни на минуту, − наш мастер – он создаёт? Или пытается сохранить?       Тео посмотрел на неё. В свете лампы его лицо, казалось, выточенным из воска, гладкое, неподвижное, изящное. Но глаза… в глазах было что-то живое.       − Или и то, и другое? – сказал он. – Повод подумать.       Он поднялся поправил манжету рубашки. Действие скорее машинальное, чем необходимое. Почти человеческая усталость сменилась его обычной холодной безупречностью и отстранённостью.       − Я пойду.       − Да, − Гермиона кивнула, всё ещё держа в руках пустой стаканчик. – Спасибо за кофе.       − И тебе… спасибо за компанию, − Тео уже был у двери, но обернулся. В его голосе прозвучало что-то, что она не смогла понять. – С меня – написать Малфою про папирус.       Дверь закрылась.       Гермиона осталась одна. Она смотрела на стаканчик, на картон, на едва заметный отпечаток на темной поверхности. Чужой отпечаток. Тео. «Понять мастера», − эхом отозвался в голове его голос. «Понять мастера». Впервые за долгое время она почувствовала не пустоту, а направление. Она не знала куда оно ведёт. Но это было лучше, чем стоять на месте. Она пересматривала каждое воспоминание, каждый раз спрашивая: «Что он оставил?».       Теперь пришла спросить иначе.       «Кто ты? Что движет тобой? Что ты ищешь в их глазах?».