Воск

      Воск не умирает. Он просто перестаёт сопротивляться. Он течёт туда, куда ведёт его жар – даже если этот жар – его собственная гибель. Или чья-то любовь.       Гермиона смотрела на лампу, мерцающую на столе. Три коротких вспышки. Три длинных. Снова три коротких. Как будто она азбукой Морзе подавала сигнал SOS. Спасите. Помогите       Опасность. Именно это должны были почувствовать девушки, когда убийца был рядом. Но не почувствовали. Их лица не были напуганными, когда они шли за ним. Наоборот – они улыбались. Были спокойны. Доверяли тому, с кем шли, не зная, чего им будет стоить это доверие.       Доверие — это нож, который ты отдаёшь в руки другого человека. И он выбирает: убить тебя или защитить. Но когда ты отдаёшь нож, то веришь, что он обязательно выберет второе. Никто не хочет верить, что тот, кому ты доверился направит лезвие в твою сторону. И это самая большая ошибка.       А иногда доверие — это просто выпитый с кем-то кофе. Чашка, которую ты принимаешь из чужих рук. Тепло, которое остаётся на коже, когда пальцы встречаются на секунду дольше, чем нужно.       Гермиона думала об этом несколько минут. А потом взяла пузырёк с воспоминанием продавца Джорджа Уилкинсона — того самого, кто последний раз видел Асторию во «Флориш и Блотс».       Серебристая нить потянулась за её пальцами, и прошлое сомкнулось над ней, впуская в чужой день, в чужую память, в чужую весну, которая для Гринграсс уже никогда не наступит снова.       Грейнджер знала это воспоминание почти идеально. Посекундно. От момента, когда колокольчик над дверью издаст свой первый звон, и Джордж увидит Асторию, входящую в магазин, подумав, что она похожа на весну на старинной картине — свежая, красивая, но застывшая. И до того мгновения, когда она выйдет, ничего не купив, а продавец проводит её взглядом, заметив ждущего её мужчину. Высокого. С тёмными волосами. С лицом, которое нельзя запомнить.       Джордж тогда подумает, что это странно, но только пожмёт плечами и поправит книгу на витрине. Пару раз он ещё вернется мыслями к этой паре в течение. А потом забудет. И вспомнит только, когда Астория исчезнет. И будет корить себя за то, что не разглядел, не остановил, не понял.       Но теперь Грейджер не искала улики. Не вслушивалась в обрывки диалоги, пытаясь выудить спрятанную деталь. Не всматривались в лица покупателей, надеясь прочесть в них какую-то подсказку. Нет. Она смотрела на это воспоминание как на постановку в театре, как на фильма, пытаясь уловить не детали, а замысел режиссёра. Не мазки художника, а на картину целиком.       Астория вошла в магазин тихо, почти беззвучно, как входят в дом, где каждая половица знает твою поступь. На её лице застыла нежная, чуть задумчивая улыбка, которая бывает у людей, которые ждут чего-то хорошего. Голубое платье на тонких лямках подчеркивало бледность её кожи, но не делало болезненной — скорее аристократичной. Цвета слоновой кости. Гладкой, почти совершенной, как у фарфоровой статуэтки        На плечи был наброшен тончайший, полупрозрачный, как утренний туман над Темзой шарф. Он окутывал ее плечи дымкой, сквозь которую угадывалась линия ключиц. Волосы, светлые, пепельные, были уложены в нарочито небрежную прическу, открывающую шею — длинную, изящную, с едва заметной голубоватой жилкой, в которой бьётся пульс. В ушах у нее были серьги — две маленькие жемчужину, теплые, круглые, как капли застывшего света.       В руках она держала томик Альдера Фроста. Сборник, который она так и не купила. Который остался лежать на витрине, чтобы через несколько минут после ее ухода, его убрал продавец, недоумевая, почему такая красивая девушка заинтересовалась такими грустными стихами.       Гермиона смотрела на Асторию, и где-то в груди разрасталось холодное, липкое чувство. Она всегда была утонченной. Всегда была красивой, изящной, продуманной до последней детали. С этой книгой в руках она была не просто женщиной — она казалась сошедшей с полотен Константина Разумова, где каждая складка платья, каждый блик на коже не случайны.        Гермиона перечитывала строки, которые читала Астория. Стихотворение, на котором она задержалась на насколько мгновений дольше, чем на других. Слова огненными каплями падали в сознание, оставляя ожоги.              

Воск тихо сплетается с кожей,

Правдой единственной став,      

Ты вовсе со мною несхожа,      

И всё же до дрожи — как я.

      

И гаснут последние свечи,      

Когда мир затихает в выдохе,      

Но время не прекращает течь,      

Становясь для тебя панихидою.

             Она прошлась по ним раз. Потом другой. Потом в третий раз, чувствуя, как по спине расползается мерзкое чувство. Страх. Это был страх.       Тео рассказывал — да и она сама читала в папирусе — что трансформация, описанная в древних свитках, была мучительно болезненной. Первая, на ком её применили, сошла с ума. Но когда Нотт исследовал воск с тела Луны, то нашёл там особые формулы. Зелье успокоения. Зелье счастья. Средства, которые должны были обезболить процесс, позволить жертве чувствовать себя спокойно, даже счастливо, пока каждая клетка её тела становилась воском.        Значит, он не хотел причинить им боль. Не хотел, чтобы они страдали.       Значит, убийца не жесток? Или жесток как-то иначе — с патологической, извращённой нежностью, которая страшнее любой открытой жестокости. Он был тем, кто дарит счастье в последние минуты жизни перед тем, как забрать всё. Разве это не хуже, чем убить с холодной ненавистью?       «Ты вовсе со мною несхожа, и всё же до дрожи — как я».       Гермиона перечитывала эту строку снова и снова. Отражала ли она мысли мастера? Если да, то как именно? Ведь всё, что люди читают, они пропускают через призму своего восприятия. Как его призма преломила эти слова? Что вкладывал он в них? Что жертвы похожи на него? Внешне? Внутренне? Может, они что-то знали о нём, то, чего не знал никто? Или это просто поэзия — красивая, но не имеющая никакого отношения к реальности? Апофения? Игра уставшего разума, который видит связи там, где их нет?       Если бы Гермиона не знала, что Альдер Фрост умер два века назад, она бы заподозрила его. Настолько стихи подходили к тому, что происходит сейчас. А может тот, кого они ищут, вдохновлялся его творчеством? Может, именно он посоветовал Астории прочесть эту книгу, этот сборник, это стихотворение — чтобы она заранее знала свою судьбу? На каком этапе трансформации находилась она уже поняла, что с ней происходит?       Понять. Понять. Нужно понять.       Своя-то душа — потёмки. А чужая — лабиринт, в котором ты бродишь на ощупь, спотыкаясь об острые углы и, то и дело, вляпываясь в то, что лучше не трогать. И всё же Гермиона пыталась идти по нему, исследуя руками стены, путаясь в поворотах, теряясь в догадках, зная, что каждый её шаг может стать последним.       «Надо обдумать это. Обсудить. С Гарри?» — она тут же отбросила эту мысль. С Гарри —бесполезно. Он даже не будет пытаться вникнуть. Не войдет в этот бесконечный лабиринт. Он хочет действовать — бить, ломать, хватать за грудки. А не думать.       «С Ноттом. Я обсужу это с Ноттом».       Он умён. Он не боится темноты. Ему интересно лазить по чужим головам. Может, он увидит то, что ускользает от неё. Может, вместе они смогут сложить мозаику.        Гермиона устало выдохнула и вынырнула из воспоминания. Серебристая гладь Омута сомкнулась, отпуская её в реальность — в тусклый свет лампы, в тишину кабинет, в запах кофе, который всё ещё витал в воздухе.       Она посмотрела на свои пальцы.       Ей показалось, что они слишком гладкие. Слишком скользкие. Слишком… восковые. Кожа блестела в свете лампы, как поверхность свечи, которая только начала застывать.       «Черт, Грейнджер. Это уже расстройство. Ты думаешь об этом слишком часто. Слишком много. Тебе кажется, что ты сама уже становишься восковой».       Она потерла лицо руками, отгоняя наваждение. Пальцы легко скользнули по щекам.       «Вот до чего тебя довела бессонница и твоё обессивно-компульсивное расстройство. Ты моешь руки каждые пятнадцать минут, и теперь тебе кажется, что они восковые. Это просто реакция кожи. Всё».       Она не поверила себе. Но заставила себя не думать об этом.       Тео вернулся из Министерства позже, чем планировал. Голова раскалывалась — тупая, пульсирующая боль, которая всегда настигала его, когда он тратил слишком много сил. Физических. Магических. Моральных. Сегодня было всё сразу.       Скандалы с Поттером однозначно не шли ему на пользу. Слишком много шума. Слишком мало толку. И главное — никакой эстетики. В спорах с Грейнджер хотя бы рождались искры интереса. В перепалках с Поттером — только головная боль.       Он прошёл на кухню. Зажёг свечи. Не магией. Длинной деревянной спичкой с темно-коричневой головкой из серы. Он наблюдал, как огонь переползает с неё на фитиль, зажигая один за другим маленькие тёплые солнца. Ему нравился их мягкий, приглушенный свет — более ласковый, чем бездушный электрический. Тени от свечей были похожи на старых друзей, которых давно ждёшь в гости, и которые наконец пришли — тихие, знакомые, не требующие слов.        Он открыл винный шкафчик и достал бутылку. Коллекционное издание. Красное, полусладкое с терпкими нотами вишни и дуба. Горлышко было залито воском — для лучшей защиты. Бутылку Тео тоже открыл по маггловски. Он любил это ощущение, как пальцы снимают слой воска, кроша его на мелкие кусочки. Как раскручивается металлическая защитная сетка. Как штопор входит в мягкую пробку с тем самым характерным звуком, после которого мир уже никогда не будет прежним.        Он плеснул вино в бокал. Сделал лёгкое движение кистью, позволяя напитку удариться о стеклянные стенки, наслаждаясь игрой свечей на его рубиновой поверхности. Вдохнул аромат —дерево, фрукты, сандал и что-то неуловимое, от чего перехватывает дыхание.       Сделал глоток. И следом отправил в рот дольку чёрного шоколада — горького, с вкраплениями морской соли. Любимое сочетание: горечь какао и терпкость вина, растекающиеся по языку отдельно, но встречающиеся где-то глубоко в горле.       Он прикрыл глаза, чувствуя, как алкоголь растекается по телу, не исцеляя полностью, но хотя бы немного притупляя усталость этого дня.       Тео расстегнул манжеты, закатал рукава до локтя, обнажая предплечья — бледные, с едва заметными голубыми венами под тонкой кожей. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, позволяя прохладному воздуху комнаты коснуться шеи. Подошёл к стеллажу, где аккуратными рядами стояли книги — его молчаливые советники, его верные спутники.       Пальцы скользили по корешкам. Готические стихи о любви, боли и смерти Сайласа Торна. Стихи поэта морских туманов Каспиана Вэйла. Стихи поэта призрачных видений Персиваля Уиспа.       Рука замерла напротив тонкого тома в тёмно-сером переплёте. Альдер Фрост. «Восковой цикл печали и любви».       Тео легко вытащил книгу и опустился с ней и бокалом вина в тяжёлое чёрное кресло. Кожа скрипнула под его весом — привычно, уютно, как голос старого знакомого.       Он открыл том на случайной странице. И начал читать вслух — голосом хрипловатым, тягучим, как патока, стекающая с ложки. Слова отражались от стен комнаты, смешиваясь с потрескиванием свечей и далёким шумом лондонских улиц за окном.       

Ты — та, кто воском стала для меня.

Проникла в поры, правила минуя,      

Тобой быть понятым всегда мечтал

Тебе одной лишь пел я «Аллилуйя».

      

Но ты искала лишь в моих глазах,

Разгадку тайны, скрытой в тучах сизых.

Я б дал бессмертие тебе в стихах,      

Но ты не видела меня — лишь призрак.

      Он замолчал. Пробежался глазами по строкам ещё раз, вчитываясь в каждое слово, пробую его кончиком языка, как тот самый шоколад.       Потом бережно закрыл том и отложил его на подлокотник.       Сделал глоток вина. Капля сорвалась с края бокала и упала на белую ткань рубашки —кровавым пятном, расползающимся по груди, как от выстрела. Он       Тео посмотрел на пятно.       Он не любил кровь. Когда кровь идёт всегда больно. А он не любил боль.       Ни свою. Ни чужую.       ***       Пока Грейнджер сидела в своём кабинете, перебирая воспоминания. Гарри метался по кабинету Кингсли Бруствера. От стены к стене. От стены к стене. Не в силах найти выход из всего, что происходит. Его тень, отбрасываемая камином, дрожала на стенах, распадаясь на несколько искажённых силуэтов.       — Гарри, ты хочешь ордер на обыск квартиры Нотта и его бывшего фамильного поместья. Но твоих подозрений недостаточно, — голос Кингсли звучал устало, терпеливо, как у человека, который уже много раз объяснял одно и то же. Нет ни одной улики.       — Когда они появится, будет новая жертва. Вы этого хотите? — Гарри остановился, вцепившись в спинку стула. Костяшки побелели.       — Гермиона ему верит. Я ему верю. Он сотрудничает с нами с окончания войны. И не было ни одной причины сомневаться в нём.       — Вы не хотите видеть, — голос Гарри сорвался на хрип. — Ни вы. Ни Гермиона. Вы не хотите поверить, что довериться Нотту было ошибкой.       Кингсли тяжело вздохнул. Подошёл к окну, глядя на ночной Лондон — на россыпь жёлтых огней, которые казалсь такими мирными и такими далёкими.       — Я не выдам орден, Гарри. Потому что для этого должны быть причины. А их нет. Вторгаться в дом человека только потому, что он тебе не нравится, — не причина.       — Но магия крови… поместье пропустит его, если он захочет вернуться, даже после отказа от наследства.       — Возможно, — Кингсли повернулся к нему. В его глазах была боль — усталая, давно знакомая. — Я понимаю, что ты потерял Луна. Понимаю, что тебе больно. Понимаю твою ярость. Но эти обвинения… они не вернут её. И не помогут нам узнать правду.       Гарри сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном.       — Тогда… тогда хотя бы установите слежку за Грейнджер.       Кингсли поднял бровь.       — Ты подозреваешь её?       —Нет, — Гарри выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что Кингсли увидел в нём на мгновение не главу аврората, а мальчишку, который слишком рано стал взрослым. — Не подозреваю. Я… я боюсь. Боюсь, что она следующая. Или что она втянута в это, сама того не зная. Я не знаю. Я просто… не могу потерять ещё и ей.       Кингсли молчал долгую минуту. Потом кивнул.       — Я попрошу Макклагенна приглядеть за ней. Потихоньку. Незаметно.       — Спасибо, — Гарри отвернулся к окну, пряча глаза. — Хотя бы за это.       ***       Гермиона всё ещё сидела за столом. Теперь в её руках был пузырёк с воспоминания о Лоре Блэквуд. Стекло было холодным, но в её руке оно начало нагреваться — или это только казалось ей?       «Что ты видел в них, мастер? Что ты видел в них?»       ***       А на другой стороне города Тео сидел в кресле, положив кисть на сборник Фроста. Он смотрел на свои пальцы, которые сегодня коснулись ее руки. Он медленно сжал их в кулак, потом разжал.       Свечи догорали. Воск стекал по подсвечнику, застывая в причудливых формах. Тео смотрел на них, не мигая.       — Ещё немного, — сказал он тихо. — Ещё немного.       Кому — себе или воску — он не знал.