Воск

      Воск не спрашивает, кто его плавит. Он просто течёт. Но тот, кто держит огонь, должен помнить, что обратного пути не будет. Даже если сделка кажется выгодной.       Гарри встретился с Джастином в том же кафе, где и раньше. Тот сидел перед чайником, который грелся на маленькой свечке. Огонь лизал медное дно, и стеклянные стенки запотели изнутри. Чайные листья в нём уже медленно оседали, но лепестки гибискуса ещё кружились в причудливом, гипнотическом танце. Эйвери завороженно смотрел на них, как кот на птиц, порхающих за окном.       Только когда и листья, и лепестки осели на дно прозрачного чайника, он наполнил две чашки дымящимся чаем. Воздух наполнился терпким, чуть сладким ароматом. И Джастин, наконец, перевел взгляд на Поттера, чуть заметно улыбаясь ему. Одними уголками губ. Его глаз улыбка не коснулась.       – На том же месте, в тот же час. И дай угадаю − тема у нас та же.       Гарри устало взглянул на Эйвери. В горле стоял восковой ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть обратно. Тяжёлый. Липкий. Чужой.       – Мне нужна твоя помощь.       Джастин взял тонкими пальцами чашку с чаем, прокрутил ее, заглядывая внутрь, как в хрустальный шар. В отражении мелькнуло его лицо – спокойное, выжидающее и от этого ещё более опасное.       – Моя помощь нужна многим. Меня часто просят об… услугах, − он сделал паузу, поставил чашку на блюдце с едва слышным звоном. − Что именно ты от меня хочешь?       − Что именно тебе нужно за помощь? – ответил вопросом на вопрос Гарри.       И Эйвери рассмеялся. Тихо, по-кошачьи скаля зубы, но не издавая почти ни звука.       – Гарри, Гарри, Гарри. Где ты видел, чтобы цену озвучивали раньше, чем узнают, о каком товаре идёт речь? Я ведь могу продешевить. Или попросить слишком много.       Поттер замолчал. Озвучить то, что он хотел, оказалось сложнее, чем он думал. Ему вдруг показалось, что этот момент, когда он продаст свою совесть окончательно, наступит, как только он произнесет, что ему нужно.       Гарри сморщился от отвращения. К Эйвери. К самому себе. Но он сжал чашку так, что побелели костяшки и судорожно выдохнул.       – Мне нужна вся информация о Маховике времени, который использовал убийца. О том, кто его использовал. О владельце, − слова вылетали глухо, с хрипотцой. − Нужно обыскать весь черный рынок. Всю Британию. Заглянуть в ад, если потребуется. Но найти того, кто это делал.       Эйвери посмотрел на Поттера. Тот сидел перед ним, как заведенная до предела пружина – ещё мгновение, и лопнет. Джастин ухмыльнулся. Сделал глоток чая, не торопясь, растягивая момент, наслаждаясь слабостью Поттера.       – Заглянуть в ад, − протянул он. – Это будет тебе дорого стоить, Гарри.       Он манерно отставил мизинчик в сторону, делая еще один глоток. Лепесток гибискуса прилип к стенке чашки – красный, как капля крови.       – Ты сможешь это сделать? – Гарри нервно прокрутил часы на запястье, не зная, чем занять руки, чтобы не свернуть Джастину шею.       – А ты сможешь мне дать за это то, что я попрошу?       Эйвери наклонил голову в сторону. Широко улыбнулся. И было в этой улыбке что-то от кота, который наконец дорвался до сливок.       Зеленые глаза Гарри вспыхнули темным, тяжёлым светом. Он давно уже был не тот невинный мальчишка из Хогвартса. Он научился быть жёстким, когда этого требовали обстоятельства. Сейчас требовали.       Его рука с грохотом ударила по столу. Чашки подскочили. Горячий чай плеснулся через край, оставляя на скатерти тёмные пятна. Несколько посетителей повернулись на внезапный шум, но Поттеру в этот момент было всё равно.       – Прекрати со мной играть, Эйвери, − его голос понизился до опасного шёпота, в котором звенела сталь. − Скажи − сможешь найти? И что тебе за это нужно?       Эйвери видел, что Гарри не шутит. Знал, что он мечтает убить его прямо здесь и сейчас. И ещё Джастин знал, что Поттер не сделает этого. Потому что он − один из немногих (если не единственный), кто может помочь. Джастин продолжил улыбаться:       – Мне? – снова улыбнулся Эйвери. − Сущую... сущую малость...       Он отставил чашку, сложил пальцы домиком.       − Во время обыска нашего семейного особняка министерство изъяло из тайного хранилища кольцо с синим сапфиром. Редкой чистоты. Я хочу его. За помощь.       Поттер замер. Он помнил это кольцо. Они так и не смогли разгадать его тайну. Несколько артефактологов ломали голову, но никто так и не понял его предназначения. Редкий. Мощный. Светлый артефакт. Это единственное, что они о нем знали.       А теперь он должен был отдать его. Выкрасть из хранилища министерства. Принести Эйвери.       – Оно в банковской ячейке Министерства. Я не смогу его достать. Попроси что-то другое.       Джастин усмехнулся.       – Так не пойдет. Или его, или ничего.       – Я могу предложить тебе другой артефакт или галеоны. Много галеонов. Из личного хранилища. Не из министерского.       – Мне нужно именно кольцо, Поттер, – спрятал улыбку в стакан Эйвери и его глаза блеснули странным блеском.       – Эйвери, − Гарри подался вперёд, понижая голос до почти неразличимого шёпота. – Меня упекут в Азкабан раньше, чем я выйду из Гринготсса.       – Это твоя проблема, Поттер, − пожал плечами Джастин и замолчал.       Несколько секунд они сидели в тишине. А потом Эйвери снова заговорил.       − Тогда… − он снова сделал длинную, тягучую паузу. – Тогда, может быть, ты согласишься на другое.       Эйвери посмотрел на Гарри поверх чашки.        − В конце войны Дамблдор отдал тебе воскрешающий камень. Я могу согласиться на него.       У Гарри внутри все оборвалось. Камень. Тот самый, который он носил на цепи, под рубашкой, в самые тёмные дни. Который давал Луне, когда она экспериментировала с особо опасными заклинаниями. Который надевал на Грейнджер, когда она шла на особо опасные задания.       – Другие варианты? – спросит Поттер, хотя уже знал ответ.       – Я ухожу, − Эйвери сделал движение, собираясь встать. − И ты остаёшься без помощи.       – Я могу подумать, что именно отдать тебе? – выдохнул Поттер. − Пока ты ищешь владельца Маховика?       Эйвери замер. Поймал взгляд Гарри. И снова улыбнулся – на этот раз почти снисходительно.       – Так и быть, раз ты уж Избранный, и все носятся с этой твоей избранностью, как с новым Нимбусом – он сделал глоток чая. − Я тоже сделаю для тебя исключение.       – Спасибо, – тяжело выдохнул Гарри.       Он не знал, что выбрать. Что отдать. Камень − который мог спасти, но не спас ни Луну, ни Гермиону, но хотя бы давал призрачную надежду. Или кольцо − которое принадлежало Министерству, смысла которого они не знали, но которое не несло зла.       Оба варианта были одинаково чудовищны. Оба требовали предать. Гарри ненавидел себя в этот момент. Ненавидел так сильно, как не ненавидел даже после битвы за Хогвартс. Но другого пути он не знал.       – Тогда скрепим сделку? – прервал затянувшуюся паузу Джастин и протянул руку через стол. − Не хочу тратить силы просто так. Я должен быть уверен, что моя работа оплатится.       Рука Гарри дрожала. Пальцы не слушались, как будто лучше, чем он сам, понимали, какую ошибку он совершает. Восковой ком в горле стал ещё тяжелее. Но он сделал глубокий вдох, принимая окончательное решение.       – Хорошо, – сказал Гарри и с силой пожал руку Эйвери.       Серебряные нити магии обвили их запястья, скрепляя договор. Горячие, почти обжигающие. Они впились в кожу, оставляя невидимые шрамы. Гарри посмотрел на свою руку. На то место, где только что были связи. Все было чисто. Но внутри – болело.       После того, как договор был заключен, они допили чай. Спокойно. Как будто Гарри не заключил сделку с дьяволом. Как будто Джастин не купил его − если не душу, то совесть − за артефакт.       Эйвери поднялся первым, он кивнул Поттеру и растворился, тихо, незаметно, как чеширский кот, оставляя после себя только запах гибискуса и тлеющей свечи.       Гарри остался один. Он сидел, смотрел на остывший чай, на свечу, которая почти догорела. Воск застыл на подсвечнике причудливыми наплывами, похожими на лица, на крики, на судьбы, которые он только что продал.       − Я стал тем, кого ненавидел, − подумал он.       И не нашёл в себе сил возразить.       ***       В день, когда Гермиона согласилась на ужин с Тео, она не пришла в Аврорат. То ли потому, что ей и правда был нужен выходной. То ли потому, что она не хотела смотреть в глаза Гарри. Грейнджер не знала. Кингсли был не против её отсутствия − и она выбрала остаться дома.       Несмотря на то, что этим утром Гермиона никуда не торопилась, она всё равно, по привычке, проснулась с первыми лучами солнца. Но она не чувствовала себя отдохнувшей. Наоборот − была ещё более уставшей, как человек, которого мысли не оставляют в покое даже во сне.       Она хотела провести в кровати ещё немного времени, но в голове вдруг щёлкнуло: она не ощущает тепла свой постели. Не чувствует ткани простыней. Не чувствует тяжели одеяло. Только гладкость и пустоту.       Гермиона тяжело вздохнула. Встала. Прошла на кухню. Включила чайник и старый проигрыватель. Из динамиков потянулся протяжный, словно расплавленный воск, голос Бет Гиббонс. Она пела о том, что потеряна и беззащитна. О том, что за ней следуют странные вещи. О том, как она боится, что ей будет больно.       Каждое ее слово впивалось в сердце Грейнджер иглами. Но она не выключала проигрыватель. Потому сейчас ей казалось: Бет понимает ее как никто другой.       Микроволновка ворвалась в музыку писком – известила о том, что круассан согрелся. Гермиона взяла его. Обычно она обжигала пальцы, доставая горячую выпечку. Сейчас она не чувствовала ничего.       Она швырнула на стол тарелку. С громким стуком поставила чашку с кипятком. Заварила растворимый кофе (варить в турке сегодня ей не хотелось). И принялась есть.       Скорее для галочки, чем потому что хотелось. Есть не хотелось. Вкуса она не различала.       – Я устала, – медленно жевала круассан Гермиона. − Слишком устала. Это все от нервов.       Она сделала глоток кофе. Жидкость обожгла горло, или это только показалось ей, потому что на языке не было привычной горечи.       – Это... Это гиперфиксация на воске. И деперсонализация, − прошептала в пустоту Грейнджер. − Такое бывает при стрессе. При тревожных расстройствах. При депрессии. Я читала… читала.       Она повторяла это как мантру, заставляя себя есть. Но когда это превратилось в пытку, Гермиона резко встала. Скинула тарелку с остатками еды и чашку с недопитым кофе в мойку. Стекло нервно звякнуло о стекло. Но ей было плевать. Она даже не взглянула. Развернулась и пошла в спальню.       На тумбочке стояла фотография. Она с родителями. У них с мамой в руке по розе. – подарок отца. Он всегда любил дарить им цветы.       Грейнджер взяла фотографию и легла на кровать. Пальцы прошлись по рамке, потом по лицам. Она погладила отца. Задержалась на лице матери. Сейчас они не помнят ее. Но она помнит их. Иногда пишет им − как новая знакомая. Иногда присылает подарки. Иногда они даже вместе пьют кофе.       Это, конечно, совсем не то, что быть их дочерью, но большего всё равно не дано.       – Мам, пап, – прошептала Гермиона сквозь слёзы. – Мне кажется, что... я больше не увижу вас. Странно складывается жизнь. Я теряю вас уже второй раз.       Никто не ответил. Грейнджер прижала фотографию к груди. Надеялась хоть так ощутить их тепло. Она могла бы позвонить − но не знала, что сказать. И боялась трещин, которые пойдут по ней, если услышит голос. Вместо этого она представляла их, прижимая к себе рамку.       – Помнишь, пап, ты любил нас с мамой дарить цветы? Розы, тюльпаны, лилии, – продолжила она в тишину. – А ты помнишь, мам, как мы старались их сохранить подольше?       Гермиона закрыла глаза. До боли зажмурилась. И вдруг − ей снова девять. Она дома, на кухне, рядом с мамой. А перед ними − красивые красные розы.       – Давай сделаем маленькое волшебство? – улыбалась мама. – Чтобы розы стояли долго-долго.       Маленькая Грейнджер с восторгом захлопала в ладоши:       – Мы правда можем это сделать? Сохранить их красоту?       – Правда, – мама мягко потрепала ее по волосам. – Принеси мне старые свечи. Я научу тебя.       Гермиона убежала в гостиную. И уже через минуту стояла у стола с небольшой темно-синей коробкой.       – Мы растопим воск на водяной бане, – начала рассказывать ей мама, что они будут делать. – А потом обмакнем в них розы. Воск сохранит их. Воск вообще может сохранить многое.       И они вместе стали топить свечи. А когда воск стал жидким, быстро-быстро опускали в него бутоны. Потом доставали, позволяя стечь лишнему. После того, как все розы окунулись в восковую ванну, их отправили застывать. И Гермиона пошла в свою комнату читать сказку про маленького принца и его розу.       Спустя время она подошла к цветам. Коснулась их лепестков. Но они не были такими хрупкими и нежными, как раньше. Нет. Теперь они были покрыты тонким слоем воска. Гермиона наклонилась, чтобы вдохнуть их аромат − но почувствовала только запах свечей.       – Тебе не понравилось, как получилось? – спросила мама, и её руки легли на плечи дочери.       – Понравилось, но... – нахмурилась маленькая Грейнджер. – Лепесточки больше не такие нежные… И они не пахнут, как розы. Только как воск.       Мама улыбнулась, поцеловала ее в щеку.       – Это цена красоты, моя милая. И их долгой жизни. Ничто не даётся просто так − ни нам, ни розам.       Взрослая Гермиона повторила слова матери. И открыла глаза. Тогда она не понимала их. Но сейчас знала, о чём говорила мать. Как никто другой.       – Я тоже скоро стану, как эти розы, мам, − прошептала она в пустоту. − Это моя цена за красоту. И за то, что верю тому, кому не должна верить.       Она смахнула слезы со щеки. Встала. Широко распахнула шкаф и замерла перед ним, глядя на ряды одежды.       Ее взгляд упал на белое платье с открытой спиной. Как на свадьбу. Или как на похороны. Или когда это − и то, и другое одновременно. Свадьба с тем, чего хочешь. И похороны последнего шанса все изменить.       Гермиона выдохнула. Почти беззвучно.       – Тео, ты... Ты мастер? – дрожащим голосом спросила она у тишины.       Секунда. Две. Три. Никто не ответил.       – Пожалуйста, − ещё одна слеза скатилась по ее слишком гладкому лицу. – Пожалуйста, пусть это будет не так.       Она взяла платье. Лёгкое. Почти невесомое. И начала одеваться. Но пальцы не слушались её.       ***       Все утро и весь день Тео готовился к ужину.       Темно-бордовая скатерть лежала на столе идеально ровно, без единой складки. Бутылка его любимого вина и закуски под чарами стазиса ждали своего часа. Свечи в подсвечниках предвкушали, как их поцелует пламя. По комнате разносился запах красных роз и голос Бет Гиббонс. Он не знал, что она тоже слушала её утром. Что музыка решила связать их сегодня невидимой нитью.       Нотт в очередной раз окинул взглядом стол. Всё было правильно. Он выдохнул, стряхнул невидимую пыль с брюк, поправил манжеты рубашки, коснулся кудрей, падающих на глаза. Но внутри всё равно всё было заведено до предела – как будто вот-вот сорвётся.       Он подошёл к окну. Стал смотреть на капли, барабанившие по стеклу. Дождь размывал очертания Лондона, превращая его в акварельный этюд. Но это не помогло. Он простоял так несколько минут, а потом принялся мерить шагами комнату, почему-то вслушиваясь в слова песни.       Надрывный голос просил кого-то невидимого дать ей повод любить. Дать ей повод быть женщиной. Просто женщиной.       Тео закрыл глаза. Он вдруг вспомнил, что Гермиона была женщиной. Просто женщиной. Живой. С тёплой неровной кожей. С шрамом на руке, который она не прятала, но и не выставляла напоказ. С наметившимися у глаз морщинками, которые исчезли от трансформации. С волосами, которые вечно выбивались из укладки. С тонкими запястьями, на которых часто были чернила.       Вместе с музыкой из проигрывателя Нотт слышал в голове её смех, когда они были в музее. Дрожь в голосе, когда она говорила об отце. Твёрдость и жёсткость, когда допрашивали Долохова. Слышал ее глубокое, неровное дыхание, когда они поцеловались.       Да. Она была неидеальной. Женщиной. Просто женщиной. Но именно в этой простоте и была вся суть. Именно это делало ее Гермионой Грейнджер − такой настоящей, такой желанной. Не зря же говорят, что все гениальное – просто. Теперь Тео убедился в этом, только он вот привык к сложному. Так может, он и правда не мастер, а убийца?       Тео зажмурился до боли. Он чувствовал, как неровно бьётся его сердце – гулко, тяжело, как будто хочет вырваться из груди и побежать к ней.       И вот − пулей навылет – в голове пронеслась мысль: она нравится ему. Не как мастеру − лучшее творение. А просто как женщина − мужчине.       Нотт резко открыл глаза, ожидая увидеть свои мозги, сползающие по стене – наказание за то, что он позволил себе так думать. Но там ничего не было. Только тень, отбрасываемая розами.       Он смотрел на нее несколько секунд. А потом круто развернулся и пошёл к столу. Там в высокой вазе стоял букет. А рядом с ним, на скатерти, лежал один лепесток. Тот, что упал с цветка.       Тео схватил розы. Нервными пальцами стал перебирать их, проверять, гладить, искать признаки жизни. Он не замечал, как колючки вонзались в пальцы, оставляя на коже красные тонкие полосы.       Он не чувствовал боли. Только ужас – розы начали вянуть. Лепестки теряли упругость, края темнели, становились почти чёрными. Еще пару часов назад они были идеальные – свежие, живые. А теперь − умирали.       – Нет! – закричал Тео. Голос сорвался на хрип. − Нет! Нет!       Одним движением он смахнул вазу с цветами на пол. Хрусталь разлетелся на десятки осколков, и каждый из них отражал свет свечей. Десятки крошечных солнц, которые больше не грели. А розы, ударившиеся паркет, потеряли ещё несколько лепестков. Теперь они лежали на полу, среди битого стекла, как раненые птицы.        Тео увидел это. И его глаза наполнились страхом. Быстрыми шагами он подошел к ним. Опустился на колени прямо в осколки. Они впились в кожу, резали колени, ладони. Но Нотту было плевать.       Бережно, одну за одной он поднимал розы. Прижимая их к груди, пока его кровь окрашивала белую ткань рубашки в алый. Он поднял их все до единой. И теперь сидел на коленях, касаясь их своей щекой, прося прощения. За то, что уничтожил. За то, что не сохранил. За то, что даже то, что он любит, умирает в его руках.       А часы пробили шесть. Камин вспыхнул зеленым. Но Тео не поднялся. Он сидел на коленях в битом стекле, прижимая к груди умирающие розы, и смотрел на пламя. Его глаза были мокрыми. Руки – в крови. Губы дрожали.       − Она идёт, − подумал он. – Она идёт. И я… я стану её концом… или началом.       Нотт знал это. И ждал её.