Воск

      Воск помнит форму, которой его наделили. Даже когда огонь погас. Даже когда тело, которое он хранил, уже не нужно. Он просто помнит и ждёт.       Гермиона вышла из камина в квартире Тео. Её белое платье всколыхнулось, а сердце на мгновение замедлилось, как у лани, попавшей в капкан. Только в отличие от зверя, она шла в него добровольно. Ее взгляд упал на Нотта.        Он стоял на коленях и прижимал к себе алые бутоны. Стоял среди битого стекла. Среди осколков, которые отражали свет свечей, но были холодными. Грейнджер замерла на несколько секунд, разглядывая его – красивого, печального, окровавленного, с умирающими цветами на руках.       А потом подошла к нему и опустилась рядом.       Она ничего не говорила, только положила свою ладонь на его, сжимающие розы. Его кожа была странно горячей. И Гермионе вдруг показалось, что она плавится от этого касания. Но ей не хотелось, чтобы это прекращалось.       Они сидели так секунду. Две. Три. Прежде, чем Тео поднял на неё свой влажный взгляд.       – Я хотел подарить их тебе, − почти шёпотом произнес он. Его хриплый голос пронзили боль и искренность. − Но без чар стазиса они стали вянуть.       Гермиона посмотрела ещё раз на него, в его глаза, в которых дрожали слёзы, потом на розы. Она забрала их из дрожащих рук Нотта. Провела пальцем по лепесткам – тем, что начали увядать, но были все еще нежны. По шипам − чуть коричневее, но все еще колючим. Вдохнула их сладкий цветочный аромат. Розы под чарами стазиса никогда не пахли так полно.       – Спасибо, Тео, – тепло улыбнулась Грейнджер. – Они прекрасны.       Нотт посмотрел на неё. На его лице мелькнула тень восхищения. Но потом перевёл взгляд на цветы − и на его лице застыло отвращение.       – Они уродливы, – тяжело выдохнул он, прикрывая лицо ладонями. – Края потемнели и завернулись. Лепестки потеряли свою упругую хрупкость. Даже запах стал другим. Так пахнет их смерть.       Грейнджер бережно отпустила розы. Коснулась рук Тео, открывая его лицо, открывая его уязвимость. Их глаза встретились.       – Тео, они прекрасны в своём увядании, − мягко заговорила Гермиона, чувствуя, как её слова растекаются между ними. − А увядание – это неотъемлемая часть жизни. Стазис способен сохранить их последний момент. Но именно осознание, что они не вечны, делает их по-настоящему прекрасными.       Нотт смотрел на неё долгим пронзительным взглядом. В ней было все, что он искал в других девушках − и не находил. Красота. Утончённость. Изящность. Но самое главное − ее мысли, которые то создавали удивительную гармонию с его собственными, то контрастом оттеняли их, позволяя увидеть совершенно новые грани.       Он улыбнулся. По-настоящему.       Встал, протянул руку, помогая Гермионе подняться. Кинул невербальное заклинание − ваза собралась из сотни осколков и наполнилась водой, Гермиона поставила в неё розы. Нотт галантно отодвинул ей стул, приглашая за стол. Но его изрезанные стеклом руки уже оставили на белоснежном платье алые следы.       Взмах палочки — и основной свет исчез. Лишь редкие свечи теперь колыхались в подсвечниках, оставляя их вдвоём в интимном, томном полумраке.       – Ты сегодня особенно красива, – хрипло прозвучал голос Тео, пока он открывал немного запотевшую бутылку своего любимого красного вина.       – Спасибо, – улыбнулась Гермиона.       Обычно она смущалась, когда ей делали комплименты. Но сейчас она принимала эти слова, как часть чего-то более глубокого. В душе снова было тихо и спокойно. Правильно. Как и всегда рядом с Тео.       Грейнджер взяла бокал за длинную тонкую ножку, тёмно-рубиновая жидкость качнулась, ударяясь о стекло. Гермиона посмотрела сквозь неё на огонь и сделала глоток. По языку разлился терпкий, сладкий вкус специй, мёда и воска. Здесь, сейчас, рядом с Тео, она вновь чувствовала вкус.       – Воск, – резко всплыло где-то в её голове, но не успело оформиться в страх, а осело приятным теплом.       – У тебя хороший вкус... На... алкоголь, – задумчиво, но мягко заметила Грейнджер, когда большой палец ее руки скользнул по губам, ловя карминовую каплю.       – Вино – это единственное произведение искусств, которое можно выпить, – тихо улыбнулся Нотт, глядя на её жест, на то, как все то, что ему так нравилось, сплелось в один вечер.       Гермиона чуть склонила голову набок, наблюдая, как играют блики в глазах Тео. Как он медленно крутит ножку бокала в длинных пальцах. Его мягкую чуть задумчивую улыбку. Наверное, так и должен выглядеть мастер. Как художник, как поэт.       – Ты относишься к искусству, как к живому. Наверное, это правильно − ведь в нём часть души автора. Ты прикасаешься к нему, – Грейнджер сделала глоток, взяла сыр, приправленный медом, и прикрыла глаза от наслаждения. Она чувствовала. Снова чувствовала...       Уголки губ Нотта сложились в тёплую улыбку. Он протянул руку так, что его пальцы слегка коснулись её пальцев.       – Скорее, потому что оно заставляет меня чувствовать себя живым. Я смотрю на картину «Ночь» Ван Гога − и чувствую, как ветер касается моей кожи. Я слышу мелодии Вивальди − и мне кажется, что я слышу в плаче скрипки шум дождя. Я пью вино − и мне кажется, я ощущаю, как солнце, которое коснулось винограда, касается меня.       Гермиона замерла на несколько секунд. Но не убрала руки. Наоборот − чуть ближе придвинула свою руку к его:       – А люди? – спросила она тихо. − Они заставляют чувствовать тебя себя живым? Их слова? Их касания? Их дыхание?       Тео посмотрел на нее долгим взглядом.       – Люди и розы, − сказал он. − Они красивее всего. И ранят сильнее всего. Своими шипами. И своим увяданием.       Грейнджер услышала это. И ей захотелось задать один единственный вопрос: «Это ты? Это же ты мастер?». Хотя казалось, что она уже знала ответ.       Вместо этого она сделала глоток вина. И взяла в рот спелую ягоду клубники, чтобы оттенить вкус. Она промолчала. Снова промолчала.       Тео тоже смотрел на неё. И единственное, что ему хотелось сказать: «Это я, Гермиона. Я – мастер. Пойми это. Уйди. Но не оставляй меня».       Но вместо этого он лишь коснулся губами бокала. И промолчал.       Время шло. Бутылка вина пустела. Свечи оплавлялись на столе. И вместе с ним плавилась стена, возведенная вокруг сердца. Гермиона смотрела на Тео − и ее глаза темнели, зрачки расширялись. А дыхание Тео – становилось все глубоким, голос − более хриплым. Они не говорили самого важного. Но это витало между ними, как напряжение. Как запах воска.       – Помнишь, я говорил про музыку? – нарушил тишину Нотт. – Она единственная не способна лгать. Я… я бы хотел, чтобы ты услышала мою душу. Можно, я тебе кое-что сыграю?       Гермиона замерла. Сердце ударило. Один. Два. Три.       – Хочу, − наконец прошептала она.       Тео протянул ей руку. Она вложила в неё свою – и он повёл ее в спальню. В темноте она не видела, куда идет. Только чувствовала его ладонь – горячую, чуть дрожащую. И следовала за этим теплом. За ним.       Он отпустил её, чтобы зажечь свечи, по-маггловски, спичками. И спустя несколько мгновений они осветили комнату: кровать с темно-бордовыми простынями, темные стены и почти черные плотные шторы, сквозь которые не проходили огни ночного города.       – Ты мне доверяешь? – тихо спросил Тео.       – Нет, – честно ответила Гермиона.       – Но позволишь?       Он показал ей длинный, плотный шёлковый шарф.       – Да, – ответила она.       И холодная ткань легла ей на глаза. Мир исчез. Остались только звуки и их дыхание. Она замерла, ничего не видя. Только чувствуя движение воздуха на коже. Слыша свое собственное биение сердца и биение сердца Тео, треск свечей.        И когда через несколько минут заиграла мелодия, она вздрогнула.       Нотт сидел на противоположной стороне кровати. На его коленях лежал ханг. Но Тео не смотрел на инструмент, не смотрел на Гермиону. Сейчас он слился с музыкой, которая текла из-под его рук с каждым касанием.       Мягкий глубокий звук с металлическим тембром потёк по комнате. Он отражался от стен вибрациями, рассказывая историю одного сердца. Красивую, печальную и бесконечно одинокую. Ноты его души срывались от удара, окутывали плечи невидимой вуалью, чтобы потом раствориться, оставляя на щеках влажный след.       И Гермиона слышала в этой музыке всё, что он пытался ей сказать, но молчал. Тео был прав − слова могут соврать. Но музыка − она всегда честна. Но честность обоюдоострый меч, потому что один должен сказать, а другой решить, что с ней делать.       Каждая восковая клетка тела Грейнджер откликалась на зов ханга. Она тоже становилась частью его мелодии. Она услышала его отчаянный вздох, который смешался с последним аккордом. И когда музыка затихла, тишина стала громче, чем любая нота.       Тео знал это.       – Вот так звучит моя душа, – едва слышно прошептал Нотт.       Его рука, несколько секунд назад касавшаяся инструмента, коснулась щеки Гермионы. Пальцы дрожали – чуть заметно, но она почувствовала.       – Твоя душа... – так же тихо ответила она ему. — Это огонь, который плавит свечу, и сам же мучается от того, что делает, и уже не может остановиться, пока не весь воск не расплавится или пока фитиль не выгорит окончательно.       Тео сморщился, как будто эти слова опалили его пламенем, оставив особенно болезненный ожог. Но уже через мгновение он коснулся ее губ. Очертил их линию – медленно, будто запоминая.       − Ты права. Как всегда, права, − в одно движение снял он с неё повязку.       Гермиона моргнула, привыкая к свету. Теперь она видела его лицо. Она смотрела на него снизу вверх − в его потемневшие глаза, которые манили пойти за ним следом, даже если эта дорога окончательно превратит её в воск. Потому что сейчас расплавиться в его руках казалось менее страшным, чем не ощутить его прикосновений.       Он поймал этот взгляд. Опустился рядом с ней. Чтобы уже через несколько ударов сердца ее спина коснулась простыней.        Холодная ткань и разгоряченная кожа. Любовь и одержимость. Желание и обладание. Все смешалось в одно.       Тео навис над ней. Его кудри коснулись ее лица, отгораживая их от всего мира. Глаза в глаза. Дыхание смешалось. Губы сомкнулись в поцелуе – как будто он пробовал её на вкус в первый и в последний раз.       Он оторвался на секунду. Посмотрел на неё. И в его глазах мелькнула знакомая ей боль.       Гермиона не сразу поняла, откуда она. А потом – увидела. Он смотрел на её лицо. Слишком гладкое. Слишком ровное. На кожу, которая больше не собиралась в складки, когда она улыбалась. Искал морщинки, которых больше не было.       Нотт видел, как она меняется. И это причиняло ему почти физическую боль.       − Тео, − прошептала Грейнджер, касаясь его щеки. – Я здесь. Я живая. Пока живая.       Он закрыл глаза на мгновение. А когда открыл – в них горело что-то другое. Решимость. Или отчаяние.       Его руки, как будто по хангу, теперь скользили по белому платью. По слишком идеальной коже. И подобно инструменту, на каждое его прикосновение Гермиона отзывалась неровным дыханием и хриплыми стонами. А его нервные пальцы всё исследовали её тело в поисках того самого заветного аккорда.        Казалось, он ждал ее всю жизнь − и теперь не мог справиться с тем, что она наконец стала его. Живая. Пока живая.       Он коснулся молнии. Она не поддалась − будто хотела защитить свою хозяйку. Тео дернул рывком. Сейчас ему было плевать на хрупкую ткань. Потому что сейчас видеть ее обнажённой было высшей необходимостью.       Гермионе тоже было плевать. На все, что не Тео. Сейчас для нее был только он, как мастер для своей картины. Она не перехватывала инициативу. Позволяла чувствовать его дыхание − скользящее от шеи к ключицам, через ямку между ними к груди, огибая ареолы сосков, вниз. Языком от солнечного сплетения − до пронзительного стона.       Где-то на границе сознания и наслаждения Гермиона нащупала пуговицы на его рубашке. Молнию на брюках. Все лишнее слетело, как листва с осенних деревьев. Оставались тело к телу. Желание к желанию. Художник и его картина, которые в этот момент оказались внутри своей собственной галереи чувств.       Тео вошёл в неё медленно. Размеренными движениями он заполнял её полностью – и она чувствовала каждое его движение. Каждое. Он вглядывался в её лицо, и она видела, как он боится, что это лицо станет чужим. Как он хочет запомнить её нежность, её страсть, пока она ещё способна показать их ему.       Гермиона чувствовала его руки на своих бедрах. Слышала его сбитое дыхание. И где-то на горизонте, где он уже почти терял контроль, где его движения становились особенно резкими и отчаянными – она коснулась его груди.       И мягко, но настойчиво перевернула их.       Тео оказался снизу. На секунду он замер, глядя на неё снизу вверх. В его глазах мелькнуло удивление. А потом – благодарность.       − Я хочу сама, − прошептала Гермиона. − Позволь мне.       И он позволил ей. Впервые в жизни он никого не направлял. И не управлял. Только придерживал за бёдра − нежно, почти невесомо. Позволяя ей двигаться так, как она хотела. Позволяя выбирать темп, глубину, ритм.       Грейнджер двигалась на нём сверху, откидывая назад голову, открывая ему вид на свою шею − туда, где бился пульс. Редко. Слишком редко. А он считал его снова и снова. Один. Два. Три. Четыре. Пять.       Тео считал биение её сердца, пока его собственный голос срывался в хрипе наслаждения. Пока его влажная кожа касалась её. Пока её тело принимало его, так же, как приняла его её душа. Он отдал ей контроль. И это было страшнее, чем любая магия.       А Гермиона чувствовала, как он наполняет её. Как она наполняет его. И в этом движении, в этом ритме, в этом молчаливом согласии было что-то более интимное, чем любое признание.       − Я хочу запомнить это, − подумала она. − Запомнить, каково это − быть живой. Чувствовать. Быть с ним.       Их ритм, их движения, их стоны − всё было правильным. Будто они изначально были предназначены друг другу. Как воск и огонь. Подобно им, они вместе то плавились, то горели, пока не стали единым целым.       И пока фитиль ещё тлел, пока ещё было чему стекать каплями. Они принадлежали друг другу этой ночью, чтобы потом всё закончилось в одной единой финальной ноте.       А после была тишина. Дыхание, которое стало постепенно выравниваться. Гермиона чувствовала руку Тео на своей спине − тяжёлую, тёплую, живую. И где-то глубоко, под рёбрами, она знала: этот момент она запомнит навсегда. Даже когда воск застынет. Даже когда она перестанет чувствовать.       Потому что сейчас − она чувствовала. По-настоящему.       ***       Пока они лежали в тишине, сплетённые в одно целое, на другом конце города Гарри стоял один на мосту Темзы. Он вглядывался в ночь.       − Я слишком долго смотрел в темноту. И темнота научилась смотреть в ответ, − прошептал Гарри. Ветер унёс слова, не давая им осесть.       В руке у Поттера в платке молочного цвета лежала плата Эйвери за информацию. Он чувствовал весь вес этого решения, хотя артефакт не весил почти ничего. Пальцы сводило судорогой. Костяшки побелели.       Именно так продаётся душа. Без крови. Без криков. Без страшной бутафории. В одно решение, которое способно разрушить всё. Начиная с самого человека.       Гарри посмотрел на реку. Ему хотелось бросить этот платок вниз, в её тёмные воды. Как будто вместе с артефактом сможет утонуть то, во что он превращался. Но тогда утонет и единственный шанс найти мастера.       Он сжал челюсть. До боли. Посмотрел в мутную реку. Уже почти разжал пальцы над водой − но в последний момент сжал их. Медленно, словно боясь передумать, убрал платок в карман брюк.       Она там. С ним. А я здесь − продаю то, что осталось от меня.       − У всего есть своя цена, − тихо шепнул он.       Глаза Поттера влажно блеснули в слабом свете ночного Лондона. Он постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл в темноту. Не оглядываясь.