𝓙𝓾𝓼𝓽 𝓕𝓻𝓲𝓮𝓷𝓭𝓼

Эва помнила Ливия с семи лет — долговязого мальчишку с вечно сбитыми костяшками пальцев, который почему-то решил, что защищать её от нападок старших — его личная миссия. Эва тогда была дикой, ершистой, кусала любого, кто подходил слишком близко. Но Ливий не боялся — он как-то подсел к ней на скрипучую скамейку за спортзалом и протянул половину яблока. — Не хочу, — буркнула она. — Оно сладкое, — спокойно ответил он. — А у тебя глаза злые, потому что голодная. Уже через два дня они были не разлей вода — ходили друг за другом, как приклеенные, расставаясь только ночью. Пока другие дети играли в классики и прыгали на скакалке, Ливий и Эва сидели на заднем дворе, прижавшись спинами друг к другу, смотрели на небо и придумывали свой мир, где нет дурацких игр с мячом, невыносимой жары и гогочущих сверстников с тупыми шутками. Когда им было по десять, Эва и Ливий решили сбежать. План включал в себя кражу школьного автобуса, три коробки печенья и переезд в Каир, потому что Ливий где-то вычитал, что там тепло, а Эве просто нравилось, как звучит это слово. Ка-ир. Как название планеты, где есть место только для них. Понятно, что дальше озера, что в двух километрах от дома, они не ушли: сидели на берегу, мокрые от дождя, который застал по дороге, доедали размокшее печенье и смеялись. Конечно, родители всыпали им по первое число, заперев дома на неделю, но совместное приключение сблизило Эву и Ливия так, что больше никто не мог их разлучить. С тех пор они стали «Ливием-и-Эвой». Именно так, в одно слово, как название какого-то древнего созвездия. Они были странной парой среди бесконечных Лиамов и Энн. Эва с её вечно растрепанными волосами и взглядом, которым можно вскрывать консервные банки, и Ливий — мальчик, которого любили все: от бездомных собак, которые сами шли на руки, до пожилых учителей, ставивших «отлично» просто за улыбку. В их тандеме Эва была заводилой, а Ливий — голосом разума. Эва называла его ходячей энциклопедией и занудой-ботаником, но в глубине души признавала: без него она бы до сих пор думала, что от проглоченной жвачки слипаются кишки, а небо синее, потому что ему грустно. Ливий был одержим медициной и травами. Пока остальные пацаны курили за школой, Ливий мог полчаса втирать Эве про разницу между зверобоем и полынью. — Эва, ну послушай, — говорил он, перебирая гербарий, — если правильно смешать эти компоненты, можно вылечить любую заразу. — Ливий, если ты еще раз произнесешь слово «химическая реакция», я засуну этот учебник тебе в… — Эва начинала злиться, но Ливий лишь смеялся. Ливий приучил её делать воду с лимоном («это как минимум вкусно, Эва») и носить с собой аптечку («горстка таблеток весит три грамма, а может спасти в дерьмовый момент»). Подсадил на странные подкасты про врачей-убийц и заставил смотреть документалки про вирусы. Эва ворчала, закатывала глаза, требовала включить тупую комедию, но в итоге сама не замечала, как засыпала под его тихий, размеренный голос, вещающий о строении человеческого сердца. Сверстники сначала косились на них, обменивались ухмылками, любопытствовали. Они что, встречаются? Или он её брат? Почему они всегда вместе? Но вскоре разговоры затихли. Они стали обыденностью, привычкой, как попкорн в кинотеатре или споры при выборе фильма. Ливий и Эва. Эва и Ливий. Все знали: приглашать одного на вечеринку бессмысленно — они шли только в комплекте, как кроссовки или палочки для суши. Если за рулем сидел Ливий, значит, где-то рядом, зарывшись носом в толстовку, обязательно ворчала Эва. На любой тусовке они всегда находили самый дальний угол, где можно было залипнуть в телефон и вполголоса обсуждать что-то, понятное только им двоим. Эва знала — можно напиться вдрызг и ничего не бояться, ведь Ливий рядом — заберет, проводит до дома и даже в кровать уложит, если получится. Зимой, во время киномарафона в подвале у Эвы, она, вечно мерзнущая и злая, всегда жалась к другу. Непонятно, почему, но кожа у Ливия всегда казалась на пару градусов теплее, чем у других. Друзья часто шутили над этим: Эва утверждала, что он наполовину состоит из солнца, а Ливий парировал, что у нее анемия, и нужно есть больше красного мяса, а не давиться быстрорастворимой лапшой, и пододвигал тарелку со стейком. Эва знала запах его кожи так же хорошо, как свой собственный — смесь аптечного мыла и согретой солнцем травы. Она могла уткнуться ему в плечо, когда было паршиво — этот запах действовал лучше любого успокоительного. Ливий был её личным антисептиком, спасением от проблем и дерьмового мира. Они делили всё. Эва всегда отдавала свою порцию рыбы, которую ненавидела, а Ливий незаметно подкладывал ей лишнее яблоко или печенье, которое каким-то чудом добывал в столовой. Когда в восьмом классе Эва разбила нос дочке завуча, Ливий три часа сидел с ней в коридоре с банкой холодной колы, сочиняя легенду о том, что подруга споткнулась на лестнице и случайно зарядила девчонке кулаком по лицу. У них были ключи от домов друг друга. Ливий знал, какая ступенька противно скрипит, мешая бесшумно пробраться в ее комнату, а Эва знала, в каком ящике лежат презервативы и таблетки от аллергии. По вторникам и четвергам они делали уроки на его огромной кухне, потому что там было светлее. Эва сидела на барном стуле, свесив ноги, и строчила сочинения, а Ливий стоял у стойки с учебником биологии и диктовал ей термины, которые она тут же забывала. Эва знала о друге все: что он боится высоты, но полезет за ней на крышу; что ненавидит холодный чай, зиму, жирные пончики, и всегда оставляет ей последний кусочек шоколадки, даже если не ел с утра. Что если у Ливия болит голова, он трёт переносицу указательным пальцем, а если по-настоящему злится — замолкает, и это страшнее любых криков. Между ними не было неловкости и недомолвок. И никогда — по крайней мере, так казалось Эве — не было ничего романтического. Той дурацкой влюбленности, которая заставляла их сверстников ругаться, краснеть и писать друг другу записки с сердечками. Эва могла спать у Ливия на плече, обнимать за талию, сидя на багажнике велика, переодеваться при нём за ширмой из его же куртки — и в голову не приходило, что это может значить что-то ещё. «Мы просто друзья», — говорила она тем, кто спрашивал. И это было правдой. Эва могла сказать «меня сейчас вырвет, отойди» — и он просто пододвигал стакан с водой ближе. Ливий мог признаться, что боится, что никогда не поступит в медицинский — и Эва не лезла с дежурными «всё будет хорошо», а говорила «ты же гениальный ученый, успокойся». Они никогда не ссорились по-настоящему. Цеплялись, огрызались, могли не разговаривать полдня — но не делали друг другу больно намеренно. Зачем делать больно человеку, который является твоим продолжением? Это всё равно что бить себя по руке. Но это было до. Все изменилось в выпускном классе. После летних каникул внезапно выяснилось, что Ливий — чертовски привлекательный парень. Он перестал быть тощим ботаником, перерос Эву сантиметров на десять, раздался в плечах. Стал носить волосы чуть длиннее, и одна непослушная прядка вечно падала на лоб. Голос Ливия окончательно утратил подростковую хрипотцу, превратившись в глубокий, обволакивающий бархат, а кожа... она словно впитала всё золото лета и теперь излучала теплое сияние. Конечно, в том же сентябре он стал предметом воздыхания для всех девчонок в радиусе трех километров. Теперь, когда они шли по школьному коридору, Эва кожей чувствовала, как воздух электризуется от шепота и пристальных взглядов. Раньше их просто обходили стороной, как природную аномалию, теперь же на них пялились. Точнее — на него. «Смотри, это он...», — долетало до Эвы. «Господи, какой у него профиль, как у греческого бога». «А это кто с ним? А, та самая... Сестра или просто подруга?». «Кто-нибудь знает, он с кем-то встречается?» Какая гадость. Эва вдруг начала замечать то, на что раньше не обращала внимания: как девчонки смотрят на Ливия, как поправляют волосы, когда он проходит мимо, как находят тысячу дурацких поводов, чтобы что-то спросить. «Ливий, ты не объяснишь тему?», «Ливий, можно ручку?», «Ливий, у тебя такие классные кроссовки, где брал?». Она страшно злилась, едва завидев очередную фанатку на горизонте, и строчила Ливию гневные смски, услышав, какие оды ему поют в женском туалете. «Они там обсуждают твою задницу. Я не шучу. Твою. Задницу». — «Ну не зря же я хожу в тренажерку. Успокойся, Эв, это все глупости». Почему тогда Эву так тошнит? Наверное, это злость. Злость была удобной — знакомой, родной. Злость оправдывала всё: резкость, сжатые зубы, желание хлопнуть дверью или врезать кому-нибудь по лицу. Злость не надо анализировать и объяснять. Это злость заставляла Эву морщиться, будто кислый лимон проглотила, всякий раз, когда кто-то произносил «твой друг такой красивый» или «вы с ним правда не встречаетесь?» Ее просто бесит, что все вокруг заметили красоту Ливия. Раздражает. Если внутри всё сворачивается узлом, когда кто-то называет твоего друга сексуальным, — так это обычная ревность лучшей подруги. Вот и все. Эва повторяла это как мантру. Утром, в зеркало, пока чистила зубы. В коридоре, когда чья-то ладонь слишком долго задерживалась на его плече. Ночью, когда не могла уснуть и вспоминала, как особо ретивая поклонница уселась к Ливию на коленки в столовой. Злость. Просто злость. Если повторять достаточно часто — может, станет правдой. А потом наступил вечер пятницы. — Сейчас тебе такое расскажу, — Ливий растянулся на диване в её гостиной, закинув руки за голову. Футболка задралась, обнажая полоску загорелой кожи, и Эва быстро отвернулась, чувствуя странный жар. Стой. Это же Ливий. Твой Ливий. Ты не должна смотреть на него так. — Сегодня после химии девчонки из параллели обступили меня прямо у доски. Спрашивали, встречаюсь ли я с тобой. Глупые. А одна… даже не знаю, как её зовут, — просто подошла и потрогала меня за плечо. Сказала: «Ты выглядишь, как античная статуя». Совсем с ума посходили. Он хмыкнул, покачал головой, но в уголках губ спряталась довольная улыбка. Эва это заметила. В последнее время она замечала всё. — Да уж, смешно — выдавила Эва и потянулась за пачкой чипсов, лежавшей на журнальном столике, закинула в рот побольше, громко хрустнув, лишь бы он не заставил говорить что-то еще. Жевать — чтобы молчать. Чтобы не сказать то, что вертелось на языке. Тебе это льстит, а я хочу, чтобы ты снова стал тощим и незаметным. Чтобы ты принадлежал только мне, а не был общественным достоянием и темой для сплетен в туалете. Ливий выглядел до одури довольным и расслабленным. Он откинулся на подушку, прикрыл глаза, даже не глядя в её сторону. Друг продолжал трындеть: что его пригласили на какой-то дебильный день рождения, что кто-то оставил ему записку с сердечком в учебнике химии и любовное письмо в кармане куртки. — Кажется, теперь я местная знаменитость, — он рассмеялся, легко, тем смехом, который когда-то заставлял Эву улыбаться, а сейчас отозвался под рёбрами тупой, ноющей болью.  Ливий делился этим просто так, по привычке, потому что с детства рассказывал Эве все. Но ей почему-то расхотелось слушать: она внезапно представила, что Ливий — её Ливий, с которым они делили одну шоколадку на двоих, может с кем-то встречаться. Одно дело — слушать про дурацкие записки, и совсем другое — осознать, что парень, которого она считала своей собственностью, теперь может принадлежать кому-то ещё. Она ясно представила, что какая-то девчонка, с длинными волосами и наглыми руками, трогает Ливия за руку, смеётся над его шутками, а он смотрит на неё так же, как всегда смотрел на Эву.  Так Эва впервые поймала себя на мысли, что хочет, чтобы Ливий заткнулся. Чтобы этот новый, слишком красивый Ливий перестал существовать, а на его месте снова оказался тот мальчишка с яблоком и сбитыми костяшками. — Ты только посмотри, что они мне пишут — он достал телефон и начал листать сообщения, даже не спросив, хочет ли она это видеть. — Это уже просто смешно. Я даже не отвечаю, но они все равно шлют смс, и так каждый день. Эва смотрела на пальцы, быстро скользящие по экрану, и думала: «Он не понимает. Он вообще ничего не понимает». — Да, ты теперь звезда. Но знаешь, мне неохота слушать про то, как тебя лапают, — буркнула она, хватаясь за пульт от телевизора и хаотично переключая каналы. Ливий замолчал. Это было непривычно — он всегда находил слова, даже когда Эва шипела и огрызалась. Он правда не понимал, почему она злится. Правда думал, что всё это — просто глупости, которые не имеют значения. — Тебе… неприятно? — осторожно спросил Ливий. Его глаза — эти дурацкие, тёплые, золотистые глаза — теперь смотрели с беспокойством. Сейчас Эва ненавидела этот взгляд, потому что от нежности в нем хотелось плакать. Неприятно — не то слово. Неприятно — это когда скрежещут зубами. А происходящее было похоже на медленное выворачивание внутренностей. Неужели он может принадлежать кому-то еще? — Просто бесит, — сказала Эва наконец. — Ты ведешь себя так, будто это нормально. Будто тебя обсуждают, трогают, а я должна радоваться и хлопать в ладоши. «Ой, Ливий, как здорово, что ты такой красивый! Может, ещё перецелуешь всех девчонок из выпускного класса, чтобы я заодно и за это порадовалась? Устроим конкурс, кто громче завизжит. Я буду судьей, очень весело». Голос внезапно сломался, стал противным, капризным — она сама себя не узнавала. — Эв, — Ливий понизил голос, — ты чего? Это же просто глупые девчонки. Остынут, переключатся на кого-то другого. Я разве виноват, что они ведут себя как тупицы? Я же с ними даже не разговариваю толком. — Нет, — резко ответила она и тут же выдохнула. — Нет. Но эта твоя внезапная популярность сбивает с толку. Не думала, что ты так скоро... ну... — слова вылетали быстрее, чем Эва успевала их обдумывать, но она не могла остановиться. Не могла. Что ты так скоро перестанешь быть только моим. Ливий сел ближе, бесцеремонно вклиниваясь в её личное пространство, как делал всегда. Эва почувствовала его тепло, и ее вдруг накрыло. Девушка представила, что точно так же он может подсесть к кому-то другому. Что эта забота, к которой она привыкла, теперь может достаться любой девчонке из школы. Мысль была настолько невыносимой, что у девушки защипало в глазах. Эва заморгала, часто-часто, закусила губу изнутри, чтобы не разреветься.  — Слушай, — Ливий неловко почесал затылок, как делал всегда, когда не понимал, что происходит. Прядка снова упала на лоб, и он машинально сдул её, даже не заметив.— Если тебе правда некомфортно, я могу… ну, не рассказывать. Или сказать им, что у меня есть девушка. Чтобы отстали. Эва резко обернулась. — Какая еще девушка? Он моргнул, явно не ожидая такой реакции. Замялся, посмотрел куда-то в сторону, потом снова на неё. — Ну… гипотетическая, — он улыбнулся, виновато и мягко. — Ты же знаешь, мне никто не нужен. У меня есть ты, — и потянулся за печеньем, как будто ничего особенного не произошло. Как будто Ливий и не заметил, как у неё внутри всё рухнуло. Вот именно. Но «у меня есть ты» больше не означало «только ты». Это значило «пока ты». Эва отвернулась, чтобы Ливий не увидел выражение её лица. — Рано или поздно у тебя кто-то появится. Все это знают. Кроме тебя. Ливий долго молчал. Чайник закипел и выключился сам, щёлкнув. Эва ждала, что он скажет что-то привычное — «глупости», «ты придумываешь», «мне никто не нужен, кроме тебя». Но он будто раздумывал, что ответить, чтобы не ранить. — Если это случится, — наконец произнес он, — ты будешь первой, кто узнает. Я обещаю. «Ты будешь первой» — не «ты будешь единственной». Не «никто не заменит тебя». Просто «первой». Как будто она имеет право знать о его личной жизни больше других, но не имеет права вмешиваться. Эва сжала пальцы на краю столешницы. Где-то глубоко внутри она уже знала: дело было не в девчонках, записках или глупых рассказах. Дело было в ней. В том, что она смотрит на него иначе, чем раньше. В том, что его голос теперь заставляет сердце биться чаще. В том, что она ревнует не как подруга — а как кто-то, кто не имеет на это права. И если Ливий когда-нибудь приведёт в их компанию другую — не гипотетическую, а настоящую, — она не выдержит. Не потому, что Эве обидно потерять дружбу. А потому, что она хочет быть на месте той другой. Но сказать это вслух? Ни за что. Лучше пусть думает, что она злится. Что она просто ревнивая подруга, которая не хочет делиться. Это безопасно. Привычно. Это не разрушит то, что у них есть. — Ладно, — сказала Эва в пустоту. — Спасибо за доверие, надеюсь, на свадьбу и зачатие вы меня тоже пригласите? Ливий поперхнулся печеньем. — Что? — он закашлялся, легонько ударяя себя по груди. — Эва, ты чего? — Я шучу, — перебила она, не оборачиваясь. — Раз уж я буду первой, кто узнает про твою будущую девушку, то, наверное, имею право присутствовать на всех ключевых этапах. Чтобы поддерживать морально. Давай уже включим что-нибудь, а то я сейчас усну под твои рассказы про оголтелых фанаток. Ливий хотел что-то добавить — Эва видела краем глаза, как он открыл рот и снова закрыл. Но не стал. Сидел и смотрел на неё, растерянный и какой-то непривычно тихий.  На экране замигали титры какой-то дурацкой комедии. Ливий устроился на диване и притянул ее в объятия, как делал всегда. Тяжелая, тёплая рука легла на плечо, прижимая ближе. Но Эва думала о своем. Зачем она это сказала? Что за идиотский сарказм? Он же теперь будет думать, что она просто съехала с катушек. Или что ей завидно. Или что она просто дура. А у Эвы просто внутри всё переворачивается от мысли, что он может полюбить кого-то еще. Эва чувствовала пульс Ливия сквозь ткань футболки — ровный, спокойный, медленный. Он точно не понимал, что с ней происходит, и от этого по телу разлилась горечь. Ливий никогда не догадается сам. Никогда не посмотрит на неё иначе. Никогда не спросит то, чего она так боится и так ждёт. Ливий всегда верил тому, что Эва говорит. Она говорит «всё нормально», «просто бесит», «да забей». И он верит. Он не видит в ней женщину. Всего лишь друга — бесполого, заботливого, что вечно ошивается где-то рядом. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу, — беззвучно прошептала Эва в его футболку. За то, что ты — хороший. За то, что думаю о тебе ежесекундно, и вовсе не как о друге. За то, что хочу твоего поцелуя, и вовсе не успокаивающего в лоб. И за то, что, скорее всего, уже тебя потеряла — просто ты об этом еще не знаешь.

***

Эва проснулась с чётким ощущением: так больше нельзя. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и в сотый раз прокручивала в голове вчерашний вечер. Рука Ливия на плече. Его «мне кроме тебя никто не нужен». И её дурацкий сарказм про свадьбу и зачатие. — Боже, — прошептала девушка в пустоту. — Какой позор. Эва перевернулась на живот и со стоном зарылась лицом в подушку. Но даже с закрытыми глазами она продолжала видеть его довольную улыбку и эту дурацкую прядь, падающую на лоб. Казалось, Ливий заполнил собой всё пространство в комнате, хотя его здесь давно не было. Так нельзя. Что дальше? Признаться? Нет. Лучше умереть. Эва представила лицо Ливия — растерянное, светло-карие глаза смотрят с недоумением. «Эва, ты чего? Мы же друзья». Нет. Только не это. Продолжать притворяться? Ещё один такой вечер — и Эва либо убьёт кого-нибудь, либо разревётся при нём. А хуже всего то, что Ливий не поймёт. Просто спишет ее срыв на паршивое настроение, скажет «остынь» и похлопает по плечу, как делал всегда. Ливий продолжит быть идеальным другом, пока она будет медленно сходить с ума. Остаётся одно: взять паузу. Эва встала, прошлась по комнате, чувствуя, будто её вывернули наизнанку. Видок у неё, должно быть, паршивый, но какая разница? Внутри всё зудело от злости на саму себя, а в комнате внезапно стало слишком мало места. — Ты не будешь ему писать, — твёрдо решила девушка. — Не будешь ждать у кабинета. Найдёшь себе занятие. Ливий не заметит — он же ничего не замечает. Или заметит? Неважно. Эве всего-то нужно перетерпеть завтрашний день. И послезавтрашний. И все последующие. Просто выживать в одиночку, как она умела делать до встречи с ним.

***

Первые два дня прошли легче, чем Эва ожидала. В понедельник была куча домашки, и она честно написала Ливию: «Сегодня не могу, надо эссе доделывать». Он ответил через минуту: «Ок, удачи. Не засиживайся». Эва пару минут тупо смотрела в экран: так хотелось отправить что-то ещё — глупый стикер или селфи с учебником, как раньше. Но сдержалась — убрала телефон в ящик стола и заставила себя открыть ноутбук. Эва просто не могла. Не могла переписываться с ним, обмениваться шутками — и притворяться, что ничего не изменилось. Не могла врать ему в лицо. Поэтому молчала. И надеялась, что он не придёт сам. В среду утром Эва пришла в школу на пятнадцать минут позже обычного, чтобы не столкнуться с Ливием у входа. На большой перемене она пошла в библиотеку — место, где они никогда не сидели. Ливий предпочитал шумную столовую, где можно было болтать и смеяться. Эва взяла с полки первую попавшуюся книгу, села в дальний угол и уставилась в страницу, не читая. Через десять минут в библиотеку кто-то зашёл. Она подняла голову — и встретилась взглядом с Ливием. — Эв, ты чего тут сидишь? Я тебя везде ищу. Ты трубку не берёшь. Она машинально посмотрела на телефон — три пропущенных. Все от него. Первый — сорок минут назад. Второй — двадцать пять. Третий — десять. — Просто хотела почитать, — сказала она, кивнув на книгу. — С каких пор ты полюбила читать на переменах? — Ливий прищурился, но в голосе не было насмешки. Скорее беспокойство. — Ты какая-то… потерянная. Всё нормально? — Всё отлично, — сказала Эва слишком бодро. — Просто завал в школе. Ты же знаешь, выпускной класс. Ливий знал. Он учился в том же выпускном классе. Но уроки никогда не мешали ему находить на неё время. — Ну, если что — я рядом, — сказал Ливий наконец. — Знаю, — ответила Эва и почти сбежала на биологию. В четверг Ливий написал: «Ты меня избегаешь?» Пальцы зависли над клавиатурой, несколько раз набирали и стирали ответ. Хотелось сказать что-то острое, чтобы он отстал. Или наоборот — тёплое, чтобы не волновался. В итоге девушка выдавила: «Нет. Просто занята». Он не стал спорить. К пятнице Эва научилась изощренно избегать Ливия. Выскакивала из дома на пять минут позже, чтобы не столкнуться у подъезда. На переменах ошивалась в самых неожиданных местах — лишь бы не там, где он. Она думала, что Ливий ничего не замечает. Но он заметил. Вечером, когда Эва смотрела в потолок и убеждала себя, что переживёт этот день, — в дверь постучали. Она нехотя поднялась с дивана, шлёпая босыми ногами по холодному полу, и открыла. На пороге стоял Ливий — взъерошенный, без куртки, с пакетом печенья. — Что происходит, Эва? — спросил он. — Ты ведешь себя так, будто я чем-то тебя обидел. Скажи, что случилось — и тогда я смогу все исправить. Эва скрестила руки на груди, прислонилась к косяку — сделала вид, что ей всё равно, хотя внутри всё дрожало. — А с чего ты взял, что дело в тебе? — огрызнулась. Ливий моргнул, явно не ожидая такого отпора. За все годы дружбы Эва еще никогда так себя не вела. Могла огрызаться, спорить, но сейчас в ее голосе звенела настоящая, неприкрытая ярость, которой Ливий не понимал. — Ну, не знаю... — он повёл плечом, пытаясь избавиться от неловкости, — ты меня избегаешь. Не отвечаешь на сообщения. На переменах тебя не найти. Я просто подумал... — Может, у меня просто нет настроения с тобой общаться, — перебила она. В глаза Ливия мелькнула обида — будто Эва его ударила. Она и сама бы себя ударила за этот тон, но язык не слушался, слова вылетали сами, острые и злые, а внутри всё сжималось от мысли, что он сейчас развернётся и уйдёт. — Неделю? — А что, нельзя? — Эва вскинула бровь. — Я имею право побыть одна, нет? Ливий смотрел на неё, и Эва видела, как он злится. По скулам заходили желваки, губы сжались в тонкую линию — она такое видела всего пару раз за все годы их дружбы, и всегда это было из-за кого-то другого. Никогда — из-за неё. — Можно, — сказал он наконец. — Я напишу позже, хорошо? Это тебе. Ливий сунул ей в руки пакет с печеньем. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, но Эва тут же отдернула руку, будто обжегшись — ее молнией пронзило от этой случайной близости. Черт, он ведь едва до нее дотронулся, а что дальше? Эву будет трусить от каждого объятия по пять раз на день? Ливий это заметил. Ничего не сказал и не стал задавать вопросов, только на секунду прищурился. Его взгляд стал другим — непривычно серьезным и внимательным. — Спокойной ночи, Эва. Ушел. Слава богу, ушел. Эва осталась стоять в прихожей с печеньем — тем самым, с шоколадной крошкой, которое она любила, — чувствуя себя последней мразью. Хотелось броситься вслед, остановить его, зарыться носом в куртку и сказать, что она просто идиотка, но ноги словно приросли к полу. Ну а что она могла сделать? Сказать правду? «Я от тебя бегаю, потому что, кажется, влюбилась, и меня тошнит от того, как на тебя смотрят другие»? Нет уж. Спасибо. Пусть злится. Пусть думает, что она просто дура с перепадами настроения. Это лучше, чем знать правду, с которой ни она, ни он не знают, что делать. Прошло не больше десяти минут, когда тишину нарушил тихий звук — телефон вибрировал на столешнице, светясь в темноте. Эва вздрогнула. Она была уверена, что Ливий не захочет разговаривать как минимум до понедельника. Девушка медленно потянулась к гаджету, ожидая увидеть что угодно: колкость, грустный смайлик или гневную смску. Но Ливий, кажется, был непробиваемым. На экране высветилось: «Я забыл сказать. В понедельник биология в восемь, я зайду за тобой в семь тридцать. Не проспи, Эв». Эва швырнула телефон на кровать. Ливий был невыносим. Его доброта сейчас казалась Эве самой изощренной пыткой. Он не хлопал дверью, не требовал объяснений, не обижался. Просто продолжал быть Ливием — её Ливием, который знает, что она проспит биологию, и который принес печенье даже после того, как она фактически игнорировала его всю неделю. Она выключила свет и легла, не раздеваясь. Раньше это была их суперсила — предсказуемость. Эва знала все его привычки, Ливий читал её мысли по одному только изгибу брови. Но теперь эта близость стала клеткой. Ливий не видел в ней девушку, которая сходит с ума от ревности. Он видел свою Эву, у которой просто выдалась паршивая неделя, и собирался ей помогать — своей улыбкой, напоминаниями, дружеской поддержкой. Глупо было думать, что неделя игнора что-то решит. Ливий был везде: в её телефоне, планах на завтра, в каждом мгновении ее жизни. Эва поняла: никакая дистанция не сработает, пока он сам отказывается её соблюдать. — Придурок, — прошептала Эва в подушку, и в ней не осталось ни капли прежней злости. Только глухое признание поражения. Она не сможет бегать вечно. В понедельник в семь тридцать Ливий постучит в дверь, будет ждать ее на пороге — слишком красивый, тёплый, невозможный. А если Эва не откроет — достанет свои ключи и вытащит ее из кровати, вцепившись в лодыжку. Она натянет привычную маску и пойдёт за ним, как делала последние десять лет, будет ворчать, закатывать глаза и делать вид, что всё в порядке, пока внутри всё завязывается тугим, болезненным узлом. Но с каждым таким утром притворяться просто другом будет всё труднее.