I'll break your bones.

«Любовь не ищет власти. Если ты пытаешься меня контролировать, чтобы "любить", — ты не любишь. Ты воюешь».

…. Глупенькая моя Наджия. Эти слова повисают в воздухе, тяжёлые и липкие, как уличная жара. Она вздрагивает, потому что никто — никогда — не называл её так. С такой интонацией, в которой смешались насмешка, усталость и что-то собственническое. — Не смей меня так называть, — говорит она тихо, но её ладонь, сжатая в кулак, медленно раскрывается. Финкс замечает это движение. Его губы трогает едва заметная усмешка, но глаза остаются серьёзными. — А ты не смотри так, будто я твоя последняя надежда, — парирует он, но не двигается с места. — Или будто я твой самый страшный кошмар. Выбери что-то одно. Легче будет. — Ты даже не представляешь, насколько ты далёк от моих кошмаров, — выдыхает Наджия, и в этом выдохе — вся её усталость. От постоянной чистоты, от чужих стен, от этой дурацкой перепутанной комнаты. — Хорошо, — Финкс вдруг становится серьёзным, опускает руку и делает шаг назад, возвращая ей личное пространство. — Идём. Я покажу тебе дверь, за которой твоя комната . Без подвоха. Если захочешь — зайдёшь. — И тряпку положи обратно. — Сказал Финкс смотря на тряпку в руках Наджии. — Сейчас.. — Наджия идет и ложит тряпку обратно на место и возвращается к Финксу. Он кивает в сторону конца коридора, и Наджия, сама не понимая зачем, делает первый шаг. Не за ним — рядом. И чувствует, как что-то внутри, сжатое в пружину, начинает медленно раскручиваться. — И всё-таки ты невыносим, — бросает она уже в спину, когда он открывает дверь ее комнаты, пропуская её вперёд. — А ты, — Финкс оглядывается на неё через плечо, и в его взгляде мелькает что-то тёплое, почти нежное, — слишком чистая для этого мира. Глупенькая. — Я ЖЕ ТЕБЕ ГОВОРИЛА, НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!! — Вспыльчиво сказала та, и голос её сорвался где-то на полпути, превратив крик в хриплый, почти отчаянный срыв. Финкс замирает. Рука, держащая дверь, не двигается. Он смотрит на неё — на её горящие щёки, на сжатые губы, на эту внезапную, неуместную ярость, которая пахнет слезами. — Почему? — спрашивает он тихо, и в его голосе нет прежней насмешки. Только любопытство. Осторожное, как прикосновение к открытой ране. Наджия молчит. Она стоит на пороге своей комнаты — настоящей, не перепутанной, — и чувствует, как горят кончики ушей, как колотится сердце где-то в горле. — Потому что мне не приятно, — выдавливает она, глядя куда-то мимо него, в пустоту коридора. Она не плачет. Она вообще никогда не плачет при посторонних. Но Финкс, кажется, видит что-то такое, что заставляет его медленно убрать руку с двери и сделать шаг назад. Не к ней — в сторону, освобождая проход. — Понял, — говорит он, и это короткое слово звучит неожиданно серьёзно. — Не буду. Наджия поднимает на него глаза. Она ожидала подкола, ожидала, что он скажет что-нибудь едкое, вернёт эту их странную игру в кошки-мышки. Но он просто стоит, прислонившись плечом к косяку её двери, и смотрит на неё так, будто видит впервые. — Ты иди, — говорит он, кивая в комнату. — Воды выпей. И дверь… не три больше. Моя переживёт. Она делает шаг через порог, чувствуя под ногами знакомый скрип половиц. Оборачивается. Финкс не уходит, просто наблюдает, и в его светлых глазах отражается тусклый коридорный свет. — Финкс, — говорит она, и он вскидывает бровь. — Спасибо. Что… показал. Он усмехается, но усмешка выходит кривоватой, без обычной наглости. — Обращайся. Я вообще мастер показывать правильные двери. Особенно тем, кто их трогательно отмывает. Он разворачивается и идёт по коридору, не оглядываясь. Наджия смотрит ему в спину, на чистые подошвы его обуви, на то, как свет ложится на его плечи. — Финкс! — кричит она уже громче, и он останавливается. — А? — Твоя дверь, — говорит она, чувствуя, как уголки губ предательски тянутся вверх. — Она всё равно грязная. Я её не закончила. Он медленно оборачивается. Смотрит на неё. На её лицо, на котором ещё не высохла вспышка той странной, неуместной злости. И улыбается. По-настоящему. Так, что у неё что-то ёкает в груди. — Ну так приходи завтра, — говорит он. — Доведёшь начатое. Я чай поставлю. Не дожидаясь ответа, он исчезает за поворотом, и Наджия остаётся стоять на пороге своей комнаты, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями усталости и порядка, проклёвывается что-то тёплое, зелёное, живое. Она закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и смотрит на свои покрасневшие пальцы. — Глупенькая моя, — шепчет она сама себе, но голос не злится. Он почти смеётся. …