I'll break your bones.

«Она привыкла, что любовь — это когда больно. И когда перестало быть больно, ей стало страшно: она подумала, что разлюбила».

… Наджия опускает руки, рассматривает стёртую кожу на костяшках — плата за въевшуюся в щели вековую грязь. Чай. Как будто её «завтра» действительно существует за пределами списков дел и вычеркнутых клеток. Наджия выдыхает, трогает пальцами собственные губы — там до сих пор живёт отголосок той его улыбки. Настоящей. — Чай, значит, — повторяет она вслух, пробуя слово на вкус. И вдруг понимает, что уже знает: завтра она придёт. Обязательно. Даже если придётся снова отмывать его дверь. Даже если придётся мыть её всю оставшуюся жизнь. Наджия не знала сколько времени, ведь время в пирамиде течет совсем по другому. Могло быть уже утро или даже ночь, но Наджия не знала. … — А сколько щас времени вообще.. — Прошептала про себя Наджия, пытаясь вникнуть в происходящее. Она проводит рукой по стене, чувствуя под пальцами холодный, живой камень. В коридоре тихо — так тихо, что слышно, как где-то далеко капает вода. Или это сердце стучит в висках? — Ладно.. Не важно.. Думаю сначала отдохнуть а потом уже идти к этому придурку.. — Сказав Наджия протерев лоб рукой и начав оглядываться по сторонам. Все комнаты в пирамиде почти одинаковые, с малой разницой. — Ну конечно.. Моя комната толком не отличается от его.. Супер! Дизайнер херов.. — Сказала недовольно Наджия, идя в сторону кровати. Она плюхается на кровать, и та издаёт жалобный скрип — такой же, как у Финкса, вспоминает Наджия с неожиданным уколом тепла. Одинаковые кровати. Одинаковые стены. Одинаковые двери, на которых копится одна и та же вековая грязь. — Дизайнер херов, — повторяет она уже тише, почти с уважением к этому неизвестному архитектору, который сотни лет назад решил, что все обитатели пирамиды достойны абсолютно одинакового уныния. Она стягивает обувь. Та падает на пол с глухим стуком. Потом вторая. Наджия ложится на спину, смотрит в потолок. Там нет трещин — только гладкий, холодный камень, который, кажется, сжимает пространство, не давая ему расползтись в уют. — И кровать такая же, — бормочет она. — И подушка такая же жёсткая. И одеяло... Она нащупывает край одеяла, дёргает на себя. Ткань грубая, серая, пахнет пылью и чем-то далёким, вроде ладана. — Всё одинаковое, — шепчет Наджия, кутаясь в это неласковое тепло. — Только двери разные. Потому что кто-то их не моет. Она усмехается своим мыслям. А потом закрывает глаза. И почти засыпая, уже на грани, слышит — или ей кажется? — тихий шаг за стеной. Остановился. Потом ещё шаг. И снова тишина. — Придурок, — выдыхает она в подушку, но уголки губ снова предательски ползут вверх. Она спит. И ей снится дверь. Чистая, блестящая, без единого пятнышка. А на пороге стоит он и держит две кружки с дымящимся чаем. Во сне Наджия подходит ближе, заглядывает в его лицо — и просыпается от того, что кто-то тихо стучит в её дверь. Тук. Тук. Тук. Три удара. И голос — насмешливый, немного хриплый со сна: — Эй, соня. Чай стынет. Или ты передумала отмывать мою бедную дверь до стерильного блеска? Наджия садится на кровати, растрёпанная, красная со сна, и с ужасом понимает, что улыбается так широко, что это видно даже в полной темноте. — Иди ты… — хрипло отвечает она, но голос не слушается — в нём плывёт что-то тёплое, совсем не сердитое. За дверью тишина. Потом тихий смех — короткий, почти невесомый. — Уже ходил. И принёс чай, между прочим. Открывать будешь или мне его под дверь налить? Наджия запускает руки в волосы, пытаясь привести их в порядок, и одновременно — привести в порядок лицо, убрать эту дурацкую улыбку. Не получается. — Сейчас, — говорит она, встаёт, нащупывает ногами холодный пол. — Не под дверь. Только… не смотри на меня. Я страшная со сна. — Спорить не буду, — немедленно отзывается он, и она слышит, как он опирается плечом о косяк — привычный, расслабленный звук. — Но я закрою глаза. Честно-честно. — Врёшь, — говорит Наджия, подходя к двери. — А ты проверь. Она открывает. Финкс стоит на пороге, в одной руке — две кружки, пар от которых поднимается к потолку, другая рука — прижата к закрытым глазам. Пальцы у него длинные, с чуть грязными ногтями. И улыбка — та самая, настоящая, от которой у Наджии ёкает в груди. — Проверяй, — говорит он не открывая глаз. — Я терпеливый. Наджия смотрит на его лицо — расслабленное, почти беззащитное без этого вечно насмешливого взгляда. И вдруг понимает, что хочет дотронуться до его щеки. Прямо сейчас. Просто чтобы убедиться, что он настоящий. Вместо этого она тихо говорит: — Ладно. Верю. Открывай. Финкс убирает руку, и их взгляды встречаются. Коридор за его спиной тонет в полумраке, но его глаза — светлые, живые, с крапинками — видны отчётливо. — Ну что, соня, — говорит он, протягивая ей кружку. — Пойдём мыть дверь? Или сначала чай? Наджия берёт кружку. Пальцы почти не дрожат. — Сначала чай, — отвечает она и делает шаг вперёд, прямо в его пространство, туда, где пахнет дымом, старым камнем и чем-то ещё — тем самым зелёным, живым, что проклюнулось в ней «вчера». Финкс молчит секунду. Потом улыбается шире и отступает в сторону, пропуская её в коридор. — Тогда пошли. У меня сахар есть. Ворованный. — Конечно ворованный, ты только воровать и можешь, — фыркает Наджия, но идёт за ним. И где-то глубоко внутри она уже знает: эту дверь она будет мыть долго. Очень долго. Может быть, всегда.