I'll break your bones.

«Идеальные отношения: ты делаешь кофе, я пью кофе. Ты делаешь ещё кофе, я пью ещё кофе. И никто никого не убивает.»

… Внутри — полумрак, пахнет сухой травой и старым железом. Финкс берет одну потом, вторую кружку, и ставит на стол с такой лёгкостью, будто они делают это каждый день. — Держи, — кидает он мешочек с сахаром. Она ловит — и снова не дрожит. Только сердце стучит где-то в горле. Он садится напротив, не сводит глаз, пока она положит сахар в чай, пока посыпет по кружкам, пока отодвигает сахар в сторону — специально, чтобы не тянуться через стол к его рукам. — А ты меня боишься, — говорит он не вопросом. — Нет, — слишком быстро. Финкс смеётся. Берёт свою кружку, дует на пар, и в этом жесте — что-то неожиданно домашнее, почти нежное. — А зря. Я сам себя иногда боюсь. Наджия молчит. Пьёт чай — горький, слишком горячий, обжигает губы, но это хорошо. Это живое. А где-то за окном догорает день, и ей кажется: если она сейчас встанет и выйдет, дверь за ней захлопнется сама. И не откроется уже никогда. Поэтому она не встаёт. — Расскажи что-нибудь, — просит тихо. — Про воровство. можно еще про звёзды. А он улыбается и ставит локти на стол — ближе. — Начнём с того, что звёзды мы с тобой будем смотреть позже. А сейчас… Сейчас просто будем здесь. И она кивает. Потому что «здесь» — это уже почти дом. Она отпивает ещё глоток, уже осторожнее, и смотрит на его пальцы — длинные, с тёмными въевшимися линиями по краям ногтей, будто он вечно пачкает руки в чём-то не смываемом. Графит. Сажа. Старая кровь — не важно чья. — Дорогуша, не долго чай пей. Тебе еще дверь мыть. — Сказал Финкс, допивая чай. Наджия замирает с кружкой у губ. Секунду назад здесь был почти дом, а теперь — холодный металл в голосе, тот самый, которым он разговаривает с чужими. — Дверь.. Точно.. Забыла.. — осторожно говорит она. — Глупая, — Финкс ставит кружку на стол, и звук получается слишком резким для этой тишины. — Снаружи. Дверь уже старая, плохо оттирается. Но ты справишься. Он не смотрит на неё. Разглядывает свою ладонь, будто видит там что-то важное, чего она не замечает. Наджия медленно опускает кружку. Чай ещё горячий. Она почти чувствует, как что-то тёплое и хрупкое, только начавшее расти между ними, сжимается в комок и падает куда-то вниз, в живот. — Ты… — начинает она и замолкает. — Я что? — он поднимает глаза. В них нет насмешки. Только усталость и что-то похожее на проверку. — Сказал, что мы будем здесь. Я не говорил, что здесь — это мягко. Наджия спрашивает: — И что делать? Финкс молчит три удара сердца. Потом уголок его рта дёргается — не улыбка, но что-то близкое. — То что ты делала в прошлый раз. Тряпки — в коридоре. И, Наджия? Она уже на полпути к выходу, но останавливается. — Не я дверь испортил. Если это важно. Она не оборачивается. Но плечи чуть опускаются — незаметно, если не всматриваться. — Мне всё равно, кто ее испортил, — говорит она твёрже, чем чувствует. — Пока ты не заставишь меня мыть полы каждый день. — А если заставлю? — Не заставишь. Я не буду этого делать. Он смотрит на неё долго. Так долго, что воздух в комнате становится густым, как смола. — Не будешь? — переспрашивает Финкс, и в голосе нет угрозы. Только любопытство. Хищное, опасное любопытство человека, который привык, что ему не отказывают. Наджия стоит в проходе, пальцы сжимают край косяка. Она не дрожит — это уже победа. — Не буду, — повторяет она. — Полы мыть — это про смирение. А я здесь не для того, чтобы смиряться. Финкс откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Тени под его глазами кажутся глубже, чем были минуту назад. — И почему же? Разве не я разрешил жить тебе тут? Получается мои правила. Вопрос висит в полумраке. Простой. Страшный. — Почему я должна вечно делать то что именно ты хочешь, — говорит она. — У меня тоже есть личность. Я не твоя собачка на побегушках. Он не смеётся. Не усмехается даже. Только кивает медленно, будто она подтвердила что-то, что он знал всегда. — Тогда иди сюда, — говорит Финкс и кивает на стул напротив. — Дверь подождёт. Она никуда не денется. Наджия не двигается. — А чай? — Остыл. — Он берёт её кружку, выливает остатки, стоит спиной к ней, будто поворачиваться опасно. Будто она может исчезнуть, если он отвернётся на секунду дольше. — Заварим новый. И ты расскажешь мне, почему боишься мыть полы. Не дверь — полы. Ты это сказала. Она садится. Медленно. Как будто стул под ней может провалиться. — Я не боюсь мыть полы, — говорит она в стол, не поднимая глаз. — Почему все должна делать я? Ты хоть когда-то подумал о мне не как о вещи, которую можно использовать а потом выкинуть, а подумал как о личности? Финкс замирает. Не оборачивается. — Серьезно? Тебя так это интересует? — Да. — Она поднимает взгляд наконец. — И знаешь почему? — Почему? — Потому что я всегда интересовалась тобой и относилась как к личности. А ты как будто вытираешь об меня ноги. Он поворачивается. В руках — две новые кружки. Пустые пока. — Ты интересуешься мной? Она смотрит на него. На его длинные пальцы с тёмной каймой под ногтями. На две новых кружки. На полумрак, который перестал быть чужим. — Да, — говорит она честно. — Но, кажется, я тебя нет. Финкс ставит кружки на стол. Сахар — между ними ровно посередине. — Тогда начнём сначала, — говорит он. — Я делаю чай. Ты пьёшь чай. И никто никого не заставляет мыть то, что не нужно мыть. — А дверь? — Дверь я сам вымою. Позже. Когда ты не будешь смотреть. — Почему? Он усмехается — коротко, без тепла, но и без зла. — Потому что стыдно. И это, наверное, самое честное, что он сказал за весь вечер.