I'll break your bones.

«Одержимость — это единственный бог, который требует, чтобы ты приносил в жертву самого себя».

… Финкс закрыл дверь своей комнаты и прислонился к ней лбом. Дерево было холодным, шершавым — единственное, что сейчас имело значение. Внутри всё кипело: где-то в груди разгорался пожар, а в висках стучало: «Убей её. Сейчас. Пока она не увидела тебя слабым. Пока ты ещё можешь». Но рядом с этим голосом — другой, тихий, почти неслышный: «Она держала иглу. Она не сломалась. Она смотрела тебе в глаза». — Заткнитесь оба, — прошептал он в темноту. Финкс сполз по двери, сел на пол, обхватил голову руками. Перепады настроения — эти качели, на которые его посадили боги или гены, или всё вместе, — раскачивались всё сильнее. Ещё час назад он был готов прижать её к стене, чувствовать её страх, вдыхать его, как дым. А теперь? Теперь он думал о том, как она заправляла волосы за ухо, когда мешала кашу. Как сказала «мы» вместо «я». — Ты не имеешь права её любить, — сказал он вслух. Голос сорвался на хрип. — Ты — бог. Ты — тюремщик. Ты — то, что сожрёт её, если дать волю. Он ударил кулаком в пол. Боль прокатилась по костяшкам, и это было хорошо — боль всегда была понятной. Честной. В отличие от того, что творилось у него в голове. Наджия в своей комнате не спала. Сидела на краю кровати, сжимая в пальцах край одеяла, и смотрела в стену. Она слышала глухой удар из его комнаты — через коридор, через камень. Слышала, как он что-то бормочет. Не разобрать слов, только ритм — злой, рваный, как бред. «Он резал себя. При мне. Он дал мне нож, а потом полоснул по руке, чтобы я поняла... Что? Что он непредсказуем? Что его боль — это тоже оружие?» Она опустила взгляд на свои ладони. Уже чистые, но ей всё ещё казалось, что они красные. Она поднесла их к лицу — запах железа выветрился, осталась только вода и щёлок. — Ты начал думать как я, — прошептала она его слова. — Нет, Финкс. Это ты начал думать как человек, которому есть что терять. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, нетвёрдые — он шёл без лампы, на ощупь. Наджия замерла, приготовившись. Дверь в её комнату не имела засова — только кожаная петля, которую можно было затянуть изнутри, но не запереть. Шаги стихли у её двери. — Наджия, — голос Финкса был низким, почти незнакомым. — Ты не спишь. Утверждение, не вопрос. — Не сплю, — ответила она так же тихо. Пауза. Она слышала его дыхание — частое, неровное. — Я хочу войти. — А я хочу, чтобы ты не входил. — Знаю, — он почти рассмеялся, но смех вышел сдавленным, похожим на всхлип. — Знаю. Но я сейчас... я не понимаю, чего хочу. Я хочу быть с тобой. И хочу свернуть тебе шею. Оба желания настоящие. Оба — мои. Наджия медленно выдохнула. Встала, подошла к двери, положила ладонь на дерево с одной стороны. Он — с другой. — Финкс, — сказала она твёрдо. — Ты пришёл сюда сказать мне это или спросить разрешения? — Спросить, — выдохнул он. — Чёрт меня дери, я пришёл спросить. Можно я просто посижу у тебя на полу? Не прикоснусь. Клянусь. Я просто не могу больше быть один в своей голове. Наджия закрыла глаза. Внутри всё кричало: «Нет. Не пускай. Это ловушка. Он болен, он опасен, он сам сказал — убей, если что». Но где-то глубже, в том месте, где страх уже выгорел дотла, жило другое: «Если ты сейчас откажешь — он сломается. Не на тебе. Внутри себя. И завтра ты проснёшься уже не с богом, а с осколками». Она отвязала кожаную петлю и открыла дверь. Финкс стоял в проёме — растрёпанный, с тёмными кругами под глазами, с перевязанной рукой, из-под ткани проступала кровь. Взгляд мечущийся: от ярости до мольбы и обратно, за секунду. — Порог не переступай, — сказала Наджия. — Сядь снаружи. Дверь оставим открытой. Я сяду внутри. И мы будем молчать. Или говорить. Но если твои руки хотя бы дёрнутся в мою сторону — я закричу. Не потому что испугаюсь. А потому что обещала себе не быть жертвой. Финкс кивнул. Медленно, осторожно, как дрессированный зверь, опустился на каменный пол у её порога. Прислонился спиной к косяку. Закрыл глаза. Наджия села напротив — в дверном проёме, лицом к нему. Между ними — полметра и ни одной преграды, кроме воздуха. — Расскажи мне, — сказала она, — что происходит у тебя в голове. Когда ты хочешь меня убить. Финкс молчал долго. Так долго, что она подумала — он уснул. Но потом он заговорил, и голос его был ровным, будто он читал чужую историю. — Я не хочу тебя убивать. Я хочу стереть. Потому что ты стала слишком реальной. Ты пахнешь едой. Ты споришь. Ты не плачешь, когда я давлю. Ты стала... — он запнулся, — ты стала единственной вещью в этом мире, которую я не могу контролировать. А я, Наджия, бог контроля. Или был им. До тебя. Она слушала, не перебивая. — А когда я хочу быть с тобой, — продолжил он тише, — это ещё хуже. Потому что тогда я думаю: «А что, если она уйдёт? Что, если я отпущу её?» И внутри всё обрывается. Потому что без тебя... я снова один. А один я — это монстр, который разговаривает сам с собой и режет руки, потому что боль — единственное, что напоминает, что я ещё жив. Наджия протянула руку — не коснулась, замерла в сантиметре от его колена. — Можно? — спросила она. — Что — можно? — Коснуться тебя. Не больно. Просто... пальцами. Финкс смотрел на её руку, как на нож. Сглатывал, тяжело, судорожно. — Если ты меня сейчас коснёшься, — сказал он, — я, возможно, заплачу. А я не плакал... не помню когда. — Значит, сегодня будет первый раз за долгое время, — ответила Наджия и положила ладонь ему на колено. Лёгкая, почти невесомая. Финкс вздрогнул. Сжался. А потом — медленно, мучительно — его плечи опустились, голова упала на грудь, и он заплакал. Без звука. Только содрогания, только редкие капли на каменный пол. Наджия не убирала руку. Сидела, смотрела на его макушку — спутанные волосы, затылок, напряжённые лопатки. — Финкс, — сказала она тихо. — Ты не бог. Ты больной человек, который слишком долго был один. Но это не значит, что тебя нельзя лечить. И не значит, что тебя нельзя любить. Он поднял голову. Глаза красные, опухшие, но в них — не ярость. В них — ужас. — Не говори этого слова, — прошептал он. — Пожалуйста. Если ты скажешь «люблю» — я не выдержу. Я развалюсь. Я и так уже... — Не скажу, — кивнула Наджия. — Пока не скажу. Но когда-нибудь — скажу. И ты это примешь. Потому что даже пирамиды не вечны, Финкс. А я — живая. И я здесь. Он закрыл глаза. Дыхание выровнялось. — Останься, — попросил он. — На пороге. Просто будь рядом. — Я никуда не уйду, — ответила Наджия. — Но сейчас ты пойдёшь к себе. И мы оба поспим. А завтра... завтра ты расскажешь мне, как называется то, что у тебя внутри. И мы подумаем, что с этим делать. Финкс кивнул. С трудом поднялся, держась за косяк. Посмотрел на неё сверху вниз — уже без угрозы, без игры. — Ты сильная, — сказал он. — Сильнее меня. — Нет, — покачала головой Наджия. — Просто я знаю, что могу попросить о помощи. А ты — нет. Но научишься. Он развернулся и пошёл по коридору — шатаясь, как после долгой болезни. Наджия смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте. Потом закрыла дверь, но петлю не завязала. Легла на кровать, глядя в потолок. В голове крутилось: «Что-то с ним не так. Болезнь? Он не знает этого слова, но оно есть. И лечить его некому. Кроме меня. А я — кто? Пленница. Заложница. Или уже — нет?» Она уснула под утро, когда из комнаты Финкса перестали доноситься шаги и бормотание. А он сидел в углу, обняв колени, и смотрел на свою перевязанную руку. — Завтра, — сказал он пустоте. — Завтра я скажу ей всё. Про качели. Про дни, когда хочется жить, и дни, когда хочется сжечь мир. Про отца, который называл это «проклятием богов». Про мать, которая не обращала на меня внимание. Он помолчал. — А потом она либо останется. Либо убежит. И если убежит... я, наверное, действительно её убью. Потому что не смогу пережить второй раз. Он лёг на пол, свернулся калачиком, как зверь в норе. И уснул — тяжело, без снов, с единственной мыслью, застывшей в сознании, как нож в столе: «Я люблю её. И это самое опасное, что со мной случалось». — Ты проспал завтрак, — сказала Наджия. Она сидела на табурете у его кровати. Не на полу, не на пороге — на табурете, который принесла из кухни. В руках — две миски с тёплой кашей. Пар шёл над ней тонкими нитями. Финкс прищурился, сел, опираясь спиной о стену. Голова гудела. Рука — та, которую он порезал, — ныла глухо, но повязка была свежей, белой, завязанной аккуратно, с бантиком. — Ты перевязала меня, — сказал он. Не вопрос. — Ты кричал во сне, — ответила Наджия. — И расчесал швы. Кровь была на полу. Я зашла. — Я не давал тебе разрешения заходить. — Ты не просыпался. А я не спрашивала. — Она протянула ему миску. — Ешь. Финкс смотрел на неё. Свет падал ей на лицо, и он видел всё: синяки под глазами, сухие губы, спокойный, почти скучающий взгляд. Она не боялась. Она сидела в его комнате, в его логове, с кашей, которую сама сварила, и вела себя так, будто это её дом. — Ты странная, — сказал он, принимая миску. — Я устала, — поправила Наджия. — Это разные вещи. Она начала есть свою порцию — медленно, без аппетита, но методично. Финкс смотрел на неё, потом на кашу. Сделал глоток. Пересолено снова. Но он промолчал. — Ты обещал рассказать, — напомнила Наджия, не поднимая глаз. — Про то, что у тебя внутри. Финкс отставил миску. Взял её обратно. Отставил снова. — Это называется... — он замолчал, подбирая слово. В его языке не было термина. Были только образы: «горячая голова», «ледяная кровь», «пляска духов». — Это когда ты не один. Внутри. Тебя несколько. И они дерутся за руль. — Диссоциативное расстройство? — спросила Наджия. Она слышала такие слова в другом мире, до пирамид, до плена. Врачи говорили о чём-то похожем. — Нет, — Финкс покачал головой. — Это не разные люди. Это... я. Но я разный. Иногда я могу свернуть горы и съесть живого козла. Иногда я не могу встать с пола три дня. Иногда я ненавижу всех, кто дышит. Иногда я плачу над мёртвой птицей. — Он провёл рукой по лицу. — И это не снаружи приходит. Это изнутри. Как будто кто-то крутит колёсико. Туда-сюда. Туда-сюда. Наджия слушала. Жевала. Думала. — В моём мире это называют биполярным расстройством, — сказала она тихо. — У моей тёти было такое. Она принимала лекарства. Ходила к врачу. Жила обычной жизнью. — У меня нет врача, — усмехнулся Финкс. — И лекарств нет. Есть только пирамиды и пустота. — И я, — добавила Наджия. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В нём снова метнулось что-то — тень той ярости, что была вчера. Но она ушла так же быстро, как появилась. — Ты не лекарство, — сказал он. — Ты — триггер. — Знаю, — кивнула Наджия. — Я заставляю тебя чувствовать. А ты привык не чувствовать. Поэтому внутри начинается шторм. Финкс молчал. Она права — это бесило. — Я не уйду, — сказала Наджия. — Даже если ты меня выгонишь. Потому что тебе нужен кто-то, кто будет держать зеркало. Ты не видишь себя, Финкс. Ты видишь только то, что внутри. А я — снаружи. Я могу сказать тебе: «Сейчас ты в мании. Сейчас ты в депрессии. Сейчас ты просто устал». И ты мне поверишь. Потому что я не вру. — Откуда ты знаешь, что не врёшь? — спросил он хрипло. — Потому что мне незачем врать. Ты и так держишь меня в клетке. Единственная моя свобода — это говорить правду. Он закрыл глаза. В голове было тихо — впервые за долгое время. Ни убить, ни обнять, ни сбежать. Просто тишина и её голос. — Договорились, — сказал он. — Ты будешь моим зеркалом. Но если однажды я разобью тебя — не говори, что я не предупреждал. — Разобьёшь — склеишь, — ответила Наджия. — Или я склею себя сама. Не в первый раз. Она доела кашу, встала, забрала его нетронутую миску. — Сегодня учимся зашивать раны правильно, — сказала она с порога. — Иголка и нитка будут у меня. Ты будешь сидеть смирно. И никакого самовредительства. Договорились? Финкс хмыкнул. Это было похоже на смех — первый за два года, который не был насмешкой. — Договорились, — сказал он. А когда она вышла, прошептал в пустоту: — Ты даже не представляешь, на что подписалась, девочка. Но в голосе его не было угрозы. Было что-то другое — то, что он не мог назвать. Что-то тёплое и больное одновременно. Надежда. Он ненавидел надежду больше всего на свете. Но с ней, с Наджией, она приходила сама — без спроса, как утренний свет в комнату, где всю жизнь было темно. День потянулся медленно, как расплавленный воск. Наджия нашла в сундуке Финкса чистую ткань, тонкую иглу и крепкие нитки — не те, которыми он зашивал себе раны раньше, а новые, ещё в воске. Она разложила всё на столе в кухне, рядом поставила миску с тёплой водой и кусок хозяйственного мыла. — Садись, — сказала она, когда Финкс вошёл, всё ещё сонный, взлохмаченный, с повязкой-бантиком, которая смотрелась на нём дико. — Руку на стол. Сними повязку. Финкс сел. Стянул ткань. Швы, которые она делала ночью, выглядели ужасно: неровные, кое-где нитка врезалась в кожу, края раны покраснели, но гноя не было. Только кровь запеклась чёрными корками. — Учись, — сказала Наджия, беря иглу. — Смотри на мои руки. Не на меня. На руки. Она взяла его за запястье — твёрдо, без дрожи. Финкс дёрнулся было, но она сжала пальцы. — Терпи. Я не сделаю больнее, чем ты сам себе делаешь. Первым делом она промыла рану тёплой водой с мылом. Финкс зашипел сквозь зубы, но не отдёрнул руку. Наджия работала молча, сосредоточенно, как учила её когда-то бабушка — та была медсестрой в маленькой больнице у подножия гор. — Сначала иглу нужно прогреть, — говорила она, погружая иглу в пламя свечи. — Огонь убивает грязь. Потом нитку — в воск, чтобы скользила. Каждый стежок — близко к краю, но не внахлёст. Кожа должна дышать. Финкс смотрел на её пальцы. Они не тряслись. Они были точными, почти хирургическими — странно для пленницы, которую два года держали взаперти. — Откуда ты это умеешь? — спросил он. — Бабушка учила. Говорила: «В пустыне рана может убить быстрее, чем враг». — Наджия сделала первый стежок. Финкс даже не вздрогнул. — Ты привык к боли, — заметила она. — Боль — это язык, который я понимаю, — ответил он. — Остальные — нет. Она затянула шов, подрезала нитку. Аккуратно, ровно, в отличие от вчерашнего. Второй стежок — ещё лучше. Третий — почти как у врача. — Ты могла бы стать лекарем, — сказал Финкс. — А ты мог бы стать человеком, — ответила Наджия, не поднимая глаз. — Но мы оба застряли там, где есть. Она закончила зашивать, наложила чистую повязку, завязала — снова бантиком, потому что так держалось крепче. — Готово, — сказала она, отпуская его руку. — Не мочить. Не трогать. Если расчешешь во сне — я привяжу тебя к кровати. Финкс посмотрел на свою руку. Повязка белела на смуглой коже, и бантик выглядел почти нежно. Как будто кто-то заботился о нём. Как будто он был кому-то нужен. — Спасибо, — сказал он. Слово далось с трудом, сквозь горло, как кость. — Не за что, — ответила Наджия, собирая иглы и нитки. — Ты нужен мне живым. Мёртвый бог — это просто труп. А живой — это шанс. — Шанс на что? — На то, что однажды ты откроешь дверь и скажешь: «Иди». И я пойду. Не потому что ты меня выгоняешь. А потому что я сама захочу остаться. Финкс замер. Внутри снова дёрнулось что-то — не ярость, не боль. Что-то новое, хрупкое, как тонкий лёд на луже. — Ты говоришь странные вещи, — сказал он. — Вещи, которые заставляют меня думать. — Вот и думай. Это полезно. — Наджия встала, убрала мыло. — А я пойду приберу в твоей комнате. Там кровь на полу. — Не надо, — резко сказал Финкс. — Не ходи туда. Она обернулась, посмотрела на него спокойно, выжидающе. — Почему? — Потому что там... — он замолчал, сжал челюсть. — Там есть вещи, которые ты не должна видеть. — Какие вещи? — Наджия не отводила взгляда. Финкс встал, подошёл к ней — близко, почти вплотную. Но не прижал к стене, не схватил за запястье. Просто стоял, дышал, смотрел сверху вниз. — Мои записи, — сказал он. — Дневники. Схемы. Я записывал там всё — когда хотел умереть, когда хотел убивать, когда хотел... когда думал о тебе. — Обо мне? — Наджия подняла бровь. — Не так, как ты думаешь. — Он отвернулся, провёл рукой по волосам. — Я писал о том, как ты спишь. Как дышишь. Как поворачиваешься во сне. Потому что мне было... интересно. И это пугало меня. Поэтому я писал. Чтобы понять. Наджия молчала. Потом медленно выдохнула. — Ты вёл за мной наблюдение, — сказала она. — Два года. И записывал. — Да. — И теперь боишься, что я это прочитаю. — Нет, — он повернулся к ней, и в глазах его была не злость, а стыд. Настоящий, живой стыд. — Я боюсь, что это прочитаю я. Перечитаю. И снова захочу того, чего не должен хотеть. Наджия смотрела на него долго. Потом подошла, взяла за здоровую руку, сжала пальцы — не сильно, но уверенно. — Давай сходим вместе, — сказала она. — Ты покажешь мне эти записи. И мы их сожжём. Вместе. Чтобы ты больше не возвращался к тому, кем был. Только к тому, кем становишься. Финкс смотрел на их сплетённые пальцы. Её рука была тёплой, сухой, надёжной. — Ты не боишься, что я передумаю? — спросил он. — Закрою дверь и не выпущу? — Если ты это сделаешь, — сказала Наджия, — я ударю тебя. Ложкой. Потому что она всё ещё у моей ноги. Он рассмеялся — на этот раз громко, искренне, почти по-человечески. — Пошли, — сказал он и повёл её в свою комнату. Внутри было темно и пахло пылью, старой кровью и чем-то кислым — потом страха, который не выветривался годами. Наджия не поморщилась. Прошла к столу, где лежали стопки бумаги — исписанные мелким, нервным почерком, с рисунками на полях. Пирамиды. Глаза. Ладони. — Вот, — Финкс взял верхний лист, протянул ей. — Читай. Наджия прочитала: «День 47. Она перестала плакать. Это хуже, чем крики. Тишина значит, что она что-то задумала. Надо быть осторожнее». Следующий: «День 102. Она порезала палец осколком. Я перевязал. Спросила „зачем“. Не знаю, что ответить. Потому что не хочу, чтобы она истекала кровью? Странно». Ещё: «День 189. Сегодня я хотел её убить. Встал ночью, взял нож, подошёл к двери. Не зашёл. Стоял час. Потом вернулся. Написал это. Не знаю, зачем пишу. Наверное, чтобы не забыть, какой я». Наджия читала, лист за листом. Финкс стоял рядом, не дыша. Когда она дошла до последнего — «День 730. Сегодня она держала иглу. Она не боится. Я, кажется, начинаю бояться её. Или себя. Не пойму», — она сложила бумаги в стопку, подняла на него глаза. — Всё? — спросила она. — Всё, — кивнул он. — Тогда жги. Она протянула ему стопку. Финкс взял, подержал на ладонях, чувствуя шершавую бумагу, чужую боль, свою собственную историю, написанную его же рукой. — Ты уверена? — спросил он. — Там есть... про тебя. Про то, как я тебя... — Не важно, — перебила Наджия. — Это было. Это прошло. А сейчас — другое. Или нет? Он посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на твёрдый взгляд, на руки — которые шили, мыли, держали ложку и нож. — Другое, — сказал он. И понёс бумаги к очагу. Огонь взметнулся, пожирая строчки, цифры, признания. Бумага корчилась, чернела, превращалась в пепел. Финкс стоял, смотрел, как уходит его прошлое — грязное, больное, одинокое. Наджия стояла рядом. Когда последний лист сгорел, она взяла его за руку. — Ну вот, — сказала она. — Теперь ты начинаешь с чистого листа. Буквально. — Спать хочу, — сказал он вдруг. Неожиданно, по-детски. — Можно я... посплю здесь? Не в комнате. Здесь, на полу у очага. Ты будешь рядом? Просто сидеть? Наджия вздохнула, сходила за одеялом, укрыла его. Сама села рядом, прислонившись спиной к стене. — Спи, — сказала она. — Я посторожу. Финкс закрыл глаза. Внутри было тихо — впервые за два года не было голосов, не было качелей, не было ярости. Только тепло от очага и её дыхание рядом. Он уснул, и ему приснилось небо — чистое, голубое, без пирамид. И она шла по этому небу босиком, улыбалась и звала за собой. А Наджия сидела, смотрела на огонь и думала: «Два года я была пленницей. А теперь я — сиделка. Или спасатель. Или заложница его болезни. Или что-то ещё, для чего нет слова». Она посмотрела на спящего Финкса — на его расслабленное лицо, на тени под глазами, на перевязанную руку. — Ты не бог, — прошептала она. — Ты просто сломанный человек, которому повезло, что рядом оказалась я. Или не повезло. Посмотрим. Она взяла его здоровую руку, положила себе на колено и тоже закрыла глаза — не спать, просто быть рядом. За окном поднималось солнце. Пепел в очаге давно остыл. В пирамиде было тихо, как в могиле. Или как в доме, где впервые за долгое время поселился «мир».