I'll break your bones.

«Без неё ты пуст. С ней — в огне. Одержимость не даёт выбора: она учит гореть, забыв, что можно просто жить»

… — Зашугал? — переспросил он, и в голосе прорезалась хриплая нотка. — Нет, Наджия. Я ещё даже не начинал. Он сделал шаг. Она отступила — спиной упёрлась в стену. Холод камня проник сквозь одежду, и это было почти облегчением после жара его тела. — Смотри, — сказал Финкс, не приближаясь. Остановился в трёх шагах, вложил руки в карманы — жест расслабленный, почти ленивый. Но челюсть была сжата так, что желваки ходили. — Сейчас я подойду и положу ладони на стену, по бокам от твоей головы. Я не коснусь тебя. Даже случайно. Но ты будешь стоять и понимать, что я могу сделать всё, что захочу. И ты ничего не сможешь с этим сделать. — Это называется «угроза», — выдохнула Наджия, чувствуя, как подгибаются колени. — Не честность. — Честность была минуту назад. А это — демонстрация. — Он шагнул. — Ты хотела знать, что я за зверь? Вот он. Перед тобой. Второй шаг. Теперь между ними меньше метра. Наджия видела каждую трещинку на его губах. Пахло от него потом, камнем и чем-то сладковатым — приправой, которую она сама добавляла в кашу час назад. — Финкс, — прошептала она, — если ты сейчас поставишь руки по бокам от меня, я ударю тебя. Не потому что смогу причинить боль. А потому что не сломаюсь без боя. Он остановился. Смерил её взглядом — медленно, сверху вниз, как оценивают противника перед схваткой. — Ударишь? Чем? — Ложкой. Которую ты уронил. Она у моей ноги. Финкс опустил глаза. Ложка действительно лежала у её ступни — тускло поблёскивала в свете масляной лампы. Он хмыкнул. Не усмехнулся — именно хмыкнул, коротко, как выдох. — Ложкой, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Ты собралась ударить бога ложкой. — У бога неумехи есть шансы, — ответила она, и голос её уже не дрожал. Только пальцы мелко тряслись, но это было не видно. Финкс сделал последний шаг. Теперь они стояли так близко, что Наджия чувствовала жар его тела через одежду. Он медленно поднял руку — она замерла, вжавшись в стену, готовая к удару, к захвату, к чему угодно. Но его ладонь легла не на стену. Она легла на её сжатую в кулак правую руку. — Держи, — сказал он тихо и разжал её пальцы, вкладывая что-то холодное и тяжёлое. Наджия посмотрела вниз. В её ладони лежал нож. Не кухонный — настоящий, с длинным лезвием, на котором плясали блики. Она никогда раньше не видела его у Финкса. — Что это? — прошептала она. — Оружие, — ответил он, отступая на шаг. — Острое. А это глупость бить ложкой. Наджия смотрела на нож, потом на него. Пальцы не разжимались — словно примёрзли к рукояти. — Зачем ты... — Чтобы ты знала: у тебя есть выбор. — Финкс засунул руки в карманы снова, но теперь в этом не было расслабленности — скорее, попытка не сорваться. — Всегда был. Ты могла убить меня в первую же неделю. Нож был у меня в комнате. Я спал как убитый. Ты ни разу не попробовала. — Я не убийца, — выдохнула она. — А я — насильник? — вопрос прозвучал глухо, без вызова. — Ты говоришь «я знаю, ты бы не сделал». А я говорю: откуда тебе знать? Ты во мне не читаешь. Я сам в себе не читаю. — Он провёл рукой по лицу, устало, по-старчески. — Этот нож — твоя страховка. Если когда-нибудь я перестану себя контролировать — убей меня. Не бойся. Я сам разрешаю. Наджия сжала рукоять так, что побелели костяшки. — Ты ненормальный, — сказала она тихо. — Да, — согласился Финкс. — Я бог, который даёт пленнице нож. Какая же это норма? Он отвернулся, подошёл к плите, выключил огонь окончательно. Каша давно остыла, превратившись в серую липкую массу. — Есть всё равно будем, — бросил он через плечо. — Я голоден. Наджия стояла у стены, сжимая нож. Смотрела на его спину — широкую, напряжённую, с тёмным пятном пота между лопаток. — Финкс, — сказала она. — Что? — Положи руки на стол. Пальцы врозь. Он обернулся. В глазах — удивление, почти детское. — Зачем? — Затем, — она шагнула вперёд, и нож в её руке больше не дрожал, — что я хочу проверить кое-что. Финкс медленно, не спрашивая больше ни о чём, повернулся к столу, наклонился и положил ладони на столешницу. Растопырил пальцы. Плечи его были напряжены, но он не смотрел на неё — только на свои руки, будто видел их впервые. Наджия подошла сзади. Встала так близко, что чувствовала запах его кожи. Медленно, очень медленно, опустила лезвие между его средним и безымянным пальцами. Вонзила в дерево — на миллиметр, только чтобы нож стоял. Финкс замер. Не дышал. — Это тебе, — сказала она спокойно, оставляя нож торчать в столе. — На память. Чтобы знал: я могу. Не убью, но могу. Как и ты. Она обошла его, взяла миску, зачерпнула остывшей каши, села на табурет и начала есть. Медленно, с достоинством, как будто ничего не случилось. Финкс стоял, не убирая рук. Смотрел на торчащий между пальцами нож. Лезвие почти касалось кожи — если бы он шевельнулся, порезался бы. — Ты... — начал он и замолчал. — Я ем, — ответила Наджия, не поднимая глаз. — Если хочешь — присоединяйся. Каша остыла, но съедобная. Он медленно выпрямился. Осторожно, очень осторожно, вытащил нож из стола. Подержал на ладони, посмотрел на лезвие, потом на неё. — Ты не боишься, что я его теперь использую против тебя? — Нет, — сказала Наджия, жуя. — Потому что ты хотел, чтобы он был у меня. Значит, доверяешь. А доверие, Финкс, это улица с двусторонним движением. Он сел напротив, положил нож на стол между ними — остриём к себе. Взял вторую миску, наложил каши. Ел молча, не поднимая глаз. Только раз спросил: — Пересолено. — Знаю, — ответила она. — В следующий раз будешь солить сам. Он кивнул. И впервые за долгое время — может, за все два года — между ними повисло не напряжение, не страх, не игра. А что-то тяжёлое, неуклюжее, похожее на мир. Или на его жалкую, искалеченную пирамидами и одиночеством версию. — Наджия, — сказал Финкс, когда каша кончилась. — Ммм? — Если я когда-нибудь сделаю то, что сказал... про прижатие к стене... убей меня. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом взяла нож со стола, переложила на свою сторону — остриём от себя. — Ладно, — сказала она. — А ты надеюсь, что не заставишь меня это делать. Финкс молча кивнул. Встал, собрал миски, отнёс к очагу. Начал мыть — неумело, расплескивая воду, но старательно. Наджия смотрела на его спину и чувствовала, как внутри неё умирает последний страх. Финкс замер на мгновение, его руки застыли в воде. Затем он медленно выпрямился, вытер ладони о штаны и повернулся к ней. В глазах — ничего, кроме пустоты. — Погоди, ты решила, что игра закончилась? — спросил он тихо, почти ласково. Наджия не ответила. Продолжала жевать, хотя каша вдруг стала похожа на песок. — Смотри, — сказал Финкс, подходя к ней сзади. Не касаясь. Остановился в полушаге. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, как у спящего зверя. — Ты воткнула нож в стол. Храбро. Красиво. Я даже почти поверил, что ты готова меня убить. Он наклонился, и его губы оказались у самого её уха. — Но ты не вонзила его в меня, — прошептал он. — А значит, ты всё ещё думаешь, что я человек. Его рука скользнула вперёд — не к ней, к столу. Пальцы легли на рукоять ножа, торчащего теперь с её стороны. Он медленно вытащил лезвие из дерева. Наджия замерла с ложкой у рта. — Я сказал: если я перестану себя контролировать — убей меня, — продолжил Финкс, вертя нож перед её глазами. Лезвие поблёскивало, ловя отсветы лампы. — Но я не сказал, что позволю тебе решать, когда этот момент настал. Он резко перехватил нож и, не раздумывая, полоснул себя по предплечью. Кожа рассеклась мгновенно, выступила тонкая красная линия, потом густая струйка потекла вниз, капая на пол. Наджия вскочила, табурет опрокинулся. — Ты что, сумасшедший?! — А ты думала, бог — это тот, кто играет по правилам? — Финкс улыбнулся. Кровь капала на каменный пол, и он даже не взглянул на рану. — Я режу себя, чтобы ты поняла: боль меня не останавливает. Страх — не аргумент. А твоя храбрая ложка, твой нож в столе — это пыль. Он шагнул к ней, оставляя кровавые следы. Наджия попятилась, но в комнате не было больше стен — только пустота и его нависающая фигура. — Ты думала, мы заключили договор? — его голос стал тише, почти нежным. — Нет, Наджия. Это не договор. Это испытание. И ты его только что провалила. Он схватил её за запястье — не сильно, но так, что она не могла вырваться. Кровь с его руки заливала её пальцы, тёплая, липкая. — Теперь ты испачкана, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Моей кровью. Ты думала, что можешь остаться чистой? Что ты выше всего этого? Наджия смотрела на красные разводы на своей коже. В горле пересохло. — Отпусти, — прошептала она. — Отпущу, — кивнул Финкс. — Но сначала ты посмотришь, как я буду зашивать это. Своими руками. Иглой без анестезии. И ты будешь держать края раны, потому что одной рукой мне не справиться. Она покачала головой. — Я не буду. — Будешь, — он отпустил её запястье и отошёл к сундуку, достал иглу и нитку. — Потому что если не поможешь — я буду резать снова. И снова. Пока не истеку кровью. А ты будешь смотреть. Выбирай. Наджия стояла посреди комнаты, сжимая и разжимая пальцы, покрытые его кровью. Ложка валялась на полу. Нож — в его руке, который он воткнул обратно в стол, чтобы освободить пальцы. — Ты чудовище, — выдохнула она. — Я тебя предупреждал, — ответил Финкс, садясь на табурет и протягивая ей иглу. — Держи. Крепко. Если дёрнешься — будет больнее нам обоим. Она взяла иглу. Пальцы дрожали, но она заставила себя смотреть на открытую рану, на края рассечённой кожи, на то, как он сам, без единого стона, начал вдевать нитку в ушко, но промахнулся — пальцы скользили в крови. — Дай сюда, — сказала Наджия вдруг твёрдым голосом. Вырвала иглу, вдела нить с первой попытки. — Не двигайся. Она поднесла иглу к его руке. Замерла на секунду. — Если я сейчас всажу это тебе в шею, ты не успеешь остановить, — сказала она. — Не всадишь, — ответил Финкс спокойно. — Потому что ты — не я. Наджия сжала зубы и воткнула иглу в его кожу. Он даже не вздрогнул. Она шила — грубо, неумело, стежок за стежком, чувствуя, как нитка проходит сквозь живое мясо. Её тошнило. Но она не остановилась. Когда последний стежок был затянут, она отшатнулась, вытерла окровавленные руки о свою одежду и села на пол. Всё тело тряслось. Финкс посмотрел на кривой шов, согнул руку — ни одна нитка не лопнула. — Хорошо, — сказал он. — В следующий раз получится ровнее. Он встал, перешагнул через неё, взял миску с остатками каши и выбросил содержимое в очаг. Еда зашипела, превращаясь в чёрный дым. — Все, — бросил он, не оборачиваясь. — Сегодня ты поняла, что такое жить с богом, который не боится ни боли, ни смерти. Наджия сидела на холодном полу, глядя на свои красные руки. — Финкс, — позвала она через минуту. Голос не дрожал. — Ты забыл одну вещь. — Какую? — Я не боюсь ни боли, ни смерти тоже. Просто я не идиот, чтобы доказывать это таким способом. Он обернулся. Впервые за этот вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Может быть, — сказал он. — Но теперь мы оба это знаем. Он подошёл, наклонился, подал ей руку — здоровую, непорезанную. Наджия секунду смотрела на неё, потом взялась. Он помог ей встать. — Ложку подними, — сказал он. — Иди мой руки. И спать. Завтра будем заново учиться есть кашу без драк. Наджия подняла ложку, пошла к бочке с водой. Мыла руки долго, смотрела, как красная вода стекает на камни. Финкс стоял рядом, глядя в темноту. — Я ненормальный, — сказал он тихо, будто сам себе. — Но ты, Наджия... ты начала думать как я. И это страшнее всего. Она вытерла руки, повесила полотенце на гвоздь. — Спокойной ночи, Финкс, — сказала она и вышла из кухни, направляясь в свою комнату. Он долго стоял, потом погасил лампу. В темноте было слышно только его дыхание — тяжёлое, прерывистое. — Все же я надеюсь что этого не произойдет. Наджия. Я не хочу делать тебе больно, но и иначе не могу. Я должен. В темноте его голос звучал глухо, как камень, падающий в глубокий колодец. — Странно. Я то люблю ее то ненавижу. Голова Финкса разрывалась от мыслей, он не понимает своих чувств. То ему охотно ее убить то хочет быть рядом, странное чувство. — Да все! Заебало уже.. Пойду лучше отдохну.. С этими словами Финкс вышел из темной кухни и направился в свою комнату, когда Наджия наверно, уже спала. — Ненавижу но и люблю.