I'll break your bones.

Следующее утро Холодный рассвет просачивался сквозь решетку высокого окна, рассекая пыльную тьму подземелья. Наджия лежала на камнях, не в силах пошевелиться. Её тело было картой боли — каждый синяк, каждый след от его пальцев горел фосфоресцирующим воспоминанием. Внезапно дверь в дальнем конце коридора скрипнула. Тень упала на мокрые камни. Финкс стоял на пороге, одетый в свой обычный наряд. В руках он держал медный таз с водой и сложенное полотенце. Его глаза, теперь ясные, без следа вчерашней черноты, смотрели на неё с ледяной отстранённостью. — Встань, — сказал он без интонации. — Ты пахнешь мной. Наджия лишь сильнее прижалась к стене, обрывки пижамы скребя по камню. Финкс вздохнул, поставил таз и опустился на корточки рядом. Его пальцы, те самые, что оставляли светящиеся отпечатки, теперь взяли полотенце с почти клинической аккуратностью. — Не прикасайся ко мне, — выдохнула она, но её голос был хриплым шёпотом. Он проигнорировал её. Смочив полотенце, он начал методично протирать её ключицу, где засохла его слеза. Вода была тёплой. Этот бытовой, почти заботливый жест был чудовищнее любого насилия. — Ты всё ещё дрожишь, — констатировал он, проводя тканью по её животу. Его движения были такими же неумолимыми, как и прошлой ночью, но лишёнными той безумной страсти. — Иррационально. Процесс завершён. — Какой процесс? — прошептала она, ненавидя слабость в своём голосе. Финкс ненадолго встретился с ней взглядом. В его зрачках промелькнула тень — не безумия, а чего-то более глубокого, древнего и пустого. — Кристаллизация, — ответил он просто, как будто объяснял закон физики. Его рука с полотенцем опустилась ниже, к внутренней стороне её бедра. — Успокойся. Я не причиню тебе больше вреда сегодня. Мне нужно, чтобы ты функционировала. Его пальцы скользнули по её коже, смывая следы их соития, но не прикасаясь к самым чувствительным, воспалённым участкам. В этом была чёткая, почти хирургическая граница. Наджия закрыла глаза, сжав зубы, пока он «очищал» её. Его дыхание было ровным, спокойным. Никакого намека на вчерашний жар. Закончив, он отложил полотенце и достал из кармана сложенный пакет — простую хлопковую ночнушку. — Оденься. Потом придешь на кухню. Я сварил кашу. Он встал, отряхнул колени и ушёл, оставив таз с розоватой водой и чистую одежду рядом с её голым телом. Его шаги эхом разносились по коридору, размеренные и твёрдые. Наджия смотрела на потолок, чувствуя, как её новое, «очищенное» тело начинает медленно, предательски, скучать по теплу его рук. Его шаги затихли, растворившись в скрипе старых балок над головой. А тишина, что пришла на смену, оказалась гуще темноты. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах. Наджия попыталась пошевелить пальцами ног — они послушались, скользнув по шершавому камню. Движение отозвалось нестерпимой, сладковатой болью глубоко внизу живота, в самом ядре. «Кристаллизация». Это слово висело в воздухе, как ядовитый нектар. Она медленно поднялась, костяшки пальцев побелели от напряжения. Каждая мышца вопила. Просторная ночнушка пахла мылом и чужим, чужим, чужим домом. Ткань, коснувшись сосков, заставила её резко вдохнуть — они горели, будто он всё ещё прикусывал их губами. В коридоре её ждал одинокий факел. Пламя плясало, отбрасывая на стены тени, похожие на сплетённые тела. Она шла, прислушиваясь к себе: к странной тяжести в костях, к тихому жужжанию под кожей, будто в венах течёт не кровь, а тёплый мёд, заряженный статическим электричеством. Память возвращалась обрывками: его рёв, переходящий в шёпот, светящиеся синие прожилки на его лице, её собственные стоны, которые звучали как молитвы, обращённые к демону. На кухне пахло овсянкой и дымом. Финкс стоял у плиты, спиной к ней, помешивая что-то в кастрюле. Локоть его двигался с механической точностью. — Садись, — сказал он, не оборачиваясь. Она опустилась на краешек стула. Дерево впилось в чувствительную кожу бёдер. Он поставил перед ней миску. Каша была идеальной консистенции, без комков. Рядом ложка лежала точно параллельно краю стола. — Ешь. Тебе нужны силы. — Для чего? — её голос всё ещё был чужим. — Для принятия. Финкс, наконец, повернулся. Утренний свет из узкого окна упал на его шею. Там, под линией челюсти, пульсировал слабый, едва уловимый голубоватый свет, повторяющий рисунок её синяков. Зеркальное отражение. Он поймал её взгляд и медленно, почти демонстративно, провёл указательным пальцем по этому светящемуся узору. Его веки приопустились на мгновение. — Он начинает требовать завершения, — тихо произнёс он, и в этой фразе прозвучала первая, едва слышная трещина в его ледяном тоне. — Тело помнит. Тело всегда помнит. Ложка выпала из её пальцев, звякнув о край миски. Звук был неприлично громким в этой давящей тишине. Финкс не среагировал, лишь его плечо слегка дёрнулось, будто от удара тока. Наджия смотрела, как голубоватые прожилки на его шее пульсируют в такт её собственному бешеному сердцу. Это был не синяк. Это был шрам энергии, петля, затянутая вокруг них обоих. — Какое принятие? — её шёпот стал твёрже. — Я не просила этого. Не просила… кристаллизации. Он сделал шаг вперёте. Запах овсянки смешался с его запахом — озоном, кожей и чем-то глубоко металлическим, что теперь жило и в ней. Он наклонился, поставив ладони на стол по обе стороны от её миски, заточив её в пространстве между своими руками. Его дыхание, тёплое и ровное, коснулось её лба. — Ты просила, когда не оттолкнула меня вчера. Когда впилась ногтями мне в спину, вместо того чтобы бежать. Это был твой выбор, Наджия. Каждым вздохом. Каждым стоном. Наджии хотелось бежать, прятаться но сидела дальше. Ее глаза наполнились снова прежним страхом. Финкс заметя это, отошел от нее подальше. — Я не буду к тебе приставать, не бойся. Сиди ешь. Каждая её мышца дрожала, но не от страха — от адреналина, что гудел в этих самых синих прожилках. — Ты врёшь, — голос Наджии сорвался, обрёл хрипловатую силу. — Ты говоришь о выборе? У меня его не было с той секунды, как твоё «что-то металлическое» вошло в меня и… прижилось. Ты не оставил щелей для «нет». Финкс обернулся. В его глазах, обычно холодных, как лёд на глубине, заплясали искры — отголоски той самой энергии, что теперь пульсировала и под её кожей. — Оно откликнулось на тебя. Не на мою силу. На твой голод. Ты смотрела на меня тогда не как жертва. Ты смотрела как… — Как на выход, — закончила она за него и медленно поднялась. Миска опрокинулась, тёплая овсянка растеклась по дереву. Она сделала шаг, потом другой, сокращая расстояние. Запах озона ударил в нос, заставив сердце биться в рёбра. — Щели были, — прозвучало тихо, почти беззвучно. — Они всегда есть. Ты просто перестала их видеть, когда моя энергия коснулась твоей. Когда поняла, что это… приятно. Слово «приятно» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как мед. Наджия почувствовала, как по тому самому шраму на ее собственной груди, скрытому тканью, пробежала волна тепла. Эхо вчерашнего. Ее пальцы непроизвольно сжали край стола. — Это больно, — прошептала она, но это была ложь, и он это знал. Он обернулся. Его глаза, обычно холодные, как сталь, теперь горели тем же синим оттенком, что и прожилки на его шее. Он медленно провел большим пальцем по своему шраму, а затем повторил движение в воздухе, по направлению к ней. Наджия почувствовала призрачное прикосновение на своей ключице. Вздох вырвался из ее груди против воли. — Боль — это только первый слой, — сказал Финкс, и его голос стал низким, бархатным, предназначенным только для нее. — Под ней… жар. Ты уже чувствуешь его, Наджия. Все это давление, давило на плечи Наджии. Ощущение будто она кще чуть-чуть и взорвется. Вдруг на лице Наджии потекли слезы. — Ты мерзкий урод! Ты сделал это со мной, против моей воли! Я видеть тебя не хочу! С этими словами Наджия побежали из кухни, проливая на пол слезы. — Наджия?! Эй, а ну вернись сюда! Но Наджия не слушала что ор кричал сзади. Она добежала до своей комнаты и закрылась там. — Наджия, открой! Не глупи. — голос звучал уже ближе, за самой дверью, но она лишь сильнее прижалась спиной к холодному дереву, обхватив колени руками. Слёзы катились градом, комната плыла перед глазами. Внутри всё дрожало: от обиды, от страха, от той самой тяжести, что наконец прорвалась наружу. Она слышала его шаги — то удаляющиеся, то снова возвращающиеся, — а потом тяжелый вздох и глухой удар ладонью о стену. — Ладно. Остынь, — бросил он сквозь зубы, и в пирамиде стало тихо. Наджия осталась сидеть на полу, прижимая к лицу дрожащие пальцы. На душе было пусто и горько. И только где-то глубоко, сквозь отчаяние, пробивалась крошечная, отчаянная мысль: «Я сказала это. Наконец-то сказала». Тишина в пирамиде оказалась тяжелее криков. Наджия слышала, как за стеной хлопнула дверца шкафа, как звякнула посуда — он что-то делал, но не уходил. И от этого напряжение становилось только невыносимее. Спустя минуту, а может, час — время потеряло смысл — раздался осторожный стук в дверь. Не громкий, не требовательный. Почти робкий. — Наджия… — его голос звучал иначе. Уставший. Без привычной стальной нотки. — Я не буду ломиться. Но давай просто… поговорим. Без крика. Она замерла. Внутри всё сопротивлялось: «Не открывай. Не верь. Он опять сделает больно». Но пальцы сами потянулись к ручке. Или это просто слёзы застилали глаза, и она хотела увидеть его лицо — понять, врет он или нет. — Зачем тебе говорить? — голос Наджии прозвучал глухо, словно из-под воды. — Ты уже всё сказал. Своими действиями. Дверь дрогнула с его стороны — он опёрся на неё, прижался лбом. — Может быть, я хочу услышать тебя. Наджия резко выдохнула, сжимая ручку так, что побелели костяшки. Мир качнулся. И она, сама не зная зачем, повернула её. Дверь отворилась не сразу — сначала лишь узкая щель, сквозь которую просочился тусклый свет коридора. Финкс стоял, прислонившись плечом к косяку. Его поза была непривычно расслабленной, даже уязвимой. Никакой угрозы. Только усталость в уголках губ и всё ещё пульсирующие синим прожилки на шее. — Спасибо, — сказал он тихо, и это слово резануло её сильнее любого оскорбления. Финкс никогда не благодарил. Она отступила на шаг, позволяя ему войти, хотя инстинкты кричали об обратном. Он переступил порог медленно, словно ступая по минному полю, и остановился у окна. Лунный свет упал на его лицо, сделав черты резкими, почти инопланетными. — Я не умею иначе, — заговорил он, глядя в зарешеченное небо. — То, что во мне — оно не спрашивает. Оно берёт. И… берёт жестко. Он повернулся к ней, и в его глазах она впервые увидела не холод, не огонь, а что-то похожее на растерянность. Как у человека, который вдруг обнаружил, что карта, по которой он шёл, не соответствует местности. — Но я умею слушать, Наджия. И я слышу тебя сейчас. Она стояла, обхватив себя руками, всё ещё готовая в любой момент броситься обратно к двери. Синие прожилки на её собственной груди слабо мерцали под тканью ночнушки, отзываясь на его присутствие. — Что ты хочешь услышать? — её голос был хрупким, но ровным. — Что мне страшно? Что каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, я не знаю, будет ли это боль или… или что-то другое, что пугает меня ещё больше? — Что-то другое? — он подался вперёд, но сдержал движение, заставив себя замереть. — Ты знаешь что, — она вскинула на него покрасневшие глаза. — То самое. Приятно. Когда моё тело предаёт меня и откликается на твой зов, хотя разум кричит «нет». Это… невыносимо — чувствовать, как часть тебя хочет того, что ты ненавидишь. Финкс медленно опустился на корточки, становясь ниже её. Жест, которого она никогда от него не видела. Снизу вверх он смотрел на неё, и в этом взгляде читалось что-то похожее на признание поражения. — Ты права. Я не дал тебе выбора. Но сейчас я могу дать тебе правду. Ты хочешь её? Наджия кивнула, не доверяя своему голосу. — Кристаллизация — это не метафора. Это древний процесс, связь энергий. Я не просто коснулся тебя — я оставил в тебе часть себя. И ты оставила часть себя во мне. — Он коснулся своей шеи, где пульсировал узор, зеркальный её синякам. — Это не пройдёт. Никогда. Она побледнела, прижав ладонь к груди, где под кожей разливалось предательское тепло. — Но ты можешь управлять этим, — продолжил он. — Я научу тебя. Если ты останешься. — А если я захочу уйти? — слова вырвались раньше, чем она успела их осмыслить. Финкс опустил голову. Плечи его напряглись, но голос остался ровным: — Тогда ты уйдёшь. Я не удержу тебя силой. Связь не исчезнет, но… я не прикоснусь к тебе против твоей воли. Клянусь. Она смотрела на него — сломанного, странного, чудовищного в своей нежности и нежного в своём чудовищном естестве. И впервые за долгое время внутри неё затеплилось что-то, что не было ни страхом, ни яростью, ни даже той запретной тягой, что пульсировала в синих прожилках. Это было крошечное, хрупкое, едва тлеющее семя выбора. Настоящего выбора. Семя выбора. Настоящего. Не того, что дают из милости, а того, что рождается внутри, когда тебе впервые возвращают право сказать «да» или «нет». Наджия смотрела на Финкса, сидящего на корточках у её ног, и видела не всесильное существо, не мучителя, не демона из подземелья. Она видела человека — может быть, впервые за всё время. Человека, который не умел просить, но всё-таки попросил. Который не умел ждать, но замер. Который мог бы сломать дверь одним движением, но вместо этого прижался к ней лбом и прошептал «спасибо». Её пальцы, всё ещё дрожащие, медленно разжались. Она перестала обнимать себя, словно защищаясь от удара. Ладони безвольно упали вдоль тела. — Ты правда… отпустишь? — её голос был тихим, но в нём больше не звенело отчаяние. Только осторожное, почти детское недоверие. Финкс поднял голову. Синие прожилки на его шее замедлили пульсацию, будто сам ритм его существа подстроился под неё. — Я открою дверь. Прямо сейчас, если скажешь. — Он говорил ровно, но что-то в глубине его зрачков дрогнуло. Не угроза. Скорее, страх. — Но я прошу тебя: не сейчас. Останься хотя бы до рассвета. Дай мне шанс… объяснить. Не как пленнице. Как… Он запнулся, подбирая слово, которое, казалось, было ему чуждо. — Как равной. Наджия моргнула. Слеза, застывшая на ресницах, наконец скатилась по щеке — но это была не та горькая влага, что душила её часом ранее. Эта слеза была тёплой. Почти облегчением. — Равной? — повторила она, и в её голосе мелькнула тень прежней, ещё не до конца сломленной Наджии. — Ты, тот, кто называл меня «процессом», кто протирал меня как предмет, кто говорил о кристаллизации как о физическом законе, — ты теперь хочешь равенства? Финкс выдержал её взгляд. Не отвёл глаза, не заслонился привычной ледяной бронёй. Просто принял удар. — Да. Потому что кристаллизация завершена. И теперь я чувствую не только себя. Я чувствую тебя. Твой страх. Твою боль. И ту штуку, которую ты назвала «приятно». — Он прижал ладонь к своей груди, туда, где под рёбрами у него, она теперь знала, билось отражение её собственного сердца. — Это сводит с ума. Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. И это… пугает даже меня. Тишина между ними стала другой. Менее гнетущей. Более хрупкой, как первый лёд на осенней луже: наступишь — проломится, но пока держит. Наджия медленно опустилась на край кровати. Ноги всё ещё дрожали, но это была уже не слабость жертвы. Это была усталость после битвы, которую она, кажется, впервые не проиграла. — Рассказывай, — сказала она, и это прозвучало почти как приказ. — Всё, что скрывал. Что такое кристаллизация на самом деле? Почему я? И… что теперь будет с нами? Финкс выдохнул — долгим, чуть прерывистым выдохом, словно сбрасывал с плеч невидимый груз. Он не встал с корточек, будто эта поза теперь была единственно правильной. Его голос зазвучал глухо, размеренно — так говорят о вещах, которые слишком долго хранили в себе. — Кристаллизация — это не ритуал. Это… совпадение. Или судьба. Смотря во что ты веришь. Она случается, когда две энергии — моя, древняя, и человеческая, живая — входят в резонанс. Это нельзя вызвать специально. Нельзя выбрать жертву. Она сама выбирает. Он поднял на неё взгляд. Синие прожилки на его шее и её груди запульсировали синхронно, словно подтверждая его слова. — Ты могла быть кем угодно. Но стала ты. Потому что твоя воля к жизни — даже когда ты лежала на камнях, даже когда дрожала — была сильнее моего безумия. Оно потянулось к тебе, как к огню. А я… я не смог сопротивляться. Наджия смотрела на него, чувствуя, как под тканью ночнушки нагревается узор на коже. Не от страха. Не от страсти. От какого-то нового, странного чувства, которому она ещё не придумала названия. — А что будет с нами? — повторила она тише. — Мы связаны. Навсегда. Но связь — это не цепь. Это скорее… канат. Мы можем тянуть в разные стороны, можем стоять на месте. А можем научиться идти вместе. Это больно, чёрт возьми, больно и сложно. Но это работает только в обе стороны. Он замолчал. А потом добавил почти шёпотом: — Я больше не хочу быть тем, кем был вчера. Но без тебя я не знаю, как стать кем-то другим. Луна за окном сместилась, и полоса серебристого света упала между ними, как мост. Наджия смотрела на этот свет, на свои босые ноги, на его склонённую голову, и впервые за долгое время чувствовала, что дышит полной грудью. — Я останусь, — сказала она. — Но у меня будут условия. Финкс поднял глаза, и в них промелькнуло что-то, отдалённо похожее на надежду. — Любые. — Первое: ты больше никогда не прикоснёшься ко мне без моего разрешения. Ни для «очищения», ни для чего-либо ещё. — Принимаю. — Второе: ты расскажешь мне всё. Кто ты. Откуда эта сила. Что ты такое. Без утайки. — Справедливо. — И третье… — она сделала паузу, собираясь с духом. — Ты позволишь мне злиться. Кричать. Плакать. Ненавидеть тебя иногда. Потому что то, что ты сделал — это не исчезнет от одного разговора. И если ты хочешь «равенства», то прими и это. Финкс медленно кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но в уголке глаза блеснуло что-то влажное. Возможно, просто отблеск луны. А возможно — нет. — Принимаю, — сказал он хрипловато. — Всё принимаю. Она встала с кровати. Подошла к окну, вдохнула холодный воздух, просачивающийся сквозь решётку. Синие прожилки на её груди светились мягче, ровнее. Как сердцебиение, которое наконец нашло свой ритм. Где-то глубоко в пирамиде часы пробили полночь. Новый день. Новое начало. — Тогда начнём завтра, — сказала Наджия, не оборачиваясь. — Сейчас я хочу побыть одна. Ты можешь идти. Финкс поднялся — медленно, почти бесшумно. На мгновение замер, глядя на её силуэт в обрамлении лунного света. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то добавить, но передумал. Он просто кивнул и направился к двери. У порога он остановился. — Наджия? — Что? — Спасибо. Она ничего не ответила. Но когда дверь за ним закрылась, и шаги стихли в коридоре, она позволила себе слабую, едва заметную улыбку. Не от радости. От облегчения. Первый шаг был сделан. Впереди лежал долгий путь — через развалины старого мира в новый, неизведанный. Но впервые за всё время Наджия чувствовала, что идёт по нему не на поводке. А по собственной воле. Завтра они начнут говорить. А пока — тишина. Заслуженная. Целительная. Она легла в постель, накрылась одеялом до подбородка и закрыла глаза. И тишина на этот раз не душила. Она баюкала. Ночь, однако, не торопилась отпускать её в сон. Тишина действительно баюкала, но сквозь её мягкую пелену пробивалось нечто иное — едва уловимое, как далёкая музыка, которую слышишь не ушами, а кожей. Наджия лежала, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры — те самые, что повторяли синие прожилки на её теле. Она провела пальцами по груди, чувствуя сквозь ткань тепло, которое не угасало. Это не было лихорадкой. Это было похоже на тихий, непрерывный гул где-то на периферии сознания. Он. Она закрыла глаза и попыталась представить себе стену — высокую, каменную, разделяющую их. Но вместо стены перед внутренним взором возникал лишь тонкий, полупрозрачный занавес, сквозь который пробивалось слабое синее свечение. Финкс не спал. Она знала это так же точно, как знала, что её собственное сердце всё ещё бьётся. Где-то в другом конце пирамиды он сидел, возможно, так же глядя в потолок, чувствуя её бессонницу как свою собственную. «Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты», — его слова эхом отдавались в ней, и теперь она начала понимать, что он имел в виду. Это было жутко. И странно. И почему-то — она не хотела себе в этом признаваться — немного утешительно. Впервые за долгие месяцы плена она не была одна. Наджия резко перевернулась на бок, разрывая эту непрошеную близость. Одеяло сбилось, холодный воздух коснулся обнажённого плеча. Она замерла, прислушиваясь. В коридоре — шаги. Медленные, тяжёлые, но не приближающиеся. Финкс ходил по пирамиде. Не к ней. Просто… ходил. И она вдруг осознала: он держит слово. Он не войдёт. Он будет мерить шагами каменные коридоры всю ночь, если понадобится, но не переступит порог без её позволения. Эта мысль ударила сильнее, чем она ожидала. Не благодарность — что-то сложнее. Смесь удивления, горького удовлетворения и крошечной, ещё робкой искры уважения к тому, кто впервые в жизни, кажется, учился ждать. Шаги стихли. Наджия села в постели. Сна не было ни в одном глазу. Она зажгла свечу на прикроватном столике — воск пах мёдом и чем-то травяным, успокаивающим. Пламя заплясало, и в его свете она заметила то, чего не видела раньше. На столике лежал свёрток. Небольшой, перевязанный грубой бечёвкой. Рядом — клочок бумаги. Она взяла его. Почерк был неровным, угловатым — так пишет тот, кто редко держит перо в руках. «Здесь ответы на часть твоих вопросов. Те, что могу дать сейчас. Ф.» Наджия развернула свёрток. Внутри оказалась старая, потрёпанная книга без названия, исписанная от руки на незнакомом языке.. Она взяла книгу в ладонь. Книга была тёплой, почти горячей, и от нее исходила вибрация — та же, что теперь жила внутри неё. «Часть меня», — поняла она. Он оставил ей не просто вещь. Он оставил ключ. И тогда, сидя на смятой постели с книгой, Наджия приняла решение. Не навязанное. Не вырванное силой. Своё. Она встала, накинула на плечи плед и вышла в коридор. Финкс стоял у дальнего окна, спиной к ней, глядя на уходящую за горизонт луну. Он не обернулся, когда она подошла — но плечи его едва заметно дрогнули. — Ты не спишь, — сказал он негромко. — Ты тоже. — Я… не могу. Связь слишком новая. Я слышу каждую твою мысль. Почти. Она встала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не касаясь. Просто рядом. — Тогда услышь эту: я не простила тебя. Но я готова слушать. И учиться. Финкс повернулся. При свете угасающей луны его лицо казалось высеченным из мрамора — бледным, прекрасным и бесконечно усталым. Но в глазах тлело что-то новое. Что-то похожее на тихую, осторожную благодарность. — Тогда начнём сейчас, — сказал он. — Идём. Я покажу тебе то, чего не показывал никому. Он протянул руку — и замер, не коснувшись её. Ждал. Наджия посмотрела на его ладонь. На синие прожилки, бегущие от запястья к пальцам. На линии судьбы, пересечённые шрамами. Её собственные пальцы дрогнули. Она вспомнила условия. «Никогда не прикасаться без моего разрешения». И она — медленно, осознанно, впервые по своей воле — вложила свою ладонь в его. Синие прожилки на их коже вспыхнули синхронно, и на мгновение пирамида наполнилась тихим, вибрирующим гулом — как будто где-то глубоко под землёй зазвучала древняя, забытая мелодия. Финкс сжал её пальцы — осторожно, почти невесомо. И повёл её вглубь коридора, туда, где она никогда не была. Туда, где начиналась его история. А возможно — и их общая.