Psalm 51

Дождь за окном фургона не утихал, превращая лобовое стекло в сплошную серую пелену. Салли вцепился в руль так сильно, что костяшки пальцев под перчатками онемели. Свет фар выхватывал из темноты лишь куски мокрого асфальта и бесконечные силуэты сосен, которые смыкались над дорогой, словно решетки клетки. Они пересекли черту города десять минут назад, но Салли всё еще казалось, что из-за любого поворота может вылететь патрульная машина или, что еще хуже, черный «крайслер» отца Трэвиса. В салоне было невыносимо шумно от гула старого мотора и тяжелого, прерывистого дыхания Фелпса. Трэвис сидел на пассажирском сиденье, скорчившись, словно от удара под дых. Его куртка была насквозь пропитана ледяной водой, с волос капало на колени, а по лицу вместе с дождевой влагой катились слезы, которые он даже не пытался вытереть. — Ты... ты всё испортил, Фишер, — прохрипел Трэвис, и его голос сорвался на высокий, почти девчоночий вскрик. — Ты сумасшедший урод! Зачем ты пришел?! Зачем ты позвал меня?! Теперь я вор! Теперь я беглец! Он найдет нас, Салли, он найдет и убьет меня, а тебя... тебя он просто закопает заживо! Это всё из-за тебя! Салли молчал, стиснув зубы. Внутри него кипела смесь из страха и глухого раздражения. Он рискнул всем — домом, отцом, дружбой с Ларри, — а теперь слушал обвинения от человека, которого только что вытащил из кошмара. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — Трэвис ударил кулаком по сидению, и то жалобно покачнулось. — Ты разрушил мою жизнь! У меня был дом! У меня был Бог! А теперь у меня только ты и эта ржавая консервная банка! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! Салли резко выдохнул. Его терпение, и так натянутое до предела, лопнуло со звоном. — О, ну конечно, — ядовито бросил Сал, бросив на Трэвиса быстрый, колючий взгляд. — Прости, Фелпс, я совсем забыл, как тебе было уютно в твоем «доме». Неужели главный задира школы Нокфелла, гроза всех «неверных» и фриков, сейчас сидит и размазывает сопли по лицу? Серьезно, Трэвис? Где твоя святая праведность? Где твои тяжелые кулаки, которыми ты так любишь махать в коридорах? – Фишер произносил эти слова спокойно, но с укоризненной ноткой. Трэвис замер, захлебнувшись очередным обвинением. Он посмотрел на Салли, и в его глазах, красных от соли и слез, отразилось такое унижение, будто его ударили на глазах у всей школы. — Что, язык проглотил? — продолжал Салли, и в его голосе сквозила злая ирония. — Как же так, неужели «тот самый» Трэвис Фелпс сидит и плачет в угнанном фургоне? Смотри, не залей тут всё своими святыми слезами, а то Ларри потом не отмоет салон. Трэвис резко отвернулся к окну, вжимаясь лбом в холодное стекло. Его плечи начали мелко подрагивать. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, пытаясь сдержать рвущийся наружу звук, но это было бесполезно. Гнев, который подпитывал его все эти годы, внезапно иссяк, оставив после себя лишь черную, ледяную дыру отчаяния. Он всхлипнул — громко, надрывно, — и спрятал лицо в ладонях, окончательно сдаваясь. Салли услышал этот звук и мгновенно осекся. Весь яд, вся злость тут же выветрились из него, оставив лишь жгучее чувство вины. Он посмотрел на согнутую фигуру Трэвиса, на его промокшую насквозь одежду, и почувствовал себя последней сволочью. Он не должен был этого говорить. Трэвис был на грани, он только что потерял единственный мир, который знал, каким бы уродливым этот мир ни был. Салли плавно вырулил на обочину, где гравий с хрустом заскрипел под колесами. Он выключил зажигание. Мотор заглох с тяжелым вздохом, и в кабине воцарилась тишина, нарушаемая только неистовым стуком дождя по крыше. — Эй... — тихо позвал Салли, не оборачиваясь. Трэвис не ответил. Его рыдания стали глухими, тяжелыми, он словно пытался выкашлять из себя всю ту боль, которую копил годами. — Трэвис, посмотри на меня, — Салли отстегнул ремень безопасности и развернулся к нему. — Послушай... я придурок. Прости. Я не должен был язвить. Я сам напуган до усрачки, понимаешь? Я никогда раньше не влипал в такие неприятности. – он аккуратно положил руку на его колено, пытаясь привести парня в чувство. Трэвис продолжал трястись, не отнимая рук от лица. Его мокрая куртка неприятно хлюпала при каждом движении. — Послушай, — голос Салли стал тверже, в нем появилась та самая практичная забота, которая всегда помогала ему сохранять рассудок. — Ты сейчас просто заболеешь, если не переоденешься. Ты промок до нитки. Салли потянулся назад, нащупывая свой рюкзак. Он вытащил из него объемную, сухую толстовку — одну из тех, что были ему велики. — На, возьми. И сними эту куртку, она ледяная. Живо, Фелпс. Это приказ, если ты так хочешь. Трэвис медленно поднял голову. Его лицо было красным и опухшим, взгляд — совершенно потерянным. Он посмотрел на протянутую толстовку, а потом на Салли. В его глазах больше не было ненависти — только бесконечная усталость. — Сал... — прошептал он, и его голос дрогнул. — У нас ничего не получится. Он найдет нас. — Не найдет, — отрезал Салли, всучив ему толстовку в руки. — А теперь переодевайся. Сначала сухая одежда, потом — всё остальное. Я отвернусь. Давай, шевелись, пока мы оба не превратились в сосульки. Салли демонстративно отвернулся к окну, глядя на то, как капли дождя стекают по стеклу. Он слышал, как Трэвис с трудом стягивает с себя мокрую одежду, как стучат его зубы и как он шуршит сухой тканью.  — Переоделся? — спросил Салли через пару минут. — Да... — послышался тихий ответ.  Салли обернулся. Трэвис сидел, утопая в его огромной синей толстовке, которая была ему явно коротка в рукавах, но зато она была теплой. Он всё еще выглядел разбитым, но его дыхание начало выравниваться. — В рюкзаке есть еда и вода, — Салли снова сел прямо и взялся за ключ зажигания. — Перекуси немного. Нужно ехать. Чем дальше мы будем от Нокфелла, тем безопаснее. Трэвис ничего не ответил. Он просто свернулся калачиком на сиденье, поджав под себя ноги, и уставился в темноту за окном. Он больше не кричал и не обвинял. Он просто молчал, прижимая к себе рюкзак, в котором лежала их общая тетрадь — единственное свидетельство того, что они всё еще существуют. Салли завел мотор и фургон снова выехал на дорогу, разрезая фарами густую ночную тьму. Впереди была неизвестность, но в кабине стало чуть теплее. И это было первым шагом к спасению. Дождь в центральной Алабаме не утихал, превращая лобовое стекло фургона в бесконечный калейдоскоп из серых разводов и вспышек редких встречных фар. Салли вцепился в руль, чувствуя, как под протезом начинает пульсировать знакомая, тягучая боль. В салоне пахло старым винилом, мокрой шерстью и тем специфическим запахом «олдсмобиля», который Ларри так лелеял. Трэвис сидел на заднем сиденье, заваленном старыми кассетами Sanity’s Fall и какими-то пыльными пледами. Он сжался в комок, натянув капюшон толстовки Салли до самого носа, и сверлил взглядом затылок Фишера. Его куртка, всё еще тяжелая от воды, валялась на полу, распространяя вокруг запах сырости и безнадеги. Салли на мгновение отпустил руль одной рукой и нащупал на соседнем сиденье сложенную в несколько раз бумажную карту. Включив тусклый плафон над головой, он быстро пробежал глазами по извилистым линиям дорог. — Нам нужно будет скоро остановиться на какой-нибудь заправке, — негромко произнес Салли, не отрывая взгляда от дороги. — И мне нужно найти круглосуточную аптеку. На трассах они часто бывают прямо в маркетах. Трэвис шевельнулся в темноте. Его голос прозвучал хрипло, с той самой привычной ноткой едкого недовольства, которая была его единственным щитом от реальности. — Аптеку? Что, Фишер, перенервничал? Решил купить себе пластырь для своей кукольной морды? Или ты заболел от того, что на тебя капнуло пару капель дождя? Салли проигнорировал выпад. Он привык. — Мне нужны мои лекарства, Трэвис. У меня осталось всего две таблетки в рюкзаке, а нам ехать через половину страны. Это рецептурный препарат, Сероквель. Без него я далеко не уеду. Трэвис замолчал на секунду, переваривая название. — Сероквель? — повторил он, криво усмехнувшись. — Звучит как название какой-то химии для психов. Что это вообще? Витаминки для тех, кто боится собственной тени? Салли вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. Он понимал, что Трэвис ничего не знает. Для всей школы Салли был просто странным парнем в маске, объектом для шуток. — Это от ПТСР, Трэвис. Посттравматическое стрессовое расстройство. Он на мгновение коснулся пальцами края своего протеза, там, где ремни впивались в кожу на затылке. — Я никогда об этом не рассказывал... никто, кроме Ларри, отца и врачей не знал. Мое лицо — не единственное, что пострадало в тот день, когда погибла моя мама. Трэвис замер. В темноте заднего сиденья было не видно его лица, но Салли почувствовал, как колючая агрессия блондина внезапно сменилась тяжелым, ошеломленным молчанием. Трэвис всегда считал маску Салли просто «странным прибабахом», о котором не принято говорить. Он никогда не задумывался о том, что за этим протезом скрывается смерть близкого человека. — Она... она погибла тогда? — голос Трэвиса стал совсем тихим, лишенным привычной злобы. — Да, — отрезал Салли. — Прямо у меня на глазах. И это лекарство... оно помогает мне не видеть этот день каждую секунду. Оно притупляет шум в голове. Если я перестану его пить, у меня начнутся такие панические атаки, что я не смогу держать руль. Так что да, нам нужна аптека. Трэвис ничего не ответил. Он отвернулся к окну, глядя на пролетающие мимо темные силуэты деревьев. Впереди были тысячи миль пути через Миссисипи, Арканзас и Канзас — прямо до самого Орегона. Почему именно Орегон? Оба и понятия не имели, но этот штат находился настолько далеко от них, что Кеннету нужно было бы очень постараться, чтобы найти этих двоих.  Мысль о том, что Салли живет с этим грузом каждый день, заставила Трэвиса почувствовать себя странно. Ему казалось, что его собственная боль — единственная в мире, но теперь он видел перед собой человека, который буквально заново собирал свою психику по утрам. Через двадцать минут Салли вырулил на ярко освещенную стоянку у большого дорожного комплекса. — Сиди тихо. Капюшон не снимай, — бросил Сал, выключая зажигание. Салли ушел, оставив Трэвиса в гнетущей тишине фургона. Блондин смотрел на карту, оставленную на приборной панели. Орегон казался чем-то недосягаемым, краем света. Он обхватил себя руками, чувствуя, как через сухую толстовку Сала всё еще пробивается холод. Фишер вернулся быстро. Он бросил на переднее сиденье белый бумажный пакет и пару пластиковых бутылок с водой. — Всё, взял. До рассвета хватит. Теперь нам нужно найти место для ночлега. Он снова развернул карту, подсвечивая её маленьким фонариком-брелоком. — В штатах полно мест для кемпинга, — Салли водил пальцем по зеленым зонам на бумаге. — Но нам не нужен официальный трейлерный парк. Там просят документы и записывают номера машин. Нам нужно место для «дикого» кемпинга. В лесах полно таких площадок, где можно просто припарковаться на ночь и тебя никто не тронет. Салли завел мотор и снова выехал на хайвей, но вскоре свернул на узкую, разбитую дорогу, ведущую куда-то вглубь леса. Фары выхватывали из тьмы искривленные стволы деревьев и густой подлесок. В Америке такие места были спасением для тех, кто не хотел светиться — лесные службы выделяли зоны для охотников или туристов-одиночек. Наконец, они нашли небольшую поляну, окруженную высокими соснами, которые надежно скрывали фургон от основной дороги. Салли заглушил мотор и выключил фары. Тьма навалилась мгновенно, тяжелая и абсолютная. Только шум дождя по крыше напоминал о том, что мир еще существует. — Приехали, — Салли откинулся на спинку сиденья и устало прикрыл глаза. — Здесь нас никто не найдет до утра. Глухая лесная стоянка где-то на границе Алабамы и Миссисипи тонула в предрассветном тумане. Дождь почти стих, превратившись в редкую, ледяную пыль, которая оседала на лобовом стекле фургона. В салоне было темно, лишь тусклый свет от приборной панели едва выхватывал очертания вещей. Салли сидел, откинув голову на подголовник. Лекарство начало мягко, но уверенно придавливать его к сиденью, превращая мир в ватное марево. Но вместе с расслаблением пришла невыносимая зудящая боль под протезом. Кожа, не видевшая воздуха много часов, горела. Трэвис на заднем сиденье затих, завернувшись в колючий плед. Он смотрел в потолок фургона, слушая, как остывает металл двигателя. — Мне нужно его снять, — голос Салли прозвучал в тишине сухо и ломко. — Иначе я просто не усну. Трэвис напрягся. Он почувствовал, как сердце предательски ускорило шаг. Все годы в школе он гадал, что скрывается за этим белым «лицом». Он представлял себе ужасы, читал сплетни, но сейчас, когда момент настал, ему стало по-настоящему страшно. — Снимай, — буркнул Трэвис, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне-то что. Салли медленно поднял руки к затылку. Раздалось два четких щелчка — ремешки легко поддались. Всего две застежки отделяли его от того, чтобы стать абсолютно беззащитным. Салли помедлил секунду, глубоко вдохнул, а затем осторожно потянул протез на себя. Трэвис невольно приподнялся на локтях. В слабом, синюшном свете ночи он увидел, как Салли отложил тяжелую маску на соседнее сиденье. Это не было похоже на картинку из комиксов. Это было реально и страшно. Половина лица Салли представляла собой месиво из старых, глубоких шрамов. Кожа там была неровной, бугристой, багрово-сизой, она искажала черты, стягивая угол рта вверх в вечной, болезненной гримасе. Но хуже всего был глаз. Левый глаз был стеклянным — неподвижная, холодная сфера, которая смотрела в никуда, пока правый, живой глаз Салли, устало щурился от тусклого света. Трэвис замер. В горле пересохло. Он ожидал отвращения, ожидал, что захочет отвернуться, но вместо этого почувствовал странное, давящее чувство в груди. Он увидел не «чудовище», а то, сколько боли может вынести один человек. Шрамы на лице Салли были как карта ада, через который он прошел. Трэвис открыл рот, чтобы что-то спросить. Слово «почему» уже было на языке. Ему хотелось узнать, кто или что сделало это с ним. Но он взглянул на Салли — тот сидел, не пытаясь прикрыться, просто глядя перед собой своим единственным живым глазом. В этом взгляде было столько усталости и нежелания что-либо объяснять, что Трэвис подавился своим вопросом. Он вспомнил свои собственные шрамы — те, что были скрыты под одеждой, те, что оставил отец. И он понял: вопросы здесь не нужны. Правда не сделает им легче. Трэвис медленно опустился обратно на матрас. — У тебя... — начал он и запнулся. — У тебя есть вода? Во рту пересохло. Салли молча протянул назад бутылку, не оборачиваясь. Трэвис взял её, его пальцы на мгновение коснулись ладони Сала. Она была ледяной. — Спасибо, — тихо сказал Трэвис. Он не стал говорить «мне жаль» или «это выглядит ужасно». Он просто признал присутствие Салли рядом. Без маски Сал казался еще меньше, еще хрупче, но в то же время — необъяснимо сильнее. — Ложись спать, Фелпс, — выдохнул Салли. Без протеза его голос звучал иначе — мягче и немного невнятнее. — Нам еще долго ехать. — Да, — ответил Трэвис, натягивая плед до подбородка. — До Орегона еще целая вечность… Салли закрыл глаза. Сероквель наконец-то потащил его в глубокий, безрадостный сон без сновидений. Трэвис еще долго лежал в темноте, глядя на силуэт Салли на водительском сиденье. Он больше не чувствовал себя «задирой» или «грешником». Он чувствовал себя просто обломком чего-то большого, который чудом прибило к другому такому же обломку. В ту ночь в лесах на границе штатов никто не задавал вопросов. Тишина была их единственным милосердием. Завтра им предстояло пересечь еще сотни миль, скрываться и бояться, но сейчас, в этом старом фургоне, они просто были двумя людьми, которые впервые увидели друг друга по-настоящему. И этого было достаточно.