Psalm 51

Кошмар настиг Трэвиса внезапно, вырвав его из тяжелого забытья. Ему снился не отец и не Вествуд, а бесконечный, залитый ослепительно белым светом церковный зал, где все прихожане оборачивались к нему, и у каждого вместо лица был гладкий, безликий кусок пластика. Трэвис пытался кричать, но его рот был зашит грубыми черными нитками. Стало ни сколько страшно, сколько тревожно от этого зрелища. Вся толпа людей медленно двигалась к нему шепча отрывки молитв, оскорбления и проклятия, пока все не настигли его полностью и не растворились в безликом церковном зале. Он резко сел на матрасе, хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В фургоне было тихо, только мерное, чуть свистящее дыхание Салли на переднем сиденье нарушало тишину. Трэвису стало невыносимо тесно и душно, словно вся эта атмосфера душила его голыми руками. Стены старого фургона внезапно показались ему стенками гроба и захотелось поскорее выбраться из тесного пространства.  Стараясь не шуметь, он нащупал кроссовки, накинул капюшон и осторожно приоткрыл тяжелую дверь. Холодный лесной воздух мгновенно ударил в лицо, выметая остатки сонного марева. Снаружи было темно и сыро, солнце только слегка начало пробиваться сквозь горизонт, погружая территорию в рассветный сумрак. Туман клочьями цеплялся за нижние ветви сосен. Трэвис отошел от фургона на несколько шагов, чувствуя, как под ногами хрустит мокрый валежник. Ему нужно было чем-то занять руки, иначе дрожь в пальцах выдала бы его с потрохами. Он начал собирать ветки — сначала мелкие, сухие хвойные лапы, потом обломки побольше. Развести костер в такой сырости было задачей почти невыполнимой, но Трэвис вложил в это всё свое отчаяние. Он чиркал зажигалкой, которую стащил из дома еще в Нокфелле, пока крошечный язычок пламени не вцепился в сухую кору. Скоро на поляне затрещал небольшой костерок, отбрасывая дрожащие оранжевые блики на серые стволы деревьев. Трэвис сел на поваленное дерево, протянув руки к огню. Его ладони, всё еще испачканные в графите и дорожной пыли, выглядели в этом свете чужими. Он грелся от языков пламени и вдыхал запах костра, который начал постепенно успокаивать его нервы и унимать дрожь в руках. В голове роились совершенно разные мысли. Зачем он поступил именно так? Из-за Вествуда? Отец теперь точно убьет его на месте, как только найдет. Становилось всё более тревожно от этих мыслей, а руки вновь начали дрожать. Прошло около получаса, когда за его спиной хлопнула дверь фургона. Трэвис не обернулся. Он знал этот шаг — легкий, чуть неровный. Салли подошел ближе, кутаясь в черную куртку. Он был без протеза. В неверном свете костра его лицо казалось еще более пугающим и одновременно беззащитным. Тени ложились в глубокие провалы шрамов, делая их похожими на трещины в старом камне. Стеклянный глаз отражал пламя, ярко блестя неподвижной точкой, в то время как живой глаз Салли был прищурен от едкого дыма.  Салли молча сел рядом на бревно, сохраняя небольшую дистанцию. Всё же они ещё не были близкими друг для друга.  — Кошмары? — негромко спросил он. Его голос без маски звучал мягче, лишенный пластикового эха, но в нем слышалась легкая хрипотца. Трэвис кивнул, не отрывая взгляда от углей. — Типа того. Весь этот день... он как будто не закончился. Просто сменил декорации. Мне тревожно.  Они сидели в тишине несколько минут. Треск веток в огне казался единственным живым звуком в этом мертвом лесу. Салли грел руки, и Трэвис краем глаза видел его профиль — изорванный, искаженный, лишенный привычного белого «щита». — Слушай, Фелпс, — Салли заговорил первым, и в его тоне не было привычной язвительности. — Мы сейчас черт знает где. Едем в Орегон в угнанной тачке. У нас впереди недели такой жизни. И я хочу понять одну вещь… Трэвис напрягся, чувствуя, как внутри снова закипает старая, привычная злость — его лучший способ защиты. — И чего ты хочешь, Фишер? Очередную порцию откровений? - он вновь язвил и огрызался.  — Нет, — Салли повернул к нему голову. Его живой глаз смотрел прямо и серьезно. — Я хочу знать, почему ты так относился ко мне. Всё это время в школе. Ты вбивал меня в стены, портил мои вещи, орал на меня... За что? Только за то, что я не такой, как все? Или дело в чем-то другом? Трэвис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он почувствовал, как к горлу подступает горький ком. — Ты правда хочешь знать? — он горько усмехнулся. — Я не ненавидел тебя, Сал. Я ненавидел то, что ты... ты был свободен. Даже в этой чертовой маске. Тебя гнобили, тебя называли уродом, над тобой смеялись, а ты просто шел дальше. У тебя были друзья. У тебя был этот придурок Ларри, который за тебя глотку готов был перегрызть. А у меня... Трэвис запнулся, его голос дрогнул. — У меня был только отец, который учил меня, что любая слабость — это грех. Что всё «неправильное» нужно выжигать. Я смотрел на тебя и злился, потому что ты не прятался. Ты носил свое уродство на лице, а я свое — в груди. И мое жгло меня гораздо сильнее.  Салли молчал, обдумывая эти слова. Таблетки делали его спокойным, почти отстраненным, но даже через это спокойствие он чувствовал боль, исходящую от Трэвиса. — А теперь? — тихо спросил Салли, слегка подавшись вперед, так что свет костра полностью осветил его изуродованную сторону лица. — Теперь, когда ты видишь меня таким? Без маски, без секретов. Что ты чувствуешь? Тебе противно сидеть рядом со мной? Тебе всё еще хочется меня ударить? Трэвис наконец поднял глаза. Он долго всматривался в лицо Салли — в эти багровые рубцы, в неподвижный глаз, в искаженный шрамом рот. Он ожидал, что почувствует тошноту или желание отвернуться. Но вместо этого он почувствовал странное облегчение. — Нет, — выдохнул Трэвис. — Не противно. Странно, да? Я думал, будет хуже. Но когда я смотрю на тебя... я вижу, что ты настоящий. Это лицо... оно больше подходит этой истории, чем та белая хрень. Шрамы — это хотя бы честно. В моем доме честности не было никогда. Он снова опустил взгляд на огонь. В его глазах отражался рыжеватый оттенок пламени, словно огонь находился не здесь, а прямо в его зрачках.  — Без протеза ты кажешься... нормальным. В смысле, я вижу, что тебе было больно. И мне тоже было больно. Это как будто делает нас... равными? Салли едва заметно улыбнулся — насколько позволяла стянутая кожа. — Мы и так были равными, Трэвис. Просто тебе понадобилось проехать сотню миль и развести костер в лесу, чтобы это понять. Трэвис хмыкнул, вытирая нос рукавом толстовки. На мгновение напряжение между ними ослабло, сменившись хрупким доверием. — Значит, Орегон? — спросил Трэвис. — Значит, Орегон, — подтвердил Салли. — Идем в фургон. Скоро  рассвет окончательно пробьется, а нам нужно быть уже на хайвее, когда патрули начнут менять смену. Они встали и вместе затушили костер, засыпая угли мокрой землей. В наступившей темноте Салли первым пошел к машине. Трэвис задержался на секунду, глядя на то место, где только что горел огонь. Он чувствовал, что этот разговор выжег в нем что-то старое и гнилое, оставив место для чего-то нового. Для чего-то, что не было страхом или ненавистью. Впереди был путь через всю Америку, тысячи миль неизвестности, но теперь, садясь в фургон, Трэвис знал: за рулем сидит не «фрик в маске», а человек, который понимает его лучше, чем кто-либо другой в этом мире. И этого было достаточно, чтобы не оборачиваться назад. *** Пять утра в лесах на границе Алабамы и Миссисипи ощущались как чистилище. Плотный, молочно-белый туман обволакивал старый фургон Ларри, превращая окружающий мир в набор неясных теней и приглушенных звуков. Дождь почти стих, но с ветвей сосен на крышу машины то и дело падали тяжелые, гулкие капли, отзываясь в салоне ритмичным стуком. Салли Фишер открыл глаза. Первое, что он почувствовал — это свинцовая тяжесть в конечностях и сухость во рту. Лекарство, которое он принял на ночь, всё еще держало его в своих вязких объятиях. Мысли двигались медленно, словно сквозь слой густого сиропа. Он осторожно сел, стараясь не скрипеть пружинами водительского сиденья. Его здоровый глаз медленно сфокусировался на приборной панели. Рядом с засаленной дорожной картой лежал протез. В предрассветных сумерках он казался бледным лицом призрака, застывшим в вечном, немом крике. Салли коснулся своего настоящего лица. Пальцы привычно скользнули по грубым, бугристым шрамам на левой щеке — наследию того кошмарного дня. Кожа под шрамами ныла, стянутая утренним холодом. Он коснулся стеклянного глаза — холодного, гладкого, чужеродного. Ему не хотелось надевать «броню». После откровения у костра Салли чувствовал странную связь с Трэвисом, которая не требовала масок. Но реальность была жестокой: впереди были тысячи километров пути, заправки, посты и люди. Было очевидно, что они не останутся незамеченными и точно огребут проблем, если не будут крайне осторожны. Салли взял протез. Это не был дешевый пластик; это был сложный композитный материал, матовый и плотный. Он поднес его к лицу. Два сухих, четких щелчка ремешков на затылке — и Сал Фишер снова исчез. Теперь перед зеркалом был объект. Парень-загадка. Тот самый «фрик», которого Трэвис годами впечатывал в школьные шкафчики. — Вставай, Трэвис, — голос Салли за маской обрел знакомое глухое эхо. — Пора. Нам нужно проскочить границу штата, пока патрули меняются. Трэвис на заднем сиденье вздрогнул и резко сел. Его взгляд был диким, дезориентированным. Он судорожно сжал край пледа, и только через несколько секунд, узнав фургон и Салли, его плечи немного опустились. — Мы... мы еще здесь? — прохрипел он. Голос его был надтреснутым от пережитых слез и холодного ночного воздуха. — Через тридцать минут будем в Миссисипи. Перебирайся вперед. Нужно быть осторожными.  Трэвис молча перелез на пассажирское сиденье. Он выглядел измотанным: темные круги под глазами, всклокоченные светлые волосы – последствия последних событий. Как только фургон тронулся и мерно заурчал, Трэвис достал из рюкзака их общую тетрадь. Салли вел машину, но его внимание было приковано к Трэвису. Тот писал. Лихорадочно, почти яростно, вгрызаясь графитом в бумагу. Карандаш скрипел так сильно, что казалось, он вот-вот сломается.  В голове Салли, словно заезженная кассета, проигрывались строки из той записки, которую он нашел возле мусорного ведра в школьном туалете. Он помнил их наизусть, потому что они не были похожи на обычную школьную почту. В них была голая, кровоточащая правда. «Знаю, мы толком не знакомы, но у тебя наверняка уже сложилось обо мне мнение...» Салли сжал руль крепче. Он смотрел на Трэвиса и видел не задиру, а того сломленного мальчишку, который прятался в кабинке туалета. «Правда в том, что я не могу перестать думать о тебе. Я схожу по тебе с ума. Ты такой классный! Но я знаю, что эти чувства неправильны...» Салли задавался вопросом: кто был этот «классный парень»? Кто-то из спортивной команды? Или, может, кто-то из их компании? Кто был тем человеком, ради которого Трэвис был готов пойти на смерть от рук собственного отца? «Мой отец убил бы меня, но я не могу вечно жить в его тени...» Тень Кеннета Фелпса была длиннее, чем любая дорога в Америке. Она тянулась за ними через границы штатов и не отставала, кажется, даже во сне. — Что ты там пишешь, Трэвис? — внезапно спросил Салли. Трэвис не вздрогнул. Он просто на мгновение замер, а потом продолжил строчить. — Свои грехи, Сал, — съязвив ответил он. — Собираю их в кучу, чтобы они не разбежались. Через полчаса они увидели синий дорожный щит: «Welcome to Mississippi. Birthplace of American’s music.». Граница осталась позади. Миссисипи встретила их бескрайними полями и редкими заправками, утопающими в тумане. Салли удовлетворенно выдохнул, понимая, что они не привлекли к себе внимания. — Нам нужен мотель, — Трэвис закрыл тетрадь и с силой прижал её к груди, словно щит, который защищает его от всего мира. — Я больше не могу. У меня всё тело болит. Я хочу спать не в этой консервной банке. Салли и сам чувствовал, как усталость накрывает его. Сероквель требовал нормального сна в темноте и тишине. Он свернул на второстепенную дорогу, и вскоре они увидели неоновую вывеску, которая уныло мигала в утренних сумерках: «Grand Oak Inn».  Здание выглядело так, будто его построили еще до изобретения электричества, но оно было далеко от главного хайвея — именно то, что им нужно. Салли припарковал фургон под раскидистым дубом. — Оставайся в машине, — бросил Салли. Он надел капюшон, проверил, плотно ли сидит протез, и вышел. В лобби пахло старым деревом и дешевым освежителем воздуха. За стойкой сидел тучный мужчина средних лет в потной майке. Он даже не поднял головы, когда Салли подошел. — Мне нужен номер на одну ночь. Две кровати, — глухо сказал Салли через маску. Мужчина лениво пролистал какой-то журнал. — У нас проблемы с водопроводом в левом крыле, парень. Остался только один свободный номер в конце коридора. Но там только одна кровать. Большая, двуспальная. Салли замер. В голове пронеслось: «Трэвис не согласится». Сын проповедника, издерганный страхом перед грехом, в одной кровати с другим парнем? Это была катастрофа. — Других вариантов нет? — переспросил Салли. — Либо эта, либо поезжай еще миль сорок до следующего городка, — буркнул клерк. — Но там сейчас съезд фермеров, вряд ли что найдешь. Салли вспомнил бледное, измученное лицо Трэвиса. Сорок миль тот не выдержит.  — Ладно. Давайте этот.  Он заплатил наличными, мужчина даже не бросил на него взгляда, забрал тяжелый металлический ключ и вернулся к фургону. Трэвис уже стоял на улице, прислонившись к борту машины, его глаза были расширены от напряжения. — Ну что? — спросил он с надеждой. — Есть новости, — Салли замялся. — Номер один. Но кровать там тоже одна. Большая. Трэвис замер. В его глазах промелькнул такой ужас, словно Салли предложил ему прыгнуть в костер. Он открыл рот, хотел что-то возразить, но его плечи бессильно опустились. Измождение оказалось сильнее идеологии. — Плевать, — выдавил он. — Просто... просто дай мне лечь. Они вошли в номер. Комната была крошечной: одна огромная кровать, застеленная потертым бордовым покрывалом, телевизор, который показывал только «снег» и пару новостных каналов, и окно с видом на кирпичную трассу. Над кроватью висела пыльная картина с изображением парусника. Трэвис сразу бросил рюкзак на пол и сел на край кровати, обхватив голову руками. Тетрадь выпала из его кармана и раскрылась на последней записи. «Мы в Миссисипи. Алабама сгорела вместе со мной. Но я всё еще чувствую запах того дома. Салли... он смотрит на меня через свою маску, и я знаю, что он о чем-то думает. Я боюсь, что он узнает. Боюсь, что он поймет, про кого была та записка. Если он поймет, он бросит меня здесь, на этой обочине. Я пишу это, а руки трясутся. Господи, если ты слышишь меня — не дай ему понять. Потому что если он поймет, что тот «классный парень» из туалета — это...» Предложение обрывалось жирной черной чертой. Трэвис заметил, что Салли смотрит на тетрадь, и резко захлопнул её, отпихнув ногой под кровать. — Иди первый в душ, Фишер, — рыкнул он, пряча лицо. — И не смей на меня смотреть. Салли взял свои вещи и скрылся в ванной. Он снял протез, подставил изуродованное лицо под струи горячей воды и закрыл глаза. В голове набатом стучали слова из записки и недописанная фраза в тетради. «Я горю от стыда, даже когда пишу это...» Салли теперь знал правду. Трэвис Фелпс не просто сбежал от отца. Он бежал от самого себя. И сейчас они были заперты в одной комнате, в одной реальности, где на двоих была только одна кровать и одна тайна, которая вот-вот должна была взорваться. Когда Салли вышел из ванной, обернутый в полотенце, Трэвис уже сидел, включив телевизор. На экране мелькали кадры местных новостей, показывающие знакомое лицо с плаката. «...Полиция штата Алабама продолжает поиски восемнадцатилетнего Трэвиса Фелпса, сына известного проповедника Кеннета Фелпса. Мальчик пропал из дома в Нокфелле. Кеннет Фелпс обратился к прихожанам с просьбой о молитве и объявил награду в десять тысяч долларов за любую информацию о местонахождении его сына...» На экране замелькали фотографии Трэвиса: школьное фото, где он выглядит напряженным, затем старое, еще детское фото с отцом, где Трэвис неестественно улыбается. Сам Трэвис терпеть не мог эти фото и только хмурился. — Десять тысяч... — прошептал Трэвис. Он не мог отвести глаз от экрана. — Он сделает всё, чтобы вернуть меня. Он... он не остановится. Салли чувствовал, как внутри него нарастает ледяной холод, но он заставил себя сохранять спокойствие. Он подошел к старому дисковому телефону, стоявшему на приборном столике. Нужно было узнать, что происходит в Нокфелле.  Он набрал номер, который знал наизусть. Гудки тянулись бесконечно долго.  — Алло? — раздался заспанный, но мгновенно ставший тревожным голос Ларри. — Сал?! Чувак, это ты?! Ты где, черт возьми?! — Ларри, тише, — Салли прижал трубку к уху, глядя на Трэвиса, который медленно сползал с кровати, его глаза были прикованы к телевизору. — Мы в порядке. Мы пересекли границу Миссисипи. — Сал, тут полный ад! — Ларри почти кричал. — Копы перерыли все Апартаменты, искали Трэвиса, но твое имя почему-то еще не светилось. Его отец с ума сошел, орет про Божью кару и дьявола, который завладел его сыном. Он обклеил весь город листовками с фото Трэвиса! Чувак, везде эти плакаты! Везде! Вы там осторожнее. И... ты там с ним? — Да. С ним, — Салли посмотрел на Трэвиса. Тот забился в угол между кроватью и стеной, обхватив себя руками. Его дыхание стало частым, прерывистым, переходящим в свистящие всхлипы. — Что-то еще? — Да! У тебя в фургоне под пассажирским сиденьем я оставил свой рюкзак, там есть баллончики с краской. На всякий случай. Мой отец хотел, чтобы я перекрасил его для группы. Используй их! — Я понял, Ларри. Спасибо. Скажи отцу, что я жив. И... прости за фургон. — Да плевать на фургон, Сал! Просто выживи там, ладно? Если этот блондин хоть пальцем тебя тронет... — Он не тронет, — Салли закрыл глаза. — Он сломан, Ларри. Конец связи. Салли положил трубку. В комнате повисла тяжелая, душная тишина, нарушаемая только тихим звуком из телевизора. Трэвис сидел на полу, обхватив колени руками. Он начал раскачиваться из стороны в сторону, его глаза закатились, а губы лихорадочно шептали слова молитв. — Я не хотел... я не должен был уходить... это грех... Ибо я грешен... Ибо я предал дом свой... Это была полномасштабная паническая атака. Молитвы становились всё тише и быстрее, Трэвис задыхался, его пальцы судорожно царапали ковер. Он был в полной власти своего личного ада, построенного отцом. Для него Салли в этот момент перестал быть другом или спасителем — он стал олицетворением того самого «греха», за который Кеннет обещал вечные муки. — Трэвис, — Салли подошел ближе и присел на корточки перед ним. Его голос был твердым, но нежным. Фелпс не реагировал и непроизвольно начал царапать свои руки ногтями. — Трэвис, посмотри на меня! — Салли взял его за плечи, пытаясь привлечь его внимание. — Послушай меня! Молитвы продолжались, смешиваясь с короткими, свистящими вдохами. Салли, не раздумывая, притянул его к себе. Он не надевал маску. Трэвис уткнулся лицом в плечо Салли, прямо в его мокрую футболку. Салли чувствовал, как бешено колотится сердце блондина, как его бьет крупная дрожь. — Дыши, Трэвис. Просто дыши вместе со мной. Один... два... — Салли начал мерно гладить его по спине, игнорируя собственную неловкость. — Твоего отца здесь нет. Здесь только я. И этот дерьмовый номер. И шум телевизора. Нет никакого Бога, который хочет твоей смерти, Трэвис. Здесь есть только мы. Трэвис продолжал шептать молитву, но уже тише, более хрипло. Его пальцы вцепились в спину Салли, сжимая ткань до треска. — Он найдет нас... он сказал, что Бог видит всё... — Твой отец не Бог, Трэвис. Он просто злой старик с деньгами. Мы в Миссисипи. Мы призраки. Никто нас не найдет, пока мы сами этого не захотим, – конечно он привирал. Фишер и сам не знал, какая опасность им угрожает и угрожает ли вообще. Постепенно рыдания Трэвиса стали стихать. Он всё еще тяжело дышал, но его тело начало расслабляться. Он замер в руках Салли, осознавая, что прижимается к человеку, которого должен был ненавидеть по мнению отца. К человеку, чье изуродованное шрамами лицо сейчас было единственным реальным и добрым в его мире. Трэвис медленно отстранился, его глаза были красными, а лицо — опухшим. Он посмотрел на Салли — на его шрамы, на стеклянный глаз, на влажные голубые пряди. В этом взгляде не было отвращения. Только бесконечная, черная усталость и странное, почти испуганное доверие. — Ты... ты видел новости? — прошептал Трэвис, вытирая лицо рукавом. — Они... они ищут меня. — Пускай ищут, — Салли сел рядом с ним прямо на пол, привалившись спиной к кровати. — Главное, что мы знаем правду. Нам нужно поспать пару часов. Потом я перекрашу фургон. У Ларри были баллончики с краской. Мы сделаем его неузнаваемым. Трэвис посмотрел на огромную двуспальную кровать. Теперь она не казалась ему такой пугающей. Она была просто местом, где можно было забыться. Блондин сидел на полу, прижавшись спиной к боковине высокой кровати. Его дыхание всё еще было неровным, а пальцы судорожно комкали край футболки. Салли сидел рядом, чувствуя кожей прохладный воздух комнаты — без протеза он ощущал малейшее движение сквозняка. Шум телевизора, где всё еще крутили экстренный выпуск новостей с лицом Трэвиса, превратился в фоновый гул. Трэвис вытер лицо ладонями, шмыгнув носом. Его взгляд упал на тетрадь, которая выглядывала из-под кровати, напоминая о недописанных строках и тайне, которая больше не принадлежала только ему одному. — Ты прочитал ту записку тогда, в школе, да? — Трэвис спросил это так тихо, что Салли пришлось прислушаться. — И сейчас в тетради... ты ведь всё понял. Салли не стал лгать. В этом номере, пропахшем старым табаком и безысходностью, ложь была бесполезна. — Да, Трэвис. Я прочитал. Салли повернулся к нему. В полумраке его изуродованное лицо выглядело мягче, тени скрывали резкость рубцов. Живой глаз смотрел на блондина с пугающей, но спокойной проницательностью. — Значит... ты гей? — Салли задал этот вопрос ровным голосом. Это не было обвинением, скорее попыткой расставить точки над «i» перед тем, как они лягут в одну постель. Трэвис вздрогнул, словно его ударили током. Слово «гей» в его голове всё еще отзывалось голосом отца, гремящим с кафедры о геенне огненной. Он зажмурился, и из уголков глаз снова потекли слезы. — Я не знаю, как это называется, Сал, — выдавил он, закрывая лицо руками. — Я просто знаю, что мой отец убил бы меня за это. Он всегда говорил, что это извращение, что такие люди — мусор. Я пытался это вытравить. Молился до крови на коленях, бил стены, ненавидел тебя, ненавидел Ларри и Тодда... Потому что вы были другими. Свободными. А я просто хотел, чтобы это прекратилось. Чтобы я перестал... чувствовать это к парням. Он всхлипнул, его голос сорвался на шепот: — Я чудовище, Салли. Хуже, чем любые твои шрамы. Я бракованный. — Перестань, — резко, но не зло прервал его Салли. Он подался вперед, заставляя Трэвиса поднять взгляд. — Ты не чудовище. Мое лицо — это результат случая, а твои чувства — это часть тебя. И если хочешь знать... я тебя не осуждаю. Совсем. Потому что я сам не из «правильных», – последнее слово он произнес с особым пренебрежением. Кто вообще решил, что это неправильно? Трэвис замер. Его глаза, опухшие от слез, расширились. — В каком смысле? Салли отвел взгляд на свои руки, переплетая пальцы.  — Я бисексуален, Трэвис. Мне нравятся и девчонки, и парни. После того, что случилось с моим лицом, я долго думал, что любовь вообще не для меня. Кто захочет смотреть на это? – он указал пальцами на своё лицо. — Но со временем я понял, что мне плевать на пол человека. Главное — то, что внутри. Как человек заставляет тебя себя чувствовать. Наверное, я просто перестал заботиться о том, что считается «нормой», когда эта самая «норма» отвернулась от меня в тот день в парке. Трэвис смотрел на Салли, не моргая. Это признание было как удар под дых. Салли Фишер — парень, который только что спас его из ада, который сидел здесь без своей маски, показывая ему свои самые глубокие раны — был таким же «грешником» в глазах Кеннета Фелпса. Но Салли не выглядел проклятым. Он выглядел... честным. Трэвис почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он смотрел на мокрые голубые волосы Салли, на его живой, пронзительно-синий глаз, на шрамы, которые теперь казались ему не уродством, а картой выживания. В этот момент Трэвис осознал, что его тянет к Салли не просто как к союзнику. Это чувство было тем самым «безумием», о котором он писал в записке. Он хотел коснуться этих шрамов, хотел зарыться лицом в эти синие волосы и спрятаться от всего мира. Но он тут же одернул себя, сгорая от ужаса перед собственной смелостью. — Значит... ты не считаешь меня мерзким? — прошептал Трэвис. — Я считаю, что ты — самый смелый человек из всех, кого я знаю, — ответил Салли. — Ты сбежал из тюрьмы, в которой тебя держали всю жизнь. Это не мерзость, Трэвис. Это сила. Трэвис долго молчал, переваривая эти слова. Впервые за восемнадцать лет кто-то сказал ему, что он не ошибка природы.  — Нам нужно поспать, — Салли встал и протянул Трэвису руку. — Давай. У нас есть пару часов. Мне нужно будет перекрасить фургон баллончиками Ларри, пока нас не засекли. Трэвис принял руку. Ладонь Салли была прохладной и надежной. Они подошли к широкой кровати. Трэвис лег первым, прижавшись к самому краю у стены, стараясь занимать как можно меньше места. Салли лег на другую сторону, оставив между ними расстояние в добрую ладонь. Салли потянулся и выключил лампу на тумбочке. Комната погрузилась в темноту, которую лишь слегка разбавляло сияние телевизора, всё еще показывающего беззвучные кадры новостей. Белая маска Салли тускло блестела рядом с телефоном. Трэвис лежал на боку, глядя в стену. Его сердце всё еще колотилось, но уже не от паники, а от странного, пугающего тепла, которое разливалось в груди каждый раз, когда он чувствовал движение Салли на матрасе. Он был влюблен. Он понял это окончательно. Но признаться в этом сейчас было равносильно самоубийству. Салли считал его другом, братом по несчастью. И Трэвис не мог разрушить это хрупкое доверие своей «неправильностью». — Сал? — позвал Трэвис в темноту. — М-м? — отозвался Фишер, уже погружаясь в сон под действием лекарства. — Тот парень... из записки. Я... я не скажу, кто это. Пока что. Салли едва заметно улыбнулся в темноте, прикрыв глаза. Он не осознавал, что его собственное сердце замирает, когда Трэвис произносит его имя. Он чувствовал лишь глубокую привязанность и желание защитить этого изломанного парня. Любовь? Салли еще не знал этого слова в отношении Трэвиса. Для него это было просто «мы против всего мира». — Это твое право, Трэвис, — пробормотал Салли. — Спи. Мы в безопасности. В номере один «Grand Oak Inn» воцарилась тишина. Трэвис закрыл глаза, чувствуя мерное дыхание Салли рядом. Это была первая ночь в его жизни, когда он не просил Бога о прощении. Потому что здесь, рядом с Салли Фишером, он впервые почувствовал, что прощать его не за что. До Орегона оставались тысячи миль. Но этой ночью они уже достигли своей первой, самой важной цели — они перестали быть одинокими.