Psalm 51

Ночь обволакивала фургон, превращая лобовое стекло в экран, на котором бесконечной лентой разворачивалась залитая лунным светом трасса. В кабине было уютно: мягко светилась приборная панель, а из старых колонок доносился приглушенный ритм. Салли уверенно держал руль, его пальцы подбивали такт. Он выудил из кармана плеер, подключил его через переходник и хитро посмотрел на Трэвиса. — Ладно, Фелпс, пора расширять твой кругозор. Хватит с тебя церковных гимнов и школьного радио. Послушай это. Из динамиков потекла странная, тягучая мелодия — смесь меланхоличного перебора гитары и шепота, переходящего в мощный драйв. Это был инди-рок, который Салли часто слушал в своей комнате в Нокфелле. Трэвис сначала скептически хмыкнул, но через пару минут поймал себя на том, что его голова качается в такт. — Неплохо, Фишер, — признал он, откидываясь на сиденье. — Немного... депрессивно, но мне нравится этот переход в конце. Салли улыбнулся, и эта улыбка отразилась в его живом глазу. Он на мгновение оторвал руку от руля и накрыл ею ладонь Трэвиса, лежащую на колене. Трэвис не отстранился — напротив, он перевернул руку и переплел свои пальцы с пальцами Сала. Весь этот час был пропитан редким, почти невозможным чувством триумфа. Они ехали, они шутили, они делились музыкой. Казалось, мир наконец-то забыл про них. Но идиллия лопнула в одну секунду. Трэвис, по привычке каждые пару минут проверявший зеркала, вдруг замер. Его пальцы судорожно сжали руку Салли. — Сал... — его голос мгновенно стал сухим и острым, как бритва. — Сбавь музыку. Быстро. Салли щелкнул выключателем, и в кабине воцарилась звенящая тишина. В зеркале заднего вида, далеко позади, из-за поворота вынырнули две белые точки фар. А затем над ними вспыхнул характерный красно-синий проблеск. — Копы, — выдохнул Трэвис. Его лицо вмиг осунулось, став мертвенно-бледным. — Они нас засекли. Вали, Сал! Жми на газ! Сердце Салли ушло в пятки, но он не поддался панике. Он резко переключил передачу, и фургон, взревев старым мотором, рванул вперед. Стрелка спидометра поползла вверх: восемьдесят, девяносто, сто миль в час. Фургон начало потряхивать, вещи в кузове с грохотом посыпались на пол. — Там впереди поворот на грунтовку, через триста метров! — кричал Трэвис, вцепившись в ручку над дверью так, что костяшки побелели. — Гаси фары! Гаси, черт тебя дери! Фургон резко вильнул вправо, подпрыгнув на ухабах старой проселочной дороги, скрытой густыми зарослями кустарника. Салли мгновенно щелкнул тумблером, гася фары. В кабине воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием Трэвиса. Через несколько секунд красно-синие отблески пронеслись мимо их укрытия по основному шоссе, осветив верхушки деревьев, и начали быстро удаляться, пока окончательно не растворились в ночи. Сирена затихла. Но тишина в фургоне не принесла облегчения. — Идиоты... какие же мы идиоты! — Трэвис вдруг с силой ударил кулаком по приборной панели. Пластик жалобно хрустнул. — Мы тут сидели, лыбились, слушали это... это нытье в колонках! Мы забыли, кто мы такие! — Трэвис, тише, всё уже... — начал было Салли, но Фелпс резко развернулся к нему. Его глаза в полумраке безумно блестели, а лицо было искажено гримасой ужаса, который он привычно маскировал под ярость. — Не смей говорить мне «тише»! — прошипел Трэвис. Его трясло так сильно, что зубы стучали. — Это был знак, Сал. Понимаешь? Бог напомнил нам, что нам нельзя быть счастливыми. Как только мы расслабляемся, как только мы начинаем вести себя так, будто мы нормальные... всё летит к чертям! Это из-за этой музыки. Из-за того, что я... я позволил себе забыть, что мы гребаные воры в угнанной тачке! Трэвис задыхался, его паника росла с каждой секундой, подпитываемая годами вбиваемого в голову чувства вины. Он начал метаться в кресле, хватаясь за голову и буквально впиваясь пальцами в собственные волосы. — Мы никуда не доедем. Нас поймают и сгноят в клетке, и это будет справедливо! Мы заслужили это, Салли! Мы заслужили... Салли не стал ждать, пока Трэвис окончательно доведет себя до исступления. Он заглушил мотор, отстегнул ремень и, несмотря на сопротивление, перелез через рычаг переключения передач прямо к Трэвису, втискиваясь в его узкое пассажирское кресло. — Трэвис, посмотри на меня! — Салли перехватил его запястья, с силой отрывая руки Фелпса от его головы. — Посмотри на меня сейчас же! Трэвис попытался вырваться, его грудь ходила ходуном, а из горла вырывались рваные, горькие всхлипы, похожие на рычание. — Оставь меня! Ты не понимаешь... Ты ничего не понимаешь… — Я понимаю, что ты напуган, — Салли не отпускал его рук, сжимая их крепко, заземляя Трэвиса своей физической близостью. — Но копы не приехали из-за музыки. И Бог не посылал их, чтобы наказать нас за то, что нам было хорошо десять минут назад. Это был просто патруль. И знаешь, почему они нас не поймали? Трэвис замер, его расширенные зрачки наконец сфокусировались на единственном голубом глазу Салли, который смотрел на него с бесконечным спокойствием. — Потому что ты их увидел, — тихо и уверенно продолжил Салли. — Ты не «расслабился», Трэв. Ты следил за зеркалами. Ты спас нас. Твоя бдительность сработала именно тогда, когда было нужно. Ты — причина, по которой мы сейчас сидим здесь в тишине, а не в наручниках. Гнев Трэвиса начал медленно опадать, оставляя после себя лишь выжженную пустыню усталости. Он всё еще тяжело дышал, но его мышцы больше не были каменными. — Ты правда так думаешь? — прошептал он, и в его голосе было столько детской, беззащитной надежды, что у Салли сжалось сердце. — Я это знаю, — Салли отпустил его запястья и вместо этого обхватил лицо Трэвиса ладонями. — Нам можно быть счастливыми, Трэвис. Нам можно слушать музыку. Мир не рухнет от того, что мы на час забыли о страхе. Трэвис зажмурился, прижимаясь лбом к плечу Салли. Его снова затрясло, но теперь это была не ярость, а выход скопившегося напряжения. Салли чувствовал, как его рубашка намокает от беззвучных слез Фелпса. Он обнял его, крепко прижимая к себе, укачивая, как ребенка, прямо там, на переднем сиденье старого фургона, спрятанного в арканзасских кустах. — Мы постоим здесь полчаса, — шептал Салли, поглаживая Трэвиса по мягкому затылку. — Успокоимся. Выпьем воды. И поедем дальше. Огни включать не будем, пока не отъедем подальше. Всё хорошо, Трэв. Я рядом. Я никуда не денусь. Трэвис судорожно вцепился в худи Салли, пряча лицо у него на груди. Его мир, который только что едва не разлетелся на куски от привычного чувства вины, снова начал собираться воедино — на этот раз вокруг человека, который не судил его, а просто держал за руки в темноте.  Через десять минут Трэвис наконец поднял голову. Он выглядел ужасно — опухшие глаза, красные пятна на лице, растрепанные волосы — но в его взгляде больше не было того безумия. — Прости, — хрипло выдавил он. — Я... я опять всё испортил своим нытьем. — Ты ничего не испортил, — Салли слабо улыбнулся и легонько щелкнул его по носу. — Ты просто человек, Трэвис Фелпс. А теперь вытри лицо и дай мне бутылку воды. Нам еще Литл-Рок проезжать, штурман. Трэвис шмыгнул носом, выдавил из себя подобие слабой усмешки и потянулся за водой. Радость не вернулась мгновенно, но страх отступил, поджав хвост. *** Салли и Трэвис сидели на самом краю открытого заднего кузова фургона, свесив ноги в темноту. Трэвиса всё еще мелко потряхивало — остатки адреналина выходили из него, оставляя после себя выжженную пустыню и свинцовую тяжесть в костях. — Руки... — глухо выдавил Трэвис, глядя на свои ладони, которые заметно дрожали на коленях. Салли ничего не сказал. Он просто протянул свою руку и накрыл ею кулак Трэвиса. Фелпс вздрогнул так резко, словно его ударило током. Он инстинктивно дернул рукой, но Салли не отпустил. Пальцы Фишера были прохладными, но хватка — удивительно надежной. Он медленно разжал пальцы Фелпса, переплетая их со своими. Трэвис замер. Его плечи стали каменными, а лицо, даже в скудном лунном свете, заметно залило краской. Он чувствовал каждое прикосновение — каждую мозоль на пальцах Салли, тепло его ладони. Для Трэвиса, выросшего в атмосфере, где прикосновение означало либо наказание, либо холодное рукопожатие, эта простая нежность была почти болезненной. — Хватит... — пробормотал он, хотя сам не сделал ни единого движения, чтобы освободиться. — Ты... ты чего творишь? — Пытаюсь сделать так, чтобы ты не развалился на части, — тихо ответил Салли. Трэвис другой рукой, всё еще немного неуверенно, выудил из кармана смятую пачку. Он достал одну сигарету, но когда попытался чиркнуть зажигалкой, большой палец соскальзывал. Салли мягко перехватил зажигалку. Его лицо без протеза в слабом свете искры казалось высеченным из бледного камня. Он поднес огонек к губам Трэвиса. Тот затянулся, стараясь не смотреть Салли в глаза. Горький дым обжег горло, принося тупую, суррогатную форму покоя. — Сал, — Трэвис выдохнул серую струю дыма в ночное небо. Он всё еще чувствовал пальцы Салли на своей руке, и это мешало ему сосредоточиться. — Что мы будем делать, когда доберемся до этого чертового Орегона?  Он повернул голову, и Салли придвинулся чуть ближе. Трэвис тут же напрягся, ощущая тепло чужого бедра через ткань джинсов. Это физическое присутствие Салли ощущалось им как нечто запредельное, пугающее своей правильностью. — Ну, приедем мы. Полторы тысячи в кармане — это же на пару месяцев, если повезет, — продолжал Трэвис, стараясь говорить грубо, чтобы скрыть смущение. — Кем мы там станем? Я... я умею только быть сыном проповедника. А ты? Салли забрал сигарету у Трэвиса, коснувшись его пальцев своими губами — случайно или специально, Трэвис не понял, но его сердце тут же сделало кульбит, ударившись о ребра. Салли затянулся и медленно выпустил дым. — Мы будем никем, Трэв, — прошептал Салли. — В этом и есть весь смысл. Я найду работу на складе. А ты... ты сильный. Найдешь место в гараже. По вечерам мы будем возвращаться домой. Будем покупать самую дешевую пиццу и смотреть телик со сломанной антенной.  Салли на мгновение положил свободную руку на затылок Трэвиса, едва касаясь кончиками пальцев его кожи за ухом. Трэвис судорожно втянул воздух, по его спине пробежала крупная дрожь. Это прикосновение отозвалось в нем тяжелой, тягучей волной. Он зажмурился, чувствуя, как лицо пылает от стыда и желания одновременно. — Перестань... — выдохнул он, хотя его голова невольно склонилась в сторону руки Салли. — Ты несешь какую-то чушь. Про пиццу... про телик... Мы же... мы же в розыске. — В Орегоне мы будем просто двумя парнями в дешевой квартире, — Салли провел большим пальцем по его скуле, и Трэвис дернулся, открывая глаза. В его взгляде была смесь ужаса и обожания. — Ты сможешь просто дышать, Трэвис. Рядом со мной. Трэвис издал рваный звук, уткнувшись лбом в плечо Салли, чтобы скрыть свое пылающее лицо. Он чувствовал себя бесконечно уязвимым. Его руки инстинктивно обхватили Салли за талию, но он тут же ослабил хватку, боясь проявить слишком много инициативы. — Я хочу этого, — пробормотал он в его шею. — Но сейчас я не хочу оставаться здесь. В машине. Мне кажется, если я закрою глаза в этом фургоне, я увижу те мигалки. — Я тоже не хочу, — Салли мягко отстранился, и Трэвис почувствовал укол потери от исчезновения этого контакта. — Давай найдем мотель. Они ехали аккуратно, Фелпс с опаской чаще стал поглядывать в зеркала, пытаясь найти там угрозу. Когда они добрались до мотеля, Трэвис чувствовал себя совершенно вымотанным. Неоновое сияние вывески окрашивало асфальт в ядовито-розовый цвет. Они ехали до него всего полчаса, но усталость свалилась на них огромной лавиной.  — Сиди, я сам, — шепнул Салли, натягивая капюшон. Через пять минут Салли вернулся, сжимая в руке ключ с биркой «12». Он подошел к пассажирской двери, открыл её и протянул руку Трэвису. Когда Фелпс вложил свою ладонь в его, Салли не просто помог ему выйти — он на мгновение притянул его к себе, так что Трэвис врезался грудью в его плечо. — Номер в самом конце, — тихо сказал Салли. Трэвис шел за ним, опустив голову, чувствуя себя так, будто он совершает что-то запретное. Когда они зашли внутрь и дверь закрылась на замок, Трэвис прислонился к ней спиной, тяжело дыша. В комнате пахло старым ковролином и дешевым мылом. Салли подошел к нему вплотную. В тесном пространстве прихожей Трэвис чувствовал себя загнанным в угол. Салли осторожно положил ладони на его плечи, и Трэвис снова вздрогнул, его дыхание сбилось. — Трэвис, — позвал Салли. Фелпс поднял взгляд. Салли стоял очень близко. Трэвис чувствовал, как от прикосновения к его плечам по телу разливается тяжелое, свинцовое оцепенение. Он хотел оттолкнуть его и одновременно — упасть на колени. — Я... я пойду в душ первым, — быстро проговорил Трэвис, голос его сорвался. — Мне надо... смыть это всё.  Он буквально вывернулся из-под рук Салли, едва не задев косяк двери, и скрылся в ванной, чувствуя, как бешено колотится сердце. Даже там, за закрытой дверью, он всё еще ощущал тепло пальцев Салли на своих плечах — этот след горел на его коже ярче любого клейма.  *** Горячая вода с шумом билась о кафель, заполняя крошечную душевую кабину густым, влажным паром. Трэвис стоял, упершись лбом в холодную плитку, и позволял струям стекать по своей спине. Мыло пахло дешевым химическим лимоном, но ему было плевать. Он тер свою кожу с каким-то остервенением, словно пытался смыть не дорожную пыль, а то странное, жгучее ощущение, которое преследовало его с тех пор, как они с Фишером стали слишком близки. В голове был хаос. Каждое прикосновение Фишера всплывало в памяти яркой вспышкой: как он сжимал его дрожащую руку у фургона, как его прохладные пальцы скользили по затылку, как он прижимался лбом к его лбу. Трэвис зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Всю жизнь его учили, что такие чувства — это скверна, путь в бездну. Отец говорил, что плоть слаба и греховна. Но почему тогда эта «скверна» ощущалась единственным спасением от того безумия, что творилось снаружи? Трэвис коснулся своего плеча там, где его держал Салли. Кожа под пальцами казалась опаленной. Он ненавидел себя за то, что вздрогнул, когда Сал подошел к нему в прихожей. Ненавидел за то, что его тело предательски откликалось на каждую крупицу нежности, которую ему дарили. Это пугало его больше, чем полицейские сирены. «Я не должен этого хотеть, — пульсировало в висках. — Я не имею права...» Он выключил воду и несколько минут просто стоял в тишине, слушая, как капли срываются с крана. Натянув чистые боксеры и огромную футболку, он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и вышел в комнату. Салли сидел на краю широкой, застеленной полиэстеровым покрывалом кровати. Протез лежал на тумбочке рядом с ключами от фургона. В тусклом свете единственной настольной лампы Салли выглядел почти призрачно. Его голубые волосы были влажными — видимо, он успел умыться в раковине, пока Трэвис был в душе. Трэвис остановился у двери ванной, не решаясь подойти ближе. Он чувствовал себя голым, несмотря на одежду. — Там... там есть полотенце, — хрипло выдавил он, избегая взгляда Салли. — И мыло. Салли медленно поднялся. Он не сводил с Трэвиса своего единственного глаза. В комнате было тихо, слышно было только жужжание старого холодильника в углу. Фишер сократил расстояние между ними в три шага. Трэвис инстинктивно вжался спиной в дверной косяк, его дыхание тут же стало коротким и рваным. Салли остановился вплотную. Он поднял руку и очень медленно, давая Трэвису время отстраниться, коснулся его влажной щеки.  Трэвис вздрогнул всем телом. Его глаза расширились, а по спине пробежала волна колючего жара. Он чувствовал, как его лицо снова заливает густой, мучительный румянец. Салли не убрал руку; его пальцы осторожно скользнули вниз, очерчивая линию челюсти Трэвиса, и остановились на его шее, прямо над пульсирующей жилкой. — Ты весь дрожишь, Трэв, — тихо, почти шепотом произнес Салли. Трэвис судорожно втянул воздух. Прикосновение обжигало. Он хотел оттолкнуть его, закричать, что это неправильно, но вместо этого он лишь сильнее прижался затылком к дереву двери. Его ладонь поднялась, на мгновение зависла в воздухе и слабо, неуверенно легла на запястье Салли, словно пытаясь то ли убрать его руку, то ли удержать её. Салли чуть наклонил голову, внимательно изучая испуганное лицо Фелпса. — Трэвис... — Салли придвинулся еще ближе, так что их грудные клетки почти соприкоснулись. Его голос был полон странной, печальной нежности. — Скажи мне... ты что, боишься меня? Трэвис сглотнул, чувствуя, как его сердце колотится прямо в ладонь Салли, лежащую на его шее. Он хотел сказать «нет». Хотел сказать, что он не боится какого-то парня с голубыми волосами. Но правда была куда сложнее. — Я... — голос Трэвиса сорвался. Он отвел взгляд в сторону, закусив губу до боли. — Я не знаю, Сал. Я не знаю, чего я боюсь больше. Тебя... или того, что я чувствую, когда ты так делаешь. Он зажмурился, не в силах выносить этот пронзительный взгляд. — Пожалуйста... — прошептал он, и в этом слове было всё: и мольба остановиться, и отчаянная просьба не отпускать его никогда. Салли не отстранился. Напротив, он накрыл руку Трэвиса, которая всё еще лежала на его запястье, своей второй ладонью, заключая его в кокон из своего тепла. — Я не причиню тебе боли, Трэвис, — мягко произнес Салли, почти касаясь своими губами его уха. — Никогда. Тебе не нужно защищаться от меня. Здесь нет твоего отца. Здесь нет церкви. Здесь только мы. И этот мотель за тридцать долларов. Трэвис медленно открыл глаза. Страх никуда не ушел, но сквозь него начало пробиваться что-то другое — тяжелое, сладкое и пугающе сильное. Он посмотрел на Салли, и в этом взгляде Сал увидел всё то, что Трэвис годами прятал за кулаками и злобой: бесконечное одиночество и жажду быть принятым. Трэвис не ответил словами. Он просто перестал сопротивляться, позволяя своей голове тяжело опуститься на плечо Салли. Дрожь утихала, сменяясь странным, незнакомым теплом, которое поднималось откуда-то изнутри. Он всё еще сжимал футболку Салли, словно боялся, что если отпустит, то снова окажется один в том темном лесу под мигалками. Салли медленно отстранился, но не убрал рук с плеч Трэвиса. Его лицо без протеза, освещенное лишь тусклым светом настольной лампы, казалось совсем юным и каким-то... лукавым. — Знаешь, Фелпс, — тихо проговорил Салли, и в его голосе прорезалась та самая смешинка, которая всегда сбивала Трэвиса с толку. — Для парня, который строит из себя грозного вышибалу, ты слишком сильно реагируешь на обычные объятия. Трэвис шмыгнул носом и поспешно отвел взгляд, чувствуя, как уши предательски горят. — Заткнись, Фишер. Я просто... я не привык. Я же говорил. — Не привык, значит? — Салли прищурился. — А к этому ты привык? Он внезапно и очень быстро ткнул пальцами Трэвиса прямо в ребра, в то самое чувствительное место под мышкой. Трэвис дернулся так, будто его ударило током, и издал короткий, хриплый звук, похожий на подавленный смешок. — Эй! — воскликнул он, пытаясь перехватить руки Салли. — Ты чего творишь? Перестань! Но Салли, почуяв его слабое место, только вошел во вкус. Он начал быстро и методично прохаживаться пальцами по бокам Трэвиса, игнорируя его слабые попытки защититься. — Так ты у нас еще и щекотки боишься? — рассмеялся Салли. — Кто бы мог подумать! Великий и ужасный Трэвис Фелпс боится обычных пальцев! — Сал! Пере... ха-ха... прекрати! — Трэвис уже не просто дергался, он буквально извивался, пытаясь увернуться от «атаки». Его лицо, еще минуту назад бледное от тревоги, теперь пылало густым румянцем. Он пытался сохранить серьезность, но смех, настоящий, искренний смех, рвался наружу против его воли. — Я те... я тебе сейчас... Он попытался схватить Салли за запястья, но Фишер был слишком юрким. Они начали неуклюже бороться прямо посреди тесного номера. Трэвис пятился, размахивая руками, пока его колени не уперлись в край кровати. Он потерял равновесие и с глухим звуком повалился назад, на старое полиэстеровое покрывало. Салли, не теряя ни секунды, прыгнул следом. Прежде чем Трэвис успел сообразить, что происходит, Салли ловко уселся прямо сверху, прижимая его бедра к матрасу. Смех Трэвиса резко оборвался. Он замер, глядя на Салли снизу вверх. Дыхание обоих было сбитым, тяжелым. В комнате стало очень тихо, слышно было только, как скрипят старые пружины кровати под их весом. Салли сидел у него на бедрах, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от плеч Трэвиса. Его голубые волосы упали вперед, обрамляя лицо, полное шрамов, которое сейчас находилось всего в нескольких дюймах от лица Фелпса. Трэвис чувствовал, как его сердце колотится о ребра с такой силой, что, казалось, его слышно на весь мотель. Близость Салли, тяжесть его тела, то, как его колени плотно сжимали его бока — всё это вызывало у Трэвиса целую бурю чувств: от привычного, вбитого годами смущения до обжигающего, невыносимого желания. Смех окончательно затих, оставив после себя лишь гулкое сердцебиение. Салли медленно опустил руки, перестав щекотать его, но не слез. Вместо этого он уперся ладонями в грудь Трэвиса. Его пальцы, длинные и тонкие, начали медленно, почти гипнотически проглаживать ткань футболки, едва задевая кожу под ней. Каждый такой мазок отзывался в теле Трэвиса электрическим разрядом. Трэвис сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он видел, как пульсирует жилка на шее Салли, видел каждую чешуйку шрама на его лице, освещенную желтоватым светом настольной лампы. Его собственные руки, дрожащие и потные, всё еще лежали по бокам, но пальцы уже впивались в простыни, комкая их. — Сал... — выдавил Трэвис. Его голос был севшим, почти неузнаваемым. Салли наклонился ниже. Его влажные голубые волосы коснулись щек Трэвиса, щекоча их и принося с собой запах речной воды и мотельного мыла. Салли провел ладонью выше, к шее Трэвиса, и его большой палец осторожно лег на ямку под кадыком. Он чувствовал, как бешено бьется пульс Фелпса. Трэвис не выдержал. Он резко, почти судорожно поднял руки и обхватил Салли за талию. Его ладони легли на ребра Фишера, и он почувствовал, какой Салли на самом деле хрупкий — он мог прощупать каждую косточку. Это открытие заставило его сердце сжаться от какой-то болезненной нежности. Он притянул Салли чуть ближе к себе, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. — Почему? — вдруг спросил Трэвис. Его взгляд метался по лицу Салли, полное смятения и какой-то детской обиды. — Что «почему», Трэв? — шепотом отозвался Салли, не прекращая поглаживать его шею. Его пальцы теперь зарылись в короткие волосы на затылке Трэвиса, слегка оттягивая их, заставляя Фелпса выгнуть шею. — Почему ты такой... такой тактильный? — Трэвис запнулся на этом слове, оно казалось ему чужим. — Почему ты постоянно лезешь ко мне? Гладишь, обнимаешь, щекочешь... даже сейчас. Почему тебе так важно постоянно меня касаться? Трэвис ждал, что Салли отшутится, но тот замер. Его единственный глаз потемнел, став глубоким и серьезным. Он не убрал рук. Напротив, он медленно скользнул ладонью вниз, к лицу Трэвиса, и закрыл его глаза своей теплой кожей. — Потому что я слишком долго был заперт внутри себя, — тихо произнес Салли, и в его голосе послышалась застарелая боль. — За этой маской... за этими ремешками. Люди в Нокфелле смотрели на меня и видели пластик. Или монстра. Они не хотели касаться меня, Трэв. Даже отец... он любил меня, но он всегда немного боялся сделать больно или увидеть то, что под маской. Фишер посмотрел ему прямо в глаза так, словно заглядывал в душу. — А ты... ты не боишься. Ты злишься, ты смущаешься, ты краснеешь так, что мне кажется, ты сейчас загоришься. Но ты чувствуешь меня. Когда я касаюсь тебя, я понимаю, что я здесь. Что я настоящий. Что я не просто кусок изуродованного мяса, а человек, который может вызывать у кого-то... — он помедлил, — такие сильные чувства. Мне нужно чувствовать тебя, чтобы верить, что мы оба живы. Что мы не призраки в этом фургоне. Трэвис слушал его, затаив дыхание. Каждое слово Салли пробивало брешь в его броне. Он почувствовал, как к горлу подступает комок. Всю жизнь его учили, что тело — это лишь сосуд для греха, что касаться другого — это слабость. Но сейчас, под тяжестью Салли, слушая его тихий голос, он понимал, что всё это было ложью. — Ты не монстр, — хрипло сказал Трэвис. Он медленно поднял руку и, переборов секундную робость, коснулся самого крупного шрама на щеке Салли. Его пальцы дрожали, но он не отстранился. Он проследил линию шрама до самого уха Салли, чувствуя под подушечками пальцев неровную, измененную ткань. — И ты не пластик, — добавил он тише. — Ты... ты Салли. И сейчас ты пахнешь бензином и дурацким печеньем. Салли слабо улыбнулся и накрыл руку Трэвиса на своем лице своей ладонью, прижимая её сильнее к своей щеке. Трэвис почувствовал, как Салли закрыл глаз, отдаваясь этому прикосновению.  В этот момент Трэвис Фелпс, сын проповедника и вечный изгой, впервые в жизни понял, что нежность — это не слабость. Это высшая форма смелости. И он, собрав все свои силы, подался вперед, сам сокращая последнее расстояние, и коснулся своими губами лба Салли, пряча в этом поцелуе всё то, что он еще не решался произнести вслух.  Салли выдохнул, расслабляясь всем телом и укладываясь грудью на грудь Трэвиса, пряча лицо в его шее. Они лежали так в полумраке мотеля, переплетясь руками и ногами, два сломанных человека, которые наконец-то нашли способ собрать друг друга по кусочкам — просто через тепло кожи и биение двух испуганных, но живых сердец. Но Фишеру было мало. Он по-настоящему любил Трэвиса. Теперь он понимал это. А любимого человека хотелось обнимать, целовать и буквально чувствовать всем телом. Этот поцелуй был осторожным, почти пробующим на вкус, но в этой медлительности крылась такая концентрация чувств, что у Трэвиса закружилась голова. Фелпс чувствовал, как пальцы Салли нежно очерчивают его челюсть, а другая ладонь всё еще покоится на его груди, прямо над колотящимся сердцем. Трэвис зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он пытался отвечать, но его движения были неуклюжими, рваными от переполнявшего его напряжения.  Когда Салли чуть прикусил его нижнюю губу и углубил поцелуй, из горла Трэвиса вырвался тот самый звук — низкий, надтреснутый стон, который он не смог сдержать. Это был звук полной капитуляции, такой же, какой он издавал в фургоне, когда Салли целовал его шею, заставляя забыть обо всем на свете. Салли на секунду отстранился, совсем немного, так что их губы всё еще почти соприкасались. Он не скрывал легкой, торжествующей усмешки, которая тронула уголки его рта. — Опять этот звук, Фелпс, — прошептал Салли, и в его глазах промелькнули озорные искры. — Кажется, я начинаю привыкать к этой твоей стороне. Трэвис судорожно выдохнул, его лицо полыхало так сильно, что, казалось, в комнате стало жарче. Он отвел взгляд в сторону, тяжело дыша, но руки на талии Салли не разжал. Напротив, он подтянул его чуть ближе к себе, словно ища опоры. — Замолчи... — хрипло выдавил Трэвис. Он замолчал на мгновение, борясь с желанием просто спрятаться под одеяло, но потом, сделав над собой невероятное усилие, снова посмотрел на Салли. — Просто... это странно. Всё это. — Что именно? — Салли коснулся кончиками пальцев его виска, убирая прилипшую светлую прядь. — Ощущения, — Трэвис запнулся, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил. — Каждый раз, когда ты меня трогаешь... неважно где, хоть за руку, хоть вот так... это как будто по коже пропускают ток. Но не больно, а... — он снова сглотнул, его кадык судорожно дернулся. — Как будто я до этого был сделан из камня, а теперь по мне наконец-то течет кровь. Это пугает меня до чертиков, Сал. Мне кажется, я просто рассыплюсь, если ты нажмешь чуть сильнее. Салли перестал улыбаться. Его взгляд стал бесконечно мягким. Он накрыл ладонь Трэвиса, лежащую у него на боку, своей рукой. — Ты не рассыпешься, — уверенно сказал Фишер. — Ты только начинаешь собираться.  Он снова приник к его губам, но на этот раз поцелуй был коротким и успокаивающим, словно точка в конце важного предложения. Салли медленно слез с Трэвиса, устраиваясь рядом на узкой кровати. Усталость, которую они оба до этого игнорировали, навалилась внезапно, тяжелым ватным одеялом. — Давай спать, — пробормотал Салли, выключая лампу. Комната погрузилась в густой сумрак, прорезаемый лишь тонкой полоской света из-под двери. Трэвис повернулся на бок, спиной к Салли, всё еще чувствуя, как горят его губы и щеки. Но через мгновение он почувствовал, как Салли придвинулся вплотную. Фишер обнял его со спины, закинув руку на талию и переплетя их ноги. Трэвис замер, его тело привычно напряглось, но Салли уткнулся носом в его затылок и тихо выдохнул: — Спи, Трэв. Я здесь. Фелпс почувствовал, как напряжение медленно, капля за каплей, покидает его мышцы. Он накрыл руку Салли своей, прижимая её плотнее к животу, и впервые за долгое время его сон не был похож на бегство. Это был просто сон — спокойный и темный.