Psalm 51

Рассвет над границей Арканзаса выдался тяжелым, выкрашенным в цвета мокрого асфальта и старой платины. Туман, густой и липкий, выползал из лесных низин, словно живое существо, обволакивая «баклажановый» фургон. Трэвис, чьи веки казались налитыми свинцом, свернул с основной трассы на едва заметную проселочную дорогу, которая вела к петляющей среди холмов реке. Когда мотор наконец заглох, тишина обрушилась на них, как лавина. Она была физически ощутимой, давящей на уши после многочасового гула двигателя. Трэвис сидел, не выпуская руль из рук, глядя перед собой остекленевшим взглядом. — Нам нужно... умыться, — хрипло произнес Салли, нарушая безмолвие. — Я чувствую себя так, будто на мне слой дорожной пыли в палец толщиной.  Фелпс лишь коротко, отрывисто кивнул. Он был слишком измотан ночным бдением и панической атакой Салла, чтобы спорить. Они вышли из машины, и сырой утренний воздух тут же пробрался под одежду. Река была быстрой, темной и пугающе холодной на вид, но шум воды обещал долгожданное очищение. Они отошли друг от друга на несколько метров. Трэвис опустился на колени у кромки воды, плеская ледяную струю в лицо. Холод обжигал, вырывая его из вязкого полусна. Он тер глаза, пытаясь смыть усталость, когда краем глаза заметил движение. Салли стоял у берега, уже сняв свой лонгслив и рубашку Фелпса. Он не надевал протез — здесь, в лесной глуши, скрываться было не от кого. Его изуродованное лицо в бледном свете утра казалось Трэвису привычным, почти родным, но когда взгляд Фелпса скользнул ниже, по плечам и предплечьям Фишера, его сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь глухой болью в висках. На светлой, почти белоснежной и очень тонкой коже Салли, помимо старых шрамов от трагедии, отчетливо виднелись другие следы. Тонкие, идеально ровные, параллельные друг другу белесые линии. Старые шрамы. Они покрывали внутреннюю сторону предплечий, уходя под сгиб локтя. Эти шрамы не были случайностью. Они были выбором. Трэвис замер. Вся его усталость мгновенно испарилась, сменившись чем-то темным и удушающим. Это не была жалость. Это была ярость. Тихая, клокочущая, ядовитая ярость человека, который до смерти напуган. Он медленно поднялся с колен, вытирая мокрые руки о джинсы. Его челюсть была сомкнута так сильно, что зубы скрипнули. Он подошел к Салли почти вплотную, глядя на его руки так, словно хотел прожечь в них дыры. — Это что такое, Фишер? — голос Трэвиса упал до едва слышного, вибрирующего шепота. В нем было больше угрозы, чем в любом крике. Салли вздрогнул, инстинктивно пытаясь прикрыть руки, но было поздно. Он поднял на Трэвиса свой взгляд, в котором застыла бесконечная, смертельная усталость. — Это старое, Трэв. Очень старое. Оно в прошлом. — В прошлом? — Трэвис перехватил его запястье, сжимая, возможно, чуть сильнее, чем следовало. Его пальцы дрожали от напряжения. — Ты сам это сделал. Ты, черт возьми, резал себя, Салли. Пока я... пока я сходил с ума по тебе, пока я ненавидел себя за мысли о тебе, ты сидел и... и делал это? Салли молчал. Он видел, как лицо Трэвиса белеет, как в его глазах разгорается опасный, болезненный огонь. Это был огонь человека, который чувствует себя преданным. — Я думал, ты сильнее, — прошипел Трэвис, и это было похоже на удар хлыстом. — Я думал, что из нас двоих хотя бы ты не пытаешься себя уничтожить. А ты... ты такой же слабый, как и я. Ты просто скрывал это лучше. Какого черта, Сал? Зачем?! — Трэвис, отпусти, тебе больно на это смотреть, я знаю... — Ты ничего не знаешь! — Фелпс резко отпустил его руку, словно обжегся. Его трясло от тихой, неуправляемой злости. Его пугала мысль, что человек, за которого он готов был отдать жизнь, когда-то сам хотел эту жизнь у себя забрать. — Я не хочу этого видеть. Не хочу слышать твои оправдания. Это... это отвратительно. То, что ты так поступал с собой. Салли стоял неподвижно, его плечи поникли. Он выглядел измотанным, опустошенным до самого дна. — Прости, что разочаровал тебя, Трэвис. Но это часть меня. Такая же, как лицо. Трэвис ничего не ответил. Он развернулся и стремительным шагом направился к фургону. Каждое его движение было резким, пропитанным этой ледяной яростью. Он буквально запрыгнул в кузов, забился в самый дальний угол матраса и накрылся одеялом с головой, отгораживаясь от всего мира и от Салли в частности. — Я ложусь спать, — донеслось из-под одеяла приглушенно и жестко. — Не подходи ко мне. Мы не будем это обсуждать. Никогда. Салли еще долго стоял у реки, слушая, как шумит вода. Он быстро ополоснулся — холод уже не казался ему таким уж сильным по сравнению с тем холодом, который исходил сейчас от Фелпса. Надев лонгслив и рубашку, он медленно вернулся в фургон. Внутри пахло вчерашним кофе и напряжением. Салли тихо закрыл за собой дверь. Он видел очертания тела Трэвиса под одеялом. Тот не спал — его спина была напряжена как струна, а дыхание было рваным. Фишер подошел к матрасу. Он знал, что Трэвис злится из-за страха. Злится, потому что не знает, как справиться с этой информацией. Салли медленно опустился на колени рядом с ним, а затем, игнорируя предупреждение, осторожно лег сзади, прижимаясь всем телом к спине Трэвиса. — Уйди, — прошипел Фелпс, дернувшись под одеялом. — Я сказал — не подходи. Салли не отстранился. Он обхватил Трэвиса руками, сцепляя пальцы в замок у него на груди, и уткнулся лбом в его лопатки. Он чувствовал, как Трэвиса колотит — то ли от холода после реки, то ли от невыплаканной ярости. — Прости, — прошептал Салли в спину Фелпса. — Прости, что тебе пришлось это увидеть. Но я здесь. Я живой. И я больше не делаю этого. Пожалуйста, Трэв... не закрывайся от меня. Только не сейчас. Трэвис замер. Он всё еще был в ярости, он всё еще хотел оттолкнуть Салли за ту боль, которую эти шрамы причинили ему одним своим видом. Но тепло Фишера, его смиренная благодарность за то, что Трэвис рядом, и его тихий голос начали медленно подтачивать стену отчуждения. Фелпс не обернулся и не расцепил его рук. Он просто перестал вырываться, оставаясь лежать неподвижной, напряженной скалой, которую обнимал Салли. В этой тяжелой, болезненной тишине фургона они оба понимали: это утро оставило на них новые шрамы, невидимые глазу, но такие же глубокие, как те, что на предплечьях Фишера. Тишина в фургоне была не мирной, а тяжелой, словно застоявшаяся вода в глубоком колодце. Фелпс лежал, вытянувшись в струну, его лопатки были острыми и твердыми, как гранит. Он не шевелился, но Салли знал, что тот не спит — его дыхание было слишком осознанным, слишком рваным для сна. — Трэв... — негромко позвал Салли. Его голос, лишенный протеза, звучал глухо и надтреснуто. — Не молчи так. Это хуже, чем если бы ты кричал. Трэвис дернул плечом, пытаясь сбросить руку Салли, но Фишер лишь крепче сцепил пальцы у него на груди. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Фелпса. — А что ты хочешь услышать? — голос Трэвиса был ледяным, пропитанным той самой тихой яростью, которая страшнее любого скандала. — Хочешь, чтобы я сказал: «Всё в порядке, Сал, подумаешь, пара десятков полос на руках»? Или, может, мне нужно восхититься тем, как технично ты это делал? — Я не жду одобрения, — Салли прижался щекой к его лопатке, закрывая глаз. — Я просто хочу, чтобы ты понял. Это было давно. Это был мой способ... справляться. Когда мир вокруг становился слишком громким, а боль внутри — слишком невнятной. Трэвис резко развернулся в кольце его рук, оказываясь лицом к лицу с Салли. В полумраке кузова его глаза казались черными провалами, полными боли. Он смотрел на Фишера в упор, и его челюсти были сжаты до белизны. — Справляться? — прошипел Трэвис. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты добровольно причинял себе боль, Салли. Ты, который всегда был для меня... — он запнулся, сглатывая тяжелый ком. — Ты был единственным, кто казался мне целым. Несмотря на всё, что с тобой случилось. Я смотрел на тебя и думал: «Если он справляется, если он не сломался после того, что с ним произошло, значит, и я смогу». А теперь я вижу это. И я чувствую себя так, будто меня обманули. Будто ты всё это время врал мне, что ты в порядке. — Я никогда не говорил, что я в порядке, Трэвис, — Салли смотрел на него спокойно, хотя внутри у него всё дрожало от усталости. — Я просто выжил. Как умел. Эти шрамы — это карта того, как я дошел до сегодняшнего дня. Они некрасивые, они пугают тебя, я понимаю. Но они — часть меня. Такая же, как эти шрамы на лице. Ты не можешь любить одну мою часть и ненавидеть другую. Трэвис отвел взгляд, его дыхание стало тяжелым. Он чувствовал себя загнанным в угол. Его ярость была лишь щитом, за которым скрывался первобытный страх. — Я просто... я не могу это развидеть, — признался Трэвис уже тише, и его голос дрогнул. — Когда я увидел их, мне показалось, что я снова в той церкви, где отец говорит о саморазрушении как о высшем грехе. Но дело не в грехе, Сал. Дело во мне. Я испугался. Испугался, что если тебе снова станет плохо... ты сделаешь это опять. И я не смогу тебя остановить. Я не смогу быть рядом 24 часа в сутки, чтобы вырывать лезвие из твоих рук. Салли мягко коснулся ладонью щеки Трэвиса. Кожа Фелпса была горячей. — Трэв, посмотри на меня. Трэвис нехотя поднял глаза. — Я больше этого не делаю, — твердо сказал Салли. — Мне больше не нужно это. У меня есть ты. У нас есть этот фургон и дорога. Мне не нужно резать кожу, чтобы почувствовать себя живым, потому что ты делаешь это за меня. Ты заставляешь меня дышать, помнишь? Как сегодня ночью. Трэвис зажмурился, и одна одинокая слезинка, которую он так старался скрыть, всё же скатилась по его щеке, исчезая в воротнике рубашки. Он сокрушенно выдохнул, утыкаясь лбом в плечо Салли. Его тихая ярость наконец-то дала трещину, пропуская наружу изнеможение. — Ты придурок, Фишер, — прошептал он, и в его голосе больше не было льда. — Полный, законченный придурок. Зачем ты мне всё это рассказываешь? Было бы проще, если бы я просто злился. — Проще — не значит лучше, — Салли снова обнял его, зарываясь носом в светлые волосы Трэвиса. — Мы договорились быть честными. Это и есть честность. Она горькая и пахнет старой кровью, но она наша. Трэвис пошевелился, удобнее устраиваясь в объятиях Салли. Его тело постепенно начало расслабляться , тяжесть бессонной ночи навалилась на него со всей силой. — Пообещай мне, — пробормотал он уже сквозь сон, его голос становился всё более невнятным. — Пообещай, что если тебе захочется... если станет совсем паршиво... ты придешь ко мне. Не к лезвию. Ко мне. — Обещаю, Трэв. Клянусь тебе, — Салли прижался губами к его макушке. Трэвис что-то неразборчиво буркнул, его рука собственнически легла на талию Салли, притягивая того еще ближе. Через пару минут его дыхание выровнялось, становясь глубоким и мерным. Он наконец-то уснул, измотанный физически и эмоционально. Салли лежал в полумраке, слушая шум реки снаружи и сопение Трэвиса рядом. Он чувствовал себя бесконечно усталым, опустошенным, но в то же время — свободным. Тайное стало явным, и, несмотря на вспышку боли, они не разлетелись в разные стороны. Трэвис принял его шрамы, пусть и через гнев.  Салли закрыл глаз, вдыхая запах Трэвиса — смесь мыла, бензина и того самого тепла, которое теперь было его единственным домом. Салли Фишер за долгие годы наконец почувствовал себя в безопасности. Не потому, что его не найдут, а потому, что его наконец-то увидели целиком. И не отвернулись. *** Мерное, глубокое дыхание Трэвиса наполняло тесное пространство фургона. Он спал так крепко, как спят только люди, достигшие предела своего истощения — и физического, и душевного. Его рука всё еще по-хозяйски покоилась на талии Салли, а голова уютно устроилась в изгибе плеча Фишера. Для Трэвиса этот сон был единственным местом, где его не гнали кошмары и не судили прихожане; его лицо наконец разгладилось, лишившись привычной хмурой складки между бровями. Салли лежал неподвижно, стараясь не спугнуть это редкое мгновение покоя. Он выспался за ночь, пока Трэвис вел их сквозь тьму, и теперь чувствовал в себе странный прилив сил — тихий и светлый. Солнце, до этого скрытое туманом, наконец пробилось сквозь ветви деревьев, и его золотистые лучи рассыпались по полу фургона мелкими, танцующими искрами. Осторожно, сантиметр за сантиметром, Салли высвободился из объятий Фелпса. Трэвис что-то неразборчиво пробормотал во сне и перевернулся на бок, обнимая подушку, но не проснулся.  В животе у Салли заурчало — аромат консервов, которые Трэвис приготовил вечером, всё еще витал в воздухе. Он тихо пробрался к переднему сиденью и нашел там пачку печенья и недопитую бутылку воды. Сидя в кабине, он смотрел на сверкающую реку и чувствовал, как тяжесть последних дней медленно отпускает его. Фишер осторожно потянулся к рюкзаку Трэвиса, стоявшему у перегородки кабины. Он старался не шуметь, боясь потревожить этот хрупкий сон. Его пальцы нащупали знакомый переплет — старую школьную тетрадь по теологии. Уголки обложки обтрепались, на ней виднелись глубокие царапины. Эта тетрадь была их первым общим секретом, их личным полем боя, которое со временем превратилось в убежище. Салли открыл её в самом конце, там, где оставались чистые листы. На полях всё еще виднелись сухие пометки Трэвиса о «первородном грехе» и «путях искупления», сделанные аккуратным, но нервным почерком. Салли достал огрызок карандаша и, прижав тетрадь к колену, начал писать. «7:45 утра. Где-то Арканзасе. Река пахнет мокрым камнем и свободой. Трэвис спит так крепко, что, кажется, его не разбудит даже ядерный взрыв. Я смотрю на него и думаю: как мы вообще здесь оказались? Сын проповедника и парень в маске, в фургоне, полном краденых консервов и чужих тайн». Салли сделал паузу, прислушиваясь к щебету птиц снаружи. В груди ворочалось что-то теплое, почти забытое — чистая, ничем не омраченная радость. Он вспомнил, как Трэвис кутал его в свою рубашку ночью, и невольно подтянул воротник к самому носу, вдыхая запах Фелпса. «Твоя рубашка на мне, Трэв. Она слишком большая, колючая и пахнет бензином, но это самая лучшая вещь, которую я когда-либо носил. Спасибо, что разволновался из-за моих шрамов. Я знаю, тебе было больно на них смотреть, но то, что ты не отвернулся, значит для меня больше, чем все молитвы твоего отца». Салли посмотрел на спящего Трэвиса. Солнечный луч добрался до его лица, подсвечивая мелкие веснушки на переносице. Фишер быстро, короткими штрихами, набросал на полях профиль Фелпса — ту самую линию челюсти, которая всегда казалась ему такой упрямой. «Кстати, насчет твоего "медицинского приема" ночью... Ты целуешь гораздо лучше, чем читаешь проповеди, Фелпс. Когда проснешься, не начинай снова ворчать про "ярлыки". Просто посмотри на эту реку и пойми: мы живы. Мы сбежали. У нас есть целых полторы тысячи долларов и полный бак бензина. Если это не чудо, то я не знаю, что тогда чудо». Салли добавил внизу страницы крошечный рисунок: две фигурки, сидящие на крыше фургона под огромным солнцем.  «P.S. Я съел одну твою печеньку, пока писал это. Считай это налогом за инициативу. Просыпайся скорее, я хочу увидеть, как ты будешь щуриться на солнце». Салли тихо закрыл тетрадь и аккуратно убрал её обратно в рюкзак. Радость внутри него была тихой, но очень прочной. Он переполз на матрас, ложась рядом с Трэвисом, но не касаясь его, чтобы не разбудить. Он просто лежал, глядя на танцующие тени от листьев на потолке, и чувствовал, как мир вокруг — огромный, пугающий и прекрасный — наконец-то принадлежит им двоим. *** Трэвис проснулся от того, что золотистый луч солнца настойчиво щекотал его веки. Он зажмурился, сладко потянулся, чувствуя непривычную легкость в теле. Вчерашний кошмар и тяжелый разговор у реки казались теперь чем-то далеким, подернутым дымкой сна. Он сел на матрасе и сразу наткнулся взглядом на тетрадь, лежащую рядом. Прочитав запись Салли, Трэвис почувствовал, как лицо обдает жаром. «Медицинский прием», «инициатива тебе идет»... Он шумно выдохнул через нос, пытаясь скрыть невольную улыбку, и пробормотал под нос: — Ну и придурок же ты, Фишер. Салли в это время сидел в дверях фургона, свесив ноги наружу и подставив лицо закатному солнцу. Услышав возню сзади, он обернулся. Его здоровый глаз весело блеснул. — О, спящая красавица соизволила проснуться? Я уж думал, придется тебя поцелуем будить, раз уж у нас теперь такая «медицина». Трэвис, вопреки обыкновению, не разозлился. Он поднялся, подошел к Салли и, вместо того чтобы огрызнуться, просто легонько толкнул его плечом, присаживаясь рядом. — Заткнись. И вообще, ты съел мою печеньку. Это военное преступление. — Это налог на спокойный сон, — Салли рассмеялся и, неожиданно для Трэвиса, положил голову ему на плечо. — Пойдем к воде? Пока совсем не стемнело. У реки было по-особенному хорошо. Воздух остывал, становясь свежим и прозрачным. Трэвис, поддавшись какому-то мальчишескому порыву, подцепил ладонью горсть ледяной воды и плеснул в Салли. — Эй! — Салли вскрикнул от неожиданности, когда капли попали ему на шею. — Ах ты так?! Через минуту они уже вовсю гонялись друг за другом по мелководью. Салли, несмотря на свою хрупкость, оказался на удивление юрким — он уворачивался от брызг Трэвиса, смеясь так громко, что птицы взлетали с окрестных деревьев. В какой-то момент Трэвис всё-таки поймал его, обхватив со спины за талию и прижимая к себе. Оба тяжело дышали, промокшие, взъерошенные, но абсолютно, до краев наполненные какой-то безумной, искристой радостью. — Попался, — выдохнул Трэвис прямо в затылок Салли. Его руки на талии Фишера сжимались не грубо, а скорее защищающе. Салли расслабился в его руках, откидывая голову назад, на плечо Трэвиса. Его смех сменился тихой, довольной улыбкой, которую Фелпс почувствовал по движению его плеч. — Ну всё, сдаюсь. Твоя взяла. Трэвис медленно развернул его к себе. Они стояли в воде, почти вплотную. Солнце заходило прямо за их спинами, превращая их силуэты в золотое свечение. Трэвис осторожно протянул руку и поправил выбившуюся голубую прядь, заправляя её за ухо. Его пальцы на мгновение задержались на щеке Салли — нежно, едва касаясь.  — Тебе правда... — Трэвис запнулся, глядя в этот единственный, лучащийся теплом взгляд. — Тебе правда лучше? — С тобой — всегда, — просто ответил Салли. Он потянулся вперед и быстро, по-птичьи, коснулся своим лбом лба Трэвиса. — Пошли к машине. Скоро сумерки. Сегодня я за рулем, помнишь? Пора отрабатывать «налог». Они возвращались к фургону, постоянно задевая друг друга плечами или переплетаясь пальцами всего на пару секунд, словно проверяя — это всё еще реальность? Трэвис то и дело улыбался, глядя на Салли, и эта улыбка была такой открытой, какой он никогда не позволял себе в Нокфелле. Когда небо стало темно-синим, Салли привычно занял водительское место. Он уже водил этот фургон, и его движения были уверенными, почти профессиональными. Трэвис залез на пассажирское сиденье, чувствуя приятную усталость в мышцах после их возни у реки. — Готов? — Салли посмотрел на Трэвиса, проверяя ремни безопасности. — Готов, — Трэвис положил ладонь на плечо Салли и слегка сжал его. — Вези нас в Орегон, Фишер. Только на людей не наезжай. Салли усмехнулся, завел мотор и плавно вывел машину на шоссе. Впереди была длинная ночь, Арканзас проплывал мимо, скрытый тьмой, но в кабине фургона было тепло. Трэвис сидел рядом, иногда касаясь колена Салли, чтобы показать нужный поворот на карте, и их переглядывания в свете приборной панели значили больше, чем любые слова о любви.