Prime Mike

С того дня, как Майк впервые открыто кончил при Уилле, беззастенчиво лапая его тело, прошло две недели. Первая неделя была странной. Майк стеснялся. Не того, что сделал — стыд пришёл и ушёл, вытесненный животным удовлетворением, — а того, как часто ему теперь этого хотелось. Он ловил себя на том, что смотрит на Уилла во время завтрака и представляет, как прижимает его к столу. Что теряет нить разговора, потому что Уилл поправил воротник и открыл шею. Что его рука сама тянется к чужой талии, едва они оказываются на диване. В первую неделю он сдерживался. Ждал вечера, когда они ложились в кровать, и только тогда, в темноте, прижимался к Уиллу сзади, позволяя себе тереться о его бедро, пока дыхание не сбивалось, а тихий, почти неслышный вздох Уилла не становился наградой. Но вторая неделя уничтожила остатки контроля. Теперь Майк хватал Уилла при любой возможности. На кухне, пока тот ждал, пока закипит чайник. В гостиной, когда никто не смотрел. В подвале, едва Лукас и Дастин уходили. Он подминал друга под себя по два, а то и по три раза в день, вжимаясь в него, трусясь о его бедро, живот, ягодицы, кусая подушку, чтобы не закричать от наслаждения. Уилл никогда ничего не делал в ответ. Он просто лежал, позволял, иногда тяжело дышал, иногда замирал. Но Майк сходил с ума от того, как иногда из груди Уилла вырывались тихие, почти неслышные всхлипы. Или когда он не сдерживал стон — короткий, придушенный, от которого у Майка темнело в глазах и член наливался свинцом. Уилл никогда не трогал его в ответ. Никогда не просил. Никогда не говорил, что это было чем-то большим, чем просто способ успокоить друга, который явно терял рассудок. Но его дыхание сбивалось. Всегда. И Майк цеплялся за это, как утопающий за соломинку.

***

Обычно Уилл просыпался первым. Три недели подряд Майк ночевал в его кровати — узкой, продавленной, пропитанной тем самым запахом, от которого у него сводило клыки. И ни разу он не встал раньше парня. Уилл всегда был первым: осторожно высвобождался из объятий, бесшумно уходил в душ, возвращался с мокрыми волосами и запахом мыла, который едва перебивал сладкую ваниль. Но сегодня Майк открыл глаза и понял: он один. Нет, не один. Уилл был здесь. Он лежал к нему спиной, прижавшись затылком к подушке, и его дыхание было ровным, глубоким, спокойным. Он спал. А Майк проснулся раньше. Впервые. Его Альфа довольно заурчал, почувствовав близость. Майк осторожно потянулся, прижимаясь грудью к спине Уилла, чувствуя, как тепло разливается по телу от соприкосновения. Рука сама легла на талию, пальцы нащупали край футболки, примятый за ночь. Он облизнул пересохшие губы. Взгляд упал на шею. Там, где тонкая кожа переходила в плечо, где должна была быть брачная железа. Уилл никогда не пах для других, но для Майка — для Майка он пах всегда. Сладко. Пьяняще. Невыносимо. Майк не мог больше терпеть. Он наклонился, касаясь носом сначала ключицы, вдыхая запах, который стал сильнее от близости. Потом провёл носом выше, по шее, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Потом — языком. Легко, почти невесомо, пробуя на вкус. Уилл пах так же, как всегда. Но сейчас, утром, в полусне, его запах казался гуще, плотнее, слаще. Майк лизнул снова. Сильнее. Широким, жадным движением провёл языком по тому месту, где должна была быть железа. И ещё раз. И ещё. С каждым движением запах становился острее, ярче, проникал в лёгкие, в кровь, в самую глубину, где жила его Альфа. Он был уверен — в этот момент запах Уилла стал сильнее. Не иллюзия, не игра воображения. Реальный, ощутимый, тягучий, как мёд. Майк втянул в рот участок кожи на шее Уилла, всасывая, вбирая в себя этот вкус, этот запах, и застонал. Глухо, низко, отчаянно. Член встал колом мгновенно, ударив по животу, и Майк инстинктивно двинул бёдрами, прижимаясь к спине Уилла, ища трения, которого не хватало. И тогда Уилл простонал. Тихий, сонный, сорвавшийся с губ звук. Не протест. Не приказ остановиться. Просто стон, выдавленный из груди внезапным удовольствием. Майка накрыло. Рука, лежавшая на талии, пришла в движение. Он гладил низ живота Уилла через футболку, чувствуя, как под тканью напрягаются мышцы, как ровное дыхание сбивается, становится чаще. Его губы не отрывались от шеи. Он всасывал, лизал, покусывал кожу, оставляя влажные, горячие следы, и с каждым движением запах становился всё сильнее, всё невыносимее. Он совсем не контролировал себя. Запах Уилла проник в его мозг, отключил всё, что не было потребностью — взять, пометить, сделать своим. Рука спустилась ниже. Он накрыл ладонью пах Уилла через тонкую ткань боксеров и почувствовал, как член под его рукой дёрнулся, твёрдый, горячий, возбуждённый. Майк зарычал от наслаждения. — Черт, Майк, какого чёрта? — голос Уилла был хриплым, сонным, и это должно было звучать как возмущение. Но звучало как стон. — Прости, — выдохнул Майк ему в шею, и его голос дрожал, срывался, умолял. — Прости, прости, лав, я не мог, я не мог не сделать этого. Он удобнее обхватил рукой член Уилла через ткань, чувствуя его форму, его жар, его пульсацию. И сделал толчок бёдрами, прижимаясь своим стояком к спине друга. Уилл, кажется, был не в силах спорить. Его тело расслабилось. Плечи опустились, голова откинулась на подушку, открывая шею ещё больше. Дыхание стало глубже, но не спокойнее — прерывистое, частое, со срывающимися в конце выдоха звуками. Майк получил полную свободу действий. Он прижался плотнее, вжимаясь всем телом, чувствуя, как спина Уилла прижимается к его груди, как ягодицы упираются в его пах, как член пульсирует в руке, требуя движения. Он начал двигать рукой. Медленно, почти ласково, проводя ладонью по члену Уилла, чувствуя, как он напрягается, как дышит, как вздрагивает от каждого прикосновения. Губы снова нашли шею — он лизал, всасывал, покусывал, оставляя влажные, горячие круги на коже, и каждый раз, когда его язык касался железы, Уилл выдыхал чуть громче, чуть отчаяннее. — Майк... — это было не имя, а вздох, мольба, с которой Уилл, кажется, не знал, что делать. Майк ускорился. Рука двигалась быстрее, ритмичнее, сжимая член Уилла ровно настолько, чтобы чувствовать, как он бьётся в ладони. Его собственные бёдра двигались в такт, вжимаясь в ягодицы Уилла, и каждый толчок отдавался в члене пульсирующей волной. Он чувствовал всё. Как учащается дыхание Уилла, как его пальцы вцепляются в подушку, как тело напрягается, ищет, просит. Слышал тихие, рваные стоны, которые Уилл пытался заглушить, зарываясь лицом в подушку. — Не надо, лав, — прошептал Майк ему в шею, раздвигая губами мокрую от слюны кожу. — Не прячься. Я хочу слышать. Он усилил хватку, ускорил движения, чувствуя, как член Уилла напрягается, как тело выгибается, как из груди вырывается протяжный, сорванный стон. Уилл кончил. Майк чувствовал, как пульсирует его член в руке, как содрогается тело, как пальцы впиваются в подушку, а губы прикусывают край наволочки, чтобы сдержать крик. Он не сдержался. Тихий, хриплый, полный невысказанного звук вырвался из горла Уилла и ударил Майка сильнее, чем любой призыв. Майк зарычал, прижимаясь к спине Уилла, и кончил сам. Толчками, тяжело, выжимая из себя всё до последней капли, вжимаясь лицом в шею друга, вдыхая его запах, смешанный с потом и удовольствием. Они лежали так долго. Дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение замедлялось, а липкое тепло между ними начинало остывать. Уилл первым пошевелился. Он повернул голову, и Майк увидел его лицо — раскрасневшееся, с прикушенной губой, с глазами, в которых плескалось что-то, чего Майк не мог разобрать. — Ты... — начал Уилл и замолчал. — Я, — выдохнул Майк, всё ещё не разжимая объятий. Уилл отвернулся, уткнувшись в подушку. — Тебе пора в душ, — сказал он глухо. — Нам надо к Лукасу через час. Майк не двинулся. Он смотрел на шею Уилла, на красные следы от своих губ, на припухшую кожу там, где он сильнее всего всасывал, и чувствовал, как его Альфа довольно жмурится, как кот, наевшийся сметаны. — Майк, — голос Уилла стал твёрже. — Пожалуйста. Майк вздохнул. Отпустил. Откатился на свою половину кровати, чувствуя, как холодный воздух касается нагретой кожи. Уилл встал, натянул сбившуюся футболку, поправил мокрые боксеры. Не глядя на Майка, он прошёл к двери. — Ладно я первый пойду, — сказал он и вышел. Дверь закрылась. В ванной зашумела вода. Майк лежал на спине, глядя в потолок. Его рука всё ещё пахла Уиллом. Простыни пахли Уиллом. Вся комната была пропитана сладким, тягучим, невыносимым запахом, от которого у Майка кружилась голова. Он закрыл глаза. Сегодня он перешёл ещё одну черту. Он не просто тёрся о ногу Уилла, не просто позволял себе кончить рядом. Он трогал его. Он довёл его до разрядки. Он впервые почувствовал в своей руке член Уилла, твёрдый, горячий, пульсирующий. И Уилл не остановил его. Уилл стонал. Уилл кончил. Майк прижал ладонь к лицу, вдыхая чужой запах. Он хотел большего. Он хотел раздеть Уилла, хотел видеть его всего, без одежды, хотел чувствовать его кожу своей кожей, хотел целовать его губы, которые Уилл так отчаянно закусывал, чтобы не кричать. Он хотел войти в него, чувствовать, как тот сжимается вокруг него, как его узел разбухает, запечатывая их вместе. Он хотел, чтобы Уилл захотел его так же. Но Уилл ушёл в душ и, когда вернулся, пах мылом, а не Майком. Он сел на край кровати, мокрые волосы падали на лицо, и сказал: — Я сделаю тосты, будешь? Как будто ничего не случилось. Майк сжал кулаки под одеялом. — Да, — сказал он. — Конечно. Уилл кивнул и вышел. А Майк остался лежать, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, требовательное. Он больше не мог ждать. Его Альфа рычал, требуя завершить то, что было начато. Сделать Уилла своим. По-настоящему. Майк не выдержал и десяти минут. Он слышал, как на кухне звенит посуда, как Уилл открывает холодильник, как хлеб с глухим стуком падает в тостер. Обычные звуки, от которых его Альфа начинал нервничать — не там, не рядом, не в безопасности. Он спустил ноги с кровати, натянул штаны, которые вчера бросил на стул, и вышел в коридор. В доме было тихо — Джойс уехала к Хопперу, Джонатан остался у Нэнси. Они были одни. Как часто бывало в последнее время. Уилл стоял у плиты, переворачивая тосты, и пах от него мылом, водой и той сладкой, едва уловимой ванилью, которая сводила Майка с ума. Футболка была натянута, джинсы сидели низко на бедрах, и Майк смотрел на его спину, на шею, где ещё виднелись красноватые следы от его губ, и чувствовал, как в груди разгорается жар. — Давай поговорим, — сказал он, прислоняясь к дверному косяку. Уилл даже не обернулся. — Майк, мы не будем об этом говорить. — Лав, — Майк сделал шаг в кухню, и голос его звучал умоляюще, хотя он сам ненавидел себя за это. — Ну, поговори со мной. — Нет, Майк. — Уилл, но ты тоже возбудился! — слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. Он видел, как напряглись плечи Уилла, как его руки замерли над тостером. На секунду в кухне стало тихо. Потом Уилл медленно обернулся, и на его лице не было ни смущения, ни гнева. Только спокойствие, которое бесило Майка больше, чем любые крики. — Майк, — голос Уилла был ровным, будто они обсуждали погоду. — Я бы возбудился, если бы меня трогал Лукас. Или Дастин. Это ничего не значит. Майк услышал своё рычание прежде, чем понял, что издаёт его. Низкое, горловое, опасное. Альфа внутри вскинулся, требуя защиты, требуя уничтожить тех, кто посмел бы прикоснуться к его омеге. Но Уилл даже не вздрогнул. Он просто поднял бровь, глядя на Майка с выражением, которое могло быть только насмешкой. — Но ты им не разрешаешь себя трогать, — прорычал Майк, и его пальцы впились в дверной косяк, чтобы не сделать что-то глупое. Уилл усмехнулся. Усмехнулся, чёрт возьми. Он отложил лопатку, опёрся бедром о столешницу и сложил руки на груди. — Конечно, не разрешаю, Майк. Ты почтальону руку сломал в прошлом году. Ты человека избил полгода назад. Я не хочу терять друзей, знаешь ли. Он говорил это с лёгкой, дразнящей улыбкой, покачивая бёдрами, и выглядел таким расслабленным, таким невозмутимым, что Майк хотел его тряхнуть. Или прижать к стене. Или то и другое. — Это не смешно, — сказал он, и его голос сел. — А я и не смеюсь, — Уилл развернулся обратно к плите, выключая тостер. — Тосты готовы. Будешь с маслом или с джемом? Майк стоял и смотрел, как он намазывает масло на горячий хлеб, как пальцы двигаются быстро, уверенно, будто ничего не случилось. Будто десять минут назад его член пульсировал в руке Майка. Будто его стоны всё ещё висели в воздухе спальни. — Уилл, — он сделал ещё шаг, сокращая расстояние до одного вытянутого локтя. — Ты не можешь просто... делать вид, что этого не было. — Я и не делаю вид, — Уилл сунул ему в руку тарелку с тостом. — Это было. И что? — И что?! — Майк чуть не выронил тарелку. — Уилл, я кончил на тебя. Дважды. Ты кончил от моей руки. Это не "и что", это... — Это то, что происходит между нами уже две недели, — спокойно перебил Уилл. — Ты хочешь этого. Я не против. Что ещё обсуждать? Майк смотрел на него, открыв рот. Уилл взял свой тост, откусил кусочек, прожевал. Абсолютно обыденно. Как будто они говорили о новой партии в D&D. — Ты не против? — переспросил Майк, и его голос прозвучал глухо. — Просто... не против? Уилл наконец поднял на него глаза. В них не было игры, не было насмешки. Только та самая мягкость, которая всегда заставляла Майка забывать, как дышать. — Майк, ты мой лучший друг. Я знаю, что ты проходишь через это. Гоны, альфа, всё такое. Если я могу помочь... то почему нет? Каждое слово было правильным. Заботливым. Дружеским. И каждое слово резало Майка, как ножом. — Я не хочу, чтобы ты помогал мне "через это", — сказал он, и его голос сорвался на рык. — Я хочу тебя. Не потому что у меня гон. Не потому что я альфа. А потому что... Он замолчал. Слова застряли в горле, слишком большие, слишком страшные. Уилл ждал. В его глазах было что-то — любопытство, может быть, или ожидание. Но Майк не мог. Не сейчас. — Потому что что? — тихо спросил Уилл. Майк стиснул зубы. Его Альфа рвался наружу, требуя признания, требуя, чтобы омега знал. Но голос Уилла был спокоен, и его запах — ровный, не испуганный, не взволнованный, — он сводил с ума своей обыденностью. — Потому что я хочу, чтобы это было не просто так, — выдавил Майк. — Я хочу... большего. Уилл медленно кивнул. Положил свой тост на тарелку. Взял Майка за руку — ту самую, которой он трогал его, — и его пальцы были тёплыми, сухими, спокойными. — Я знаю, — сказал он. — Но я не могу дать тебе большего, Майк. Не сейчас. Может быть, никогда. Ты готов это услышать? Майк смотрел на их соединённые руки. На свои пальцы, которые впились в тарелку. На спокойное лицо Уилла. — Нет, — сказал он честно. — Не готов. Уилл вздохнул, и в этом вздохе была такая знакомая, такая родная усталость, что Майк едва не завыл. — Тогда давай не будем торопиться, — Уилл отпустил его руку и взял свой тост. — Ешь, пока не остыл. Он вышел из кухни, оставив Майка стоять посреди комнаты с тарелкой в руках и словами, которые он так и не сказал, жгущими горло.