Для тех, кто видит себя в Лэйн

Цену моего таланта люди ощущали на себе.  Отец говорил, что каждый целитель был рожден с умением разрушать, но сделал выбор питаться разрушениями, чтобы кто-то созидал. Ведь так оно и работает — исцеляя боль, подобные люди перенимают ее. Жертвенность всегда считалась чем-то благородным — люди учились видеть силу в слабости, но и слабость в силе.  Мне всегда хотелось создать что-то по-настоящему прекрасное. Тело бралось за любую возможность воплотить разнывающие куски души в что-то целостное, родить уже гниющее. Но что возьмешь с плода, что прорастал в мертвой брюшине?  Тогда я научилась перенимать чужие облики. Идея мертвого сосуда в том, что он не умеет наполнять, но ладен наполняться. Тогда я научилась красть чужие жизни... - Лэйн, давайте обсудим ваше трепетное отношение к другим людям. - голос психотерапевта прервал неприятное давление в голове. Я все еще чувствовала, как он блуждал взглядом по моему лицу, будто пытался понять из реакции тела то, к чему я не желаю прикасаться рассудком. Моя игра была столь надменной, как его до тошноты вялое выражение лица. Я неприлично уставилась на его уста, ожидая продолжение вопроса. - Что вы чувствуете, когда заботитесь о других людях? - не медлив, изощренно спросил врач.  Мои веки искусно и легко торкались в движении, когда я изображала расслабленное выражение лица. Повадки тела было легко подменить, язык организма хорошо мной усвоен, но подобрать нужные слова надо было постараться. Роль израненной и легкомысленной Лэйн придавала мягкой окраски моим мыслям, но совершенно не изменяла принципы. Противоречивый вопрос. Человек может чувствовать, а может оценивать свои чувства, но ошибочно принимать это за повадки сердца. Эволюционно можно объяснить весь спектр наших чувств: занять объективности в анатомии, понять, как физиологический процесс, прозвать природой человека, но ощущения безусловно строятся на их осознании, на реакции наших нравоучений — это затея мозга, не сердца. Я не совсем уверенна, что знаю, что такое чувствовать, всю свою жизнь мной вводила рациональность. Прежде чем дать себе что-то ощутить, я спрашивала свою нравственность “К чему это?”, и только тогда могла дать эмоциональный отклик. Может быть, моя душа лежит в моем рассудке, а может ее просто нет? Так или иначе, я здесь для решения совершенно иной диллемы, в удачности которой моя голова нуждается я больше, нежели в терапии. Переняв расслабленность моего психотерапевта, я задумалась, что бы ответила на этот вопрос моя мать. Она была ледяным человеком, но с невыносимо приторными принципами — она подчинялась, и этим могла унять силу управляющего, ведь терялась причина ее применять. По крайней мере, мама хотела, чтобы так было. - Я чувствую, как мое тело покидает любой нечестивый соблазн, ведь я стаю верна чистым и бескорыстным помыслам, когда питаю славия других. Томный изучающий взгляд профессора что-то приметил в моем ответе, и ярко сверкнул догадками. Улыбка ящерично расползлась по его лицу, прежде чем переменилась речью - Знать очищения дает вам предчувствие, что вы подпитываете доброту человека, или перенимаете ее? - мужчина игриво стиснул скулы, так, что мускула на его лице дрогнула в неприличном образе, а брови возвелись вниз, припадая на верхнее веко развязного вида глаз. - Напротив. - вскликнула я, обводя взглядом широко виднеющийся окно сзади мужчины, что так томно поедало его образ, задевая края увенчанного костюма. - Моя забота — слабая пауза, четко раздумывая свои слова, и вживаясь в образ матери — освобождает иных от их пристрастий, а я лишь получаю от этого приятный отклик в их глазах, и моем сердце. Пространство вокруг повторно искривилось от моего лукавия, а запечатлевшая в памяти строка евангелия 

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри — суть волки хищные.» 

раздалась громким внутремысленным хохотом от моих притворств. Обман чудная вещь, когда дело доходит до собственной выгоды, тогда задумываешься что больше не поддается твоим нравоучениям — врать, или то, о чем врешь? Зрачки профессора сдвинулась словно плиты, удерживающим нашу землю в узде. Как долго он удержит свой рассудок? Положение его тела столь свято отдавалось на фоне бликов из окна, что казалось, мол я вижу его постать в виде маленьких частичек, что хаотично раздражают шум в глазах.  Какое-то время психотерапевт наблюдал за тем, как я путаню в собственных догадках, гадая что я вижу в том свете, на которого направлен мой взгляд. Насколько слащавой могла быть моя ложь, и зачем он так наглядно хотел указать на мою противоречивость? Раздражающий звук переливания кофе с чашки в чашку, что доносился из комнаты, где орудовала секретарша, уже раздраил мои уши. Теоретически, такт капли за каплей должен структурировать мысли в один ритм, однако это раздавалось лишь томным, нервирующим тиканьем, но казалось, профессора это ни чуть не волновало. Расслабленная поза и опрокинутые руки легко сжались в положении локтей, и облокотившись всем сущим весом на стол, твердо улеглись на деревянную плоскость, пропитанную горечным экстрактом табака, горным розмарином, и казалось, лавандой из самых Альп. Может это запах его одеколона? С каждой секундой моего безмолвного ожидания отклика профессора звук переливания кофе раздавался более мучительно, словно песочные часы, или что-то разъедающее воздух своим агрегатным состоянием. Хотелось захлебнуться в этой жажде, но как раз после того, как последняя капля за стеной перелилась в, кажется, фарфоровую чашку, он перестал испытывать мое терпение и вопросительно наклонив голову, спросил. - Когда вы впервые осознали, что быть собой опасно? Последнее слово вырвалось из его уст в особенных подробностях — нижняя губа немного изогнулась внутрь горла, язык освежил часть ее цепления, и свет сразу отразил эти маленькие пылинки, толи трещину на обуздавшей губе. Действительно, профессор давил на мои мозги и своими догадками, и молчанием, но определенно свернул на ту тропу, которая не выдаст меня, но и его не оставит незамеченным. Он шел в правильном направлении, потому что я хотела, чтобы он так думал. Тонкие и наигранные интонации вырвались из моего горла, когда я позволила показать в своем выражении секундную слабость, опустив черты лица ровно настолько, чтобы дать поверить ему о своем сожалении. - Чтобы добиться желаемого стоит притвориться желаемым, профессор. - без глубоких раздумий, только с напоротым сожалением, произнесла я. Консультант продержав небольшую паузу, подождав пока я установлю с ним зрительный контакт, и совершенно безэмоционально, скорее хищно, будто следуя своему инстинкту, спросил. - И часто вы играли роль хорошей девочки перед родителями? - казалось бы несвязный вопрос расставил по пути все точки. Я уже не была столь уверенна, кто из нас ведет. Если притворюсь расследованием, он возьмётся за меня, как за подозреваемого, или покалеченного? - Когда требовалось добиться своего. - я недостаточно уверенна в его вкладе, чтобы придерживаться оппозиции. Психотерапевт никогда не станет говорить больше клиенту — он тихо подберется, уточнит мысли, и поможет создать причинно-следственные связи, поэтому о его значимости в моей игре я не убеждена. Тогда пусть он выберет ее продолжение. - Получалось? - Да. Я могла принимать любой облик. Видеть слышать, ощущать — все как положено. Вот только у меня это получалось еще до того, как произошло обстоятельство. Я предугадывала какую роль я должна занять, я играла в жизнь, а не вводилась с ней. Моя стратегия ощущалась не как рациональное создание логических противоречий и созиданий, а как мерило моей собственной веры в них.  - Нет. Лукавие приводило меня только к богохульной повадке и посредственным кощунству наказаниям. - Бог. Профессор казалось бы впервые за весь сеанс опустил взгляд на что-то неопределенное возле деревянной столешницы. Толи он задумался над чем-то, толи рассматривал в ней правдивость своего вывода. Последовательный тяжелый вздох терапевта дал понять, что его выводы задели не только профессиональную оценку моих ответов. Он поднял все такой же алчный, но сладкий и притягательный своим мороком взгляд, и абсолютно бескорыстно и дружелюбно усмехнувшись, прозвучало - Кажется, осознание того, что ваши действия отслеживаются чем-то свыше утоляет привкус тревоги смирением. Как чудно сказано, а что если нет? Умиротворившись смиренным и смысловым образом жизни, мы находим тот виноватый привкус наслаждения самим собой. В действительности миролюбивость живет в любви к себе, а что делать в случае если бог нашел меня во мраке? Почему я должна любить, если там, где рождаются такие, как я, мир сам изгоняет своих отпрысков? Мне чуждо чувствовать то, что нужно ощущать, а не просто привыкнуть. Если все так рвутся к свободе, почему в контроле находят покой? Остановив поток мыслей, из моих уст прозвучало нелепое: - Да. - помедлив, я продолжила — Наверное, вы правы. Будто выпячиваясь из заблуждения, мужчина ухмыльнулся самой далекой и неоднозначной улыбкой, которую я переняла следом за ним. Наш зрительный контакт длился несколько секунд. Профессор будто наматывал круги вокруг моих стемневших глаз — своими неземными серыми. Где-то в них мелькали блики, что отражали мой образ, а где-то губительные пятна в цвет морской долины. Зрачок так градиентно, мягко и плавно сливался с этой свинцовой радужкой, что казалось, будто он лишь отражает один из оттенков серого. Ни капли черноты в его глазах. Интересно, что он видит в моих? Нет, я бы не хотела знать...