Увидел — Подчинил

Вода обволакивает, а ткань послушно впитывает эту щемящую душу влагу, заставляя бегать притупленные мурашки по коже. Джон вообще любил быть промозглым, любил судороги от беспомощности, но только тогда, когда понимал, почему, зачем ему это. Сейчас Харрис сидит в фонтане, совершенно не зная, что делать. Впервые такое острое, одиозное чувство на сердце. Вода хаотичными каплями отстукивает по облегающей, прилипшей рубашке, докучая Джону с каждым оглушительным «кап-кап». — Успокойся, JDH… — шипит сквозь зубы, а кажется, что говорит, произносит из гортани, вырывая из самого пищевода эти буквы, эти фразы. Лололошка протирает полированный меч, глядя в прорехи и сколы, что впитали в себя кровь и всякую погань, зная, что ни одна тряпка не выведет эти пятна на линии жизни. «Линия жизни — кровавый меч» — такое кредо выработалось до автоматизма, не простое, как у Джона, а более витиеватое, скрученное и эластичное. У Харриса проще: «Увидел — Подчинил», но с Лололошкой такого не происходит. Как бы Джон ни старался обуздать невероятные пируэты Ло, те всегда улетали ввысь слишком быстро. Слишком неуловимо. Джон олицетворяет стабильность, а звон капели с фонтана так непонятен, хоть кровь из глаз, не сможешь вывести вероятность, когда назойливая жидкость приземлится на макушку. Харрис окунается глубже, наплевав на онемение спины, на боль в пояснице, что стреляет с каждым вздохом всё невыносимее. Как подчинить хаос? Лололошка топчется на месте, сминая под массивными ботинками пожухлую траву, она предательски хрустит, считаясь маячком для чужого взора. Лололошка думает, что каждый житель сна знает, зачем тот идёт по злосчастному мосту, спотыкаясь о выпирающие камни. Он неуклюж, но уверен. Лололошка плетётся еле-еле, словно вот-вот и навзничь упадёт, да и будет лежать, мечтая, как Джон придёт, выпрыгнет из фонтана мокрый, шлёпнется рядом и со склизким звуком проведёт по кожаным наплечникам, и слабый писк пронзит глухую тишину. Но сейчас Лололошка идёт в холодный, неприступный замок, чтобы разрушить стабильность, чтобы надломать цикл.

Плеск.

Бульк.

Ещё раз плеск.

Харрис пытался услышать хоть что-то, кроме своего обугленного дыхания, что тянется по замку отупевшим хрипом. Здесь, в его обители, нет места для чужих глаз, пожирающих чересчур вязко и сладко. Но… он позволяет Лололошке вступить в грязных, измазанных ботинках на свежий, девственный кирпич. «Увидел — Подчинил» Между ними два шага, ровно три мира и три этапа, семь сокращений мышц и примерно пять глотков, чтобы протрезветь. Джон, даже не оборачиваясь, ластится к мозолистым рукам, что обвивают шею, водя так субтильно, что захлебнуться сейчас было бы в радость. Фривольные движения большими пальцами по шейным позвонкам распускали лепестки эстомы, аж рот приоткрылся от удовольствия. Ещё чуть-чуть — и Харрис стыдливо промычит. — Ты устал, — констатация факта, такого избитого и обхарканного, что о таком говорить будет даже излишне. Джон нахмурился, задевая, роняя что-то внутри, вслушиваясь в чужое пыхтение. Грязь, смоченная водой, превратилась в кашу, размазывая чувства по белому, почти кристально чистому камню. Харрис мечтает избавиться от этого, хочется вылизать, пройтись хлоркой по каждому штыку, лишь бы вывести эти ненавистные пошлые мысли. Лололошка — эскапизм Джона, такой душещипательный, сложный и кубический, тогда как Харрис — реалист, отстраняясь от мира сказок и мечтаний. Но живёт в замке. Дистанция Джона — его броня, которая рухнула вместе с насквозь мокрой рубашкой. Лололошка сказал: «Она мешает», — у Харриса нет сил восклицать против. Может, он даже хотел этого. Тёплые пальцы рыхлят затёкшие мышцы умело, пуская электрический ток прямиком в мозг, Джон в его власти. Харрис не знает, почему не подчинил Лололошку, вернее, не помнит, но сейчас он счастлив, что душа рядом с ним жива, свободна и горяча, раскалена до предела человеческих возможностей и печёт, печёт руки. В прохладной воде любое прикосновение обжигает. У Джона фриссон, так, маленько течёт по венам, вылезая на чуть-чуть на кожу, а после снова утихая. Он волнами накатывает, захлёстывая Харриса с головой. Он молит; он не хочет потерять контроль. Движения по ключицам экзальтированные, наэлектризованные, ещё бог знает какие… но одно Джон может сказать точно, зиждясь на своих ощущениях, — он проиграл, он не «увидел — подчинил», а нечто другое. «Увидел — Полюбил» Лололошка пронзительно молчит, словно эйфория и эвтюмия настигли его именно сейчас, когда Харрис впервые потерпел крах, когда впервые дёрнул спусковой крючок, а тот не дал осечки. Его глушило, уши закладывало, мозг давал прямой сбой. Сбой системы защиты. Рядом с Лололошкой вероятность, что капля упадёт на макушку, равна нулю, потому что тот бережно, трепетно прикладывает ладони к морозным щекам, запрокидывает голову Джона назад и… целует. Нежно касаясь языком губ, медленно-медленно придвигается, притирается ближе, небрежно мазнув мягкой плотью поверх. Харрис не любит медлить, хочется поторопить, показать, как надо, но он даже ни на сантиметр не движется, просто закрывает глаза и задерживает дыхание. Сжатые под водой кулаки дрожат, Джон любит контроль, а сейчас его нет. Нет и слов, или приказов. Лололошка — «Увидел — Поцеловал». Пока Харрис — «Увидел — Полюбил»… Нет, может, он и не принадлежит Лололошке, но когда тот выдыхает в губы, то Джон невольно тоже выдыхает, понимая, как легко и приятно дышать. Скулы потирают, а Харрис сейчас расхнычется от откровений, Лололошка либо слишком нежен, либо слишком тепличен. Чужие волосы прилипли к подбородку, но Лололошка их не убирает, тянется снова, жантильно прикасаясь губами ко лбу, с характерным чмоком, пока руки оглаживают расслабленные плечи. — Прошу, вылезай, а то заболеешь, — прошептал Лололошка куда-то в висок. Проиграть такому даже не жалко, но вздрагивать каждый раз от жара не свойственно Джону, он сжимает губы в полосочку и смотрит в упор. В две тёмные бездны, которые его поглотили безвозвратно. Их поцелуй не про физическую близость — их поцелуй поглощение ленивое и ласковое, согласие с двух сторон. Кажется, Харрис не против того, чтобы Лололошка ходил по его замку не снимая ботинок.