Ты не моё спасение

На первом этаже Мэнора было спокойно живое, обжитое спокойствие, к которому Гермиона всё ещё не могла до конца привыкнуть. Она знала, что где-то в глубине дома тихо переговариваются домовики, посуда сама аккуратно звенит, складываясь на места. Но она этого не видела и не слышала. Она слышала только недовольно ворчащую сову, которая переступала с лапы на лапу у окна, на резной серебряной подставке. Сова была крупная, чёрная, с чуть растрёпанными перьями. Министерская. На её лапке не было красной ленточки, а это значило, что ничего страшного не произошло — скорее всего, просто ежемесячная рассылка. Сова прилетела всего несколько минут назад и уже успела выразить всё своё возмущение долгим ожиданием. — Да-да, я знаю, — вздохнула Гермиона, аккуратно отвязывая от её лапки корреспонденцию. — Ты, конечно, самая несчастная сова в Англии. — Она чуть склонила голову, будто действительно соглашаясь с птицей. Сова щёлкнула клювом. — Скорпиус, не надо, — почти сразу добавила Гермиона, даже не оборачиваясь. Мальчик уже стоял чуть поодаль, прищурившись и медленно подкрадываясь, явно намереваясь напугать птицу. — Я просто посмотреть, — серьёзно заявил он. — Ты «просто посмотреть» уже в который раз пытаешься её напугать. Мальчик сделал паузу, словно обдумывая, стоит ли отрицать очевидное. — Она первая начала, — в итоге сказал он. Гермиона тихо усмехнулась и, закончив с письмами, протянула сове лакомство, которое уже приготовили домовики. — Вот. Теперь ты довольна? Сова мгновенно смягчилась, схватила угощение и, бросив последний грозный взгляд на Скорпиуса, расправила крылья и улетела. Мальчик проследил за ней взглядом, а затем подошёл ближе. — Почему совы не подпускают меня? Они меня всегда кусают. — Потому что они знают, что ты хочешь их напугать, — мягко ответила Гермиона, опускаясь рядом с ним. — Или вырвать перо. — Девушка сказала это спокойно, но в голосе всё же проскользнула тень строгости. Мальчик нахмурился, явно не уверенный, какой аргумент привести в свою защиту. Гермиона осторожно провела рукой по его светлым волосам и почти сразу замедлила движение. Не убрала руку, но и не позволила себе большего. Будто сама себе напомнила о какой-то невидимой границе. Гермиона могла быть рядом. Могла заботиться. Этого было достаточно. Скорпиус принял её… легко, так как умеют делать только дети. Без лишних вопросов, без настороженности, без капризов. Без той насторожённостью, с которой взрослые впускают кого-то в свою жизнь. Четыре месяца. Всего четыре месяца и ей казалось, что она прожила с Драко и Скорпиусом целую жизнь. Порой она ловила себя на мысли, что о такой любви, как у них с Драко, пишут только в книгах. Или показывают в наивных маггловских сериалах, которые она когда-то снисходительно называла выдумкой. Такая сильная любовь. Такая, в которой тебя выбирают каждый день. И она верила, что у них именно так. Мир всё ещё учился жить заново. Шёл уже третий год после войны, но шрамы никуда не исчезли, лишь стали менее заметными. У каждого были свои. У Драко они были особенно глубокие. И всё же в последние месяцы, с тех пор как она переехала к нему, ей всё чаще казалось, что лёд в его душе начинает таять. Что они действительно строят новую жизнь. — Гермиона, — окликнул её Скорпиус, дёрнув за рукав. — А папа когда придёт? Она слегка вздрогнула, будто возвращаясь в реальность. — Скоро, — мягко ответила она, улыбнувшись. Мальчик кивнул, удовлетворившись ответом, и помчался в другую комнату, где почти сразу послышался глухой стук, что-то снова «случайно» было опрокинуто. Гермиона лишь устало вздохнула, но не стала вмешиваться, если будет что-то серьёзное, эльфы нагрянут к Скорпиусу целой ордой. Она осталась у окна ещё на пару секунд, машинально разглаживая край пергамента, который слегка замялся. Рядом лежали несколько писем, явно для Драко. Печати Министерства, пара незнакомых гербов. Он снова оставил их тут. Гермиона тихо хмыкнула. В этом он совсем не менялся. Она собрала письма в аккуратную стопку и направилась к лестнице. Логично было отнести бумаги в его кабинет. Кабинет Драко раньше был закрыт для всех. Но со временем что-то изменилось, сначала он начал оставлять дверь незапертой. А однажды и вовсе будто стёр эту границу для Гермионы окончательно. Отымев её на своем же рабочем месте. Поднявшись наверх, она без стука толкнула дверь. Войдя внутрь, Гермиона прошла к столу и положила принесённые письма. Но взгляд сразу зацепился за беспорядок: стопка бумаг была смята, какие-то пергаменты лежали неровно, другие и вовсе валялись на полу. — Неряха… — тихо пробормотала она. Она нагнулась, чтобы собрать разбросанные листы, и уже почти закончила, когда заметила сложенный в несколько раз пергамент. Любопытство пересилило. Развернув его, она сразу узнала почерк Драко, но он был странным. Изломанным, небрежным. Это был не рабочий документ. Что-то личное. Что-то, к чему ей, возможно, не стоило прикасаться, но она всё равно начала читать. «Моя дорогая Астория, Снова пишу тебе, сидя в этой давящей тишине, которая стала тяжелее воздуха. Каждый раз, когда я берусь за перо, чтобы обратиться к тебе, это одновременно и невыносимая пытка, и единственное спасение. Ты была моей судьбой, моей магией, и даже сейчас, чувствуя, как мое сердце сжимается при одной мысли о тебе, как же мне безмерно больно осознавать, что тебя больше нет. Скорпиус… Он растет. В его глазах я вижу отголоски твоих, хотя они идентичны моим, но его смех – он идентичен твоему, это все, что осталось от твоей мелодии, от нашего общего счастья. Я пытаюсь, Астория, клянусь, я стараюсь жить ради него. Честно… Я пытаюсь не погружаться в эту бездну, которую ты оставила после себя, эту черную дыру, пожирающую меня изнутри. Скорпи – мой единственный якорь, мой призрачный свет в этом вечном, кромешном сумраке. Я встретил кого-то. Не хочу писать её имя. Просто знай, она совершенно другая. Абсолютно. Но в её карих глазах, Астория… в её карих глазах я вижу лишь твои изумрудные. Это издевательство, понимаешь? Как будто мир решил сыграть со мной последнюю, самую жестокую шутку. Я выбрал ее, Астория, намеренно. Она совершенно не похожа на тебя - ни внешне, ни внутренне. Я искал кого-то максимально отличного от идеальной аристократки с белой кожей и черными, как смоль, волосами, чтобы хоть как-то заглушить эту боль. Я думал, что, выбрав кого-то совсем другого, а-ля простушку, я смогу переключиться, найти забвение. В ней я вижу лишь твою ускользающую тень, чувствую лишь отголоски твоего невосполнимого отсутствия... Она… с каждым днем, с каждым взглядом, она раздражает все больше, ведь она не на йоту, не на каплю на тебя не похожа. И это становится невыносимо. Эта всепоглощающая безнадега… она стала моим единственным спутником, моей вечной спутницей. Я люблю тебя, Астория. Люблю так, как никто и никогда в этой жизни не смог бы, не сможет. Ты была всем. Всем моим миром. Все, что меня окружает сейчас, – лишь жалкие, отчаянные попытки заполнить ту пустоту, которую ты оставила, но эта пустота бездонна. Она пожирает меня, и я, кажется, безвозвратно тону в ней. Скорпиус нуждается во мне. Ради него я буду жить. Но часть меня, самая важная, самая живая часть, навсегда останется с тобой, там, где твое сердце перестало биться, там, где оборвалась наша жизнь. Навеки твой, Муж» Гермиона читала, и каждая строка вонзалась в её сердце, как ледяной кинжал. Она любила его. Любила Драко, с которым делила этот дом, с которым строила новую жизнь. Она думала, что они нашли друг друга, что они преодолели прошлое, что они строят будущее. Это было про неё. Про Гермиону Грейнджер, которая жила с ним, которая любила его, которая заботилась о нём. Эти слова звучали как приговор. Её старания, её любовь, её присутствие – всё это не было для него спасением. Это было лишь… раздражением. Она думала, что они вместе строят новую жизнь, что он нашёл в ней опору. Слёзы хлынули, обжигая щеки. Она прижала пергамент к груди, чувствуя, как дрожат её пальцы. Это было не письмо. Это было свидетельство того, что всё, что она считала настоящим, - лишь лживая иллюзия.