Смертник-камикадзе

Прошло несколько недель, и Сэцуна почти незаметно для себя изменилась. Чужой мир перестал давить и он стал привычным, почти своим. Она больше не чувствовала себя лишней. Здесь у неё появились люди, рядом с которыми было спокойно. Сатору тоже изменился. В его взгляде больше не было холодного интереса к «необычной магичке». Он смотрел на неё проще, теплее как на девушку. И Сэцуна это чувствовала. *** — Сэцуна-тян, ты сегодня выглядишь так, будто готова кого-то убить, — Годжо плюхнулся на стул напротив нее в столовой, и его белые волосы, еще влажные после душа, рассыпались по плечам, а черные очки сидели криво, как всегда. — Это новая форма так влияет или ты просто соскучилась по моим пранкам? Сэцуна подняла глаза от риса, который она ковыряла палочками уже минут десять. — Твои пранки становятся предсказуемыми, Годжо. Вчера Гето нашел муку в свитере. Ты думаешь, он не догадался, кто это сделал? — Это был шедевр, — Годжо прижал руку к груди с видом смертельно оскорбленного достоинства. — Ты же видела его лицо. Он делал вид, что сердится, но на самом деле ему понравилось. — Ему понравилось, что мука была везде? — Гето подошел к столу с подносом, и его темные глаза смотрели на Годжо с той усталой нежностью, которая появлялась у него, когда он смотрел на лучшего друга. — В моем свитере, на моих документах, в моей сумке. Я до сих пор нахожу ее в карманах. — Это Сэцуна постаралась, — Годжо развел руками. — Я только дал идею. Она прирожденный мастер. — Ты дал идею, — повторил Гето, садясь, и его взгляд скользнул к Сэцуне. — А она согласилась. Это говорит о том, что у нее есть вкус к хаосу. Или она просто поддается твоему дурному влиянию. — Она учится у лучших, — сказал Годжо, и его улыбка стала шире. Сэцуна смотрела на них — на этих двоих, которые спорили о муке в свитере так, будто это было самым важным делом в мире, — и чувствовала, как уголки ее губ поднимаются. Это было странное чувство — смеяться над тем, что не имело значения, что не было вопросом жизни и смерти, что было просто... глупостью. Глупостью, которая делала этот день теплым. — Это была твоя идея, Годжо, — сказала она, и Гето посмотрел на нее с благодарностью, а Годжо закатил глаза. — Предательница. Я тебя научил, я тебя воспитал, а ты... — Ты ее не воспитывал, — перебил Гето, и в его голосе появилась та нотка, которая появлялась, когда он хотел прекратить спор. — Ты просто нашел сообщника. — Сообщник — это тоже важно, — сказал Годжо, и он повернулся к Сэцуне, и его улыбка стала тише, почти невесомой. — Сэцуна-тян, ты не представляешь, как я скучал по тому, чтобы у меня был кто-то, кто не закатывает глаза на каждую мою идею. — Я закатываю глаза, — заметил Гето. — Ты закатываешь глаза на все. Это не считается. Фуюми появилась в столовой с двумя чашками чая, и ее медовые глаза нашли Гето прежде, чем она успела войти. Сэцуна видела, как лицо Гето меняется, когда Фуюми садится рядом, — становится мягче, открытее, и его пальцы находят ее руку под столом, и это движение было таким привычным, таким естественным, что Сэцуна отвела глаза, чувствуя себя лишней, но не чужой. — Вы опять про муку? — спросила Фуюми, ставя чашку перед Гето. — Гето, ты вчера до полуночи чистил свой рюкзак. — Это был мой любимый рюкзак, — сказал Гето, и его голос был ровным, но Сэцуна видела, как он сжимает пальцы Фуюми, и это было так... так интимно, что она снова отвела глаза. — Это был твой единственный рюкзак, — поправила Фуюми, и она улыбнулась той улыбкой, которая была только для Гето, и Сэцуна почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. — Я куплю тебе новый, — сказал Годжо, и его голос был легким, но Сэцуна заметила, как его взгляд на секунду задержался на ней, и это было странно — что он смотрит на нее, когда все говорят о Гето. — Не надо, — сказал Гето. — Я уже купил. — Когда? — удивилась Фуюми. — Сегодня утром, — сказал Гето, и в его голосе появилась та редкая, тихая усмешка, которая появлялась только рядом с ней. — Пока ты спала. Фуюми покраснела — Сэцуна видела, как розовый разливается по ее щекам, — и она опустила глаза, и Гето посмотрел на нее с таким выражением, что Сэцуна отвела взгляд, потому что это было слишком личным, слишком чужим, слишком тем, чего у нее никогда не было. — Вы двое, — сказал Годжо, и в его голосе не было раздражения, а было что-то другое, что-то, что Сэцуна не могла назвать. — Вы делаете это специально? — Что? — спросила Фуюми, и ее голос был тихим. — Делаете вид, что вас здесь только двое. — Мы не делаем вид, — сказал Гето, и его рука все еще сжимала пальцы Фуюми, и он не собирался их отпускать. — Просто вы не настолько интересны, чтобы на вас отвлекаться. Годжо издал звук, похожий на оскорбленный вздох, и Сэцуна не сдержала смешок — короткий, тихий, но Годжо услышал, и его лицо повернулось к ней, и в его глазах за черными очками было столько удивления, столько радости, что она почувствовала, как что-то в ней переворачивается. — Ты смеешься, — сказал он, и его голос был тихим, почти благоговейным. — Сэцуна-тян, ты смеешься. — Это не смех, — сказала она, но он уже улыбался, и его улыбка была такой яркой, что она не могла не улыбнуться в ответ. — Это смех, — сказал он, и она не стала спорить. Через три дня Яга собрал их в малом зале. Сэцуна вошла и сразу поняла, что это не обычная лекция — все были здесь: Годжо, Гето, Сиоко, Утахиме, первокурсница с длинными темными волосами и спокойным, почти отстраненным взглядом, которую Сэцуна видела несколько раз в коридорах, Фуюми и она. Яга стоял у доски, и его лицо было серьезным, и Сэцуна почувствовала, как внутри нее включается старый механизм — готовность к приказу, к миссии, к тому, что сейчас скажут. — У нас три задания, — сказал Яга, и его голос был ровным, без эмоций, как всегда. — Все срочные и опасные. Он начал с Годжо и Гето. Сэцуна слушала, как он рассказывает о Рико Аманай — девочке, которую называют Звездной Девой, о ритуале слияния с Тэнгэном, о наемных убийцах, которые уже получили заказ на ее ликвидацию. Годжо слушал, откинувшись на спинку стула, и на его лице была та легкая, небрежная улыбка, которую Сэцуна уже научилась распознавать как маску. — Легко, — сказал Годжо, и никто ему не поверил. Гето сидел прямо, его темные глаза были серьезны, и Сэцуна заметила, как его пальцы сжались в кулак на колене. Потом Яга повернулся к Сиоко и Утахиме. Сиоко слушала с тем ленивым, полузакрытым выражением, которое она обычно носила на лице, но Сэцуна заметила, как ее пальцы, лежащие на столе, чуть напряглись. Утахиме кивнула, слушая, и ее лицо осталось спокойным, но Сэцуна увидела, как она переплела пальцы под столом — жест, который выдавал напряжение. А потом Яга повернулся к ней и к Фуюми, и его голос стал жестче. — Сибирь. Российская Федерация. Там, в глубине, существует лаборатория. Частная инициатива, финансируемая людьми, которые считают, что проклятия — это ресурс, который можно использовать. Они создают условия для рождения проклятий — специально, систематически, — а затем захватывают их и держат в камерах. Как оружие. Сэцуна слушала, и в ушах у нее шумело. Она знала это — знала, как люди используют других людей, как используют проклятия, как используют все, что можно использовать, чтобы получить власть. Она знала это лучше, чем хотела бы. — Ваша задача — проникнуть в лабораторию, уничтожить всех проклятий, которые там содержатся, и ликвидировать тех, кто это организовал. Если понадобится то убить. Фуюми кивнула, и Сэцуна увидела, как ее пальцы сжались в кулак на колене. — Вы вдвоем. Без поддержки. Без связи. Вы проникаете, выполняете задание и возвращаетесь. Любыми средствами. — Любыми, — повторила Сэцуна, и это слово было ей знакомо, слишком знакомо. *** После брифинга они с Фуюми остались в зале. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи падали на стол, за которым они сидели, делая бумаги, разложенные перед ними, золотистыми. — Ты говоришь по-русски? — спросила Фуюми, открывая блокнот. — Да. Немецкий тоже, — сказала Сэцуна. — В армии нас учили. Для работы с документами, для допросов. Не знаю, насколько это хорошо, но... — Этого достаточно, — сказала Фуюми, и она начала писать. — Я говорю на английском. В лаборатории, скорее всего, интернациональный состав. Русский, английский, может быть, немецкий. Мы справимся. Сэцуна смотрела, как Фуюми пишет — быстро, аккуратно, — и думала о том, что эта девушка с медовыми глазами и тихим голосом, которая всегда казалась ей воплощением спокойствия, сейчас выглядела иначе. В ней была та же спокойная уверенность, но под ней — что-то твердое, что-то, что не сломается. — Идея такая, — сказала Фуюми, поднимая глаза. — Притворяемся туристами. Акцент можно списать на местные особенности. — Давай проверим, — сказала Сэцуна, и она произнесла несколько фраз на русском — коротко, четко, так, как учили. Фуюми слушала, и ее лицо было сосредоточенным, а когда Сэцуна закончила, она покачала головой. — Акцент. Он японский. Если там есть кто-то, кто знает язык, они поймут. Сэцуна знала это. Ее русский был книжным, армейским, без живых интонаций, без уличных словечек. — Тогда импровизируем, — сказала Фуюми, и в ее голосе появилась та жесткость, которую Сэцуна никогда в ней не слышала. — Мы туристы и заблудились. Не знаем, где мы. Если нас остановят — делаем вид, что ничего не понимаем. Путаем языки. Говорим по-английски, по-немецки, по-русски, но плохо, с ошибками. Чем больше языков, тем меньше вопросов. — Это сработает? — спросила Сэцуна. — Должно, — Фуюми улыбнулась. — Мы две девушки, заблудившиеся в чужой стране. Кто будет в нас подозревать шпионов? Сэцуна хотела сказать, что она была шпионом, что в шестнадцать она ходила в тыл врага под чужим именем, но не сказала, потому что Фуюми смотрела на нее с той спокойной уверенностью, которая, казалось, могла свернуть горы. — Давай проговорим сценарии, — сказала Фуюми, и они начали. Они сидели до вечера. Фуюми говорила по-английски, и ее медовый голос становился другим, более жестким, более деловым. Сэцуна говорила по-русски, и Фуюми поправляла ее интонации, учила делать ошибки, учила быть менее правильной. — Не говори как робот, — сказала Фуюми, когда Сэцуна в третий раз произнесла фразу слишком четко. — Ты туристка, которая выучила язык по учебнику. Ты должна звучать неуверенно. Сбивайся и путай слова. — Как это — путать слова? — спросила Сэцуна, и в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. Она всю жизнь училась говорить правильно, четко, чтобы каждое слово было понятно, потому что ошибка на допросе могла стоить жизни. — Вот так, — Фуюми произнесла ту же фразу по-русски, но с ошибкой, с неправильным ударением, с запинкой, и Сэцуна услышала разницу. — Это сложно, — сказала она. — Знаю, — Фуюми посмотрела на нее, и в ее медовых глазах не было жалости, а было спокойное, ровное понимание. — Но ты справишься. Ты умеешь быть кем угодно, Сэцуна. Просто... позволь себе быть неидеальной. Хотя бы на время. Сэцуна смотрела на нее и думала о том, что Фуюми, наверное, единственный человек, который говорит ей «позволь себе быть неидеальной», и это звучит не как насмешка, а как подарок. — Попробую, — сказала она. — Вот и хорошо, — Фуюми улыбнулась, и Сэцуна вдруг поняла, что не боится завтрашнего дня. Не потому, что уверена в успехе, а потому, что она не одна. Когда они вышли из зала, в коридоре уже горели лампы. Годжо стоял у стены, прислонившись плечом к бетону, и когда они появились, он поднял голову. — Долго вы, — сказал он, и его голос был легким, но Сэцуна заметила, как его взгляд скользнул по ней, задержался на секунду и ушел. — Много деталей, — сказала Фуюми, и она потянулась, и Сэцуна увидела, как усталость, которую она скрывала весь вечер, наконец проявилась в этом движении. — Фуюми, — голос Гето раздался из-за угла, и он появился с двумя чашками чая в руках. — Я подумал, что вы могли бы... Он увидел Сэцуну и запнулся, и его лицо стало чуть виноватым. — Я пойду к себе, — сказала Сэцуна, но Фуюми остановила ее. — Ты не хочешь чаю? — спросила Фуюми, и в ее голосе была та мягкость, которая не оставляла места для отказа. — Хочу, — сказала Сэцуна, и они пошли в комнату Фуюми. Комната была такой же, как и все остальные, но с маленькими деталями, которые делали ее чьей-то: плед на кровати, сушеные цветы в маленькой вазе, несколько книг на столе. Гето поставил чашки, и Фуюми села на кровать, поджав под себя ноги. Сэцуна села рядом, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Годжо занял стул у окна, а Гето сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Фуюми, не глядя, опустила руку, и ее пальцы нашли волосы Гето, и она начала перебирать их, легко, невесомо, как будто это было самое естественное движение в мире. — Гето, — сказал Годжо, и в его голосе появилась та нотка, которая появлялась, когда он собирался разрядить обстановку. — Ты сегодня на лекции спал? — Я не сплю на лекциях, — ответил Гето, и его голос был глубже, чем обычно, потому что голова его была откинута назад, и глаза были закрыты, и пальцы Фуюми все еще перебирали его волосы. — Ты сегодня на лекции был с закрытыми глазами, — сказал Годжо. — Это называется сон. — Это называется размышление, — сказал Гето, и Фуюми тихо рассмеялась. — Размышление с закрытыми глазами — это сон, — сказал Годжо. — Говорю тебе как эксперт. — Ты эксперт во многих вещах, Годжо, — сказала Фуюми, и в ее голосе была легкая насмешка, но пальцы ее все еще перебирали волосы Гето. — Например? — спросил Годжо. — Например, в создании хаоса, — сказала Фуюми. — И в том, чтобы отвлекать всех от важных дел. — Это призвание, — сказал Годжо, и он откинулся на стуле так, что тот опасно заскрипел. — Кто-то же должен напоминать вам, что жизнь — это не только миссии и проклятия. Иногда нужно просто... сидеть и пить чай. Или подкладывать муку в свитера Гето. — Это была Сэцуна, — сказал Гето, не открывая глаз. — Не ты. — Но я ее научил. — Ты ее не научил, — Гето чуть улыбнулся. — Она сама прирожденный мастер. Ты просто дал ей идею. — Идея — это самое главное, — сказал Годжо. — Без идеи даже самый талантливый мастер... — Годжо, — перебила его Фуюми, — вы с Гето готовы к завтрашнему дню? Годжо замолчал, и его лицо стало серьезным. — Готовы, — сказал он. — Мы защитим ее. — Ты уверен? — спросила Фуюми, и в ее голосе не было сомнения, была забота. — Уверен, — Годжо улыбнулся, но улыбка была тише, чем обычно. — Я же Сильнейший, забыли? — Ты напоминаешь нам об этом каждый день, — сказал Гето, и в его голосе была та усталая нежность, которая бывает только у людей, которые слишком долго знают друг друга. — Сэцуна, — сказал Годжо, и она подняла глаза. Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то, что она не умела читать. — Ты готова? — Готова, — сказала она, и это было правдой. — Ты вернешься, — сказал Годжо, и это было не вопросом, не просьбой, не приказом — это было утверждение. — Вернусь, — сказала она, и это было обещанием. Фуюми коснулась ее руки — легко, невесомо. — Мы вернемся обе, — сказала она. — Обещаю. Сэцуна посмотрела на нее — на ее медовые глаза, в которых не было ничего, кроме правды, — и кивнула. — Знаю, — сказала она. Когда все разошлись, Сэцуна стояла у окна в своей комнате и смотрела на темное небо. Завтра она уедет. Раньше она никогда не думала о возвращении. Раньше были только миссии, и не важно, вернешься ты или нет, потому что ты — оружие, а оружие не возвращается, оружие используют, и когда оно ломается, его выбрасывают. А теперь она думала о возвращении. В дверь постучали — три коротких удара, которые она узнала бы из тысячи. — Войди, — сказала она. Годжо вошел, и его белые волосы были влажными, и на нем была простая футболка и штаны. Без своей обычной формы, без черного пиджака с высоким воротником, он выглядел моложе, проще. — Не спишь? — спросил он, останавливаясь у порога, и она заметила, что он не вошел дальше, не приблизился. — Не сплю. Он протянул руку, и на его ладони лежал маленький темный предмет. — Это телефон. Мой старый. Я научил тебя им пользоваться, помнишь? Там есть мой номер. И Гето. И Фуюми. Если что-то пойдет не так — звони. В любое время. Она взяла телефон, и ее пальцы коснулись его ладони. — Я позвоню, — сказала она. Он кивнул, и его улыбка была тихой. — Знаю. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние, которое она сама установила, и он уважал его. — Годжо, — сказала она, и он поднял голову. — Ты вернешься, — сказал он, и это было не вопросом. — Потому что ты Сэцуна Кагэцухо, и ты не умираешь. Ты просто... ждешь. А я буду ждать здесь. — Я вернусь, — сказала она. Он кивнул, сделал шаг назад, к двери. — Спокойной ночи, Сэцуна-тян. — Спокойной ночи. Он ушел, и дверь закрылась, и она осталась одна, с телефоном в руке, с теплом в груди, с обещанием, которое она дала и собиралась сдержать. Она подошла к окну и посмотрела вниз, и увидела его — белую фигуру, пересекающую двор. Луна светила ему в спину, и ветер трепал его волосы, и он шел, не оглядываясь. Она смотрела, пока он не скрылся за углом, и думала о том, что это, наверное, и есть то, что люди называют надеждой. Она легла в кровать, телефон положила под подушку, закрыла глаза. Впервые за долгое время она не готовилась к миссии — она просто ждала утра, когда сможет начать свой путь к возвращению. *** Фуюми лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит ветер. В комнате было темно — она не зажгла свет, когда вернулась от Сэцуны, и теперь лежала в полумраке, который сгущался по углам, делая пространство чужим, почти незнакомым. Завтра она улетала. В Сибирь, где холод, наверное, уже сковал землю, где люди, которых она никогда не видела, держат проклятия в клетках, и где она будет не Фуюми с медовыми глазами и тихим голосом, а кем-то другим — туристкой, заблудившейся в чужой стране, или шпионкой, или просто оружием, которое выполняет задание. Она умела быть разной, она научилась этому задолго до того, как попала в техникум, задолго до того, как встретила Гето. Но сейчас, лежа в темноте, она не хотела быть никем, кроме себя. Просто Фуюми, которая скучает по тому, кто еще даже не ушел. Она знала, что Гето справится. Он всегда справлялся — спокойный, рассудительный, собранный. Он был тем, кто держал все под контролем, кто никогда не терял головы, кто мог смотреть в лицо опасности и не моргать. Она знала, что он защитит ту девочку, Рико, которую они должны были доставить к Тэнгэну, что он сделает все, что нужно, и вернется. Она знала, что и сама справится — она была не из тех, кто ломается, она была из тех, кто выдерживает, кто стоит, даже когда земля уходит из-под ног. Но знание не убирало то, что росло в груди, — тяжелое, вязкое, какое-то тоскливое чувство, которое она не умела называть, но которое не давало ей закрыть глаза. Она не хотела смириться с тем, что не увидит его. Долго. Несколько дней? Недель? Она не знала, сколько продлится их миссия, не знала, сколько продлится его, и эта неизвестность была хуже, чем любой враг, потому что с врагом можно сражаться, а с неизвестностью — только ждать. Она закрыла глаза, и перед ними встало его лицо — темные волосы, собранные в привычный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, острый подбородок, губы, которые так редко улыбались, но когда улыбались — меняли все. Его глаза, которые всегда казались слишком глубокими для человека его возраста, но когда он смотрел на нее, они становились теплыми, почти нежными, и она чувствовала, как мир вокруг перестает существовать. Она открыла глаза и посмотрела на дверь. Он не придет. У них был вечер перед разлукой, и они могли бы провести его вместе, но он, наверное, думал, что ей нужно отдохнуть, выспаться перед дорогой. Он всегда думал о ней, всегда ставил ее комфорт выше своего, всегда был таким — правильным, ответственным, идеальным. И иногда это бесило ее. Не сильно, не до злости, а до тихой, глухой тоски по тому, чтобы он был чуть менее правильным, чуть более... человечным, что ли. Она услышала шаги в коридоре. Знакомые, размеренные, те, которые она узнала бы из тысячи, потому что они принадлежали человеку, который умел ходить бесшумно, но для нее всегда делал исключение, позволяя себе быть услышанным. Шаги остановились у ее двери. Потом три коротких удара. Она не ответила, но дверь все равно открылась. Гето вошел в комнату, и свет из коридора упал на его лицо, осветив на секунду его темные волосы, его высокие скулы, его глаза, которые сразу нашли ее в полумраке. Он закрыл за собой дверь, и комната снова погрузилась в темноту, но теперь эта темнота была другой — не пустой, не чужой, а наполненной его присутствием, его дыханием, его запахом, который она чувствовала даже на расстоянии. — Ты не спишь, — сказал он, и его голос был тихим, ровным, но в нем была та нотка, которая появлялась только тогда, когда они оставались одни. — Не сплю, — ответила она, и ее голос прозвучал хрипло, и она поняла, что лежала в темноте слишком долго, что голосовые связки отвыкли от звука. Он подошел к кровати, и она почувствовала, как матрас прогнулся под его весом. Он лег рядом, на спину, и они лежали так — в темноте, в тишине, на расстоянии, которое было слишком большим для того, чтобы коснуться, и слишком маленьким для того, чтобы не чувствовать друг друга. — Не могу уснуть, — сказала она, и это была неправда, но она не хотела говорить правду — что она лежала и думала о нем, о том, как долго не увидит его, о том, что это чувство, которое она носила в груди, было таким огромным, что не помещалось в нее. — Я тоже, — сказал он, и она услышала, как он достает что-то из кармана, и щелчок зажигалки, и в темноте вспыхнул маленький огонек, осветив его лицо на секунду — сосредоточенное, спокойное, но с чем-то в глазах, что она не могла разглядеть, потому что огонек погас, и остался только красный уголек сигареты, тлеющий в темноте. Он затянулся, и она видела, как уголек разгорается ярче, и слышала его дыхание, и чувствовала запах дыма, который смешивался с его запахом, и это было так знакомо, так привычно, что она вдруг поняла, что будет скучать даже по этому — по запаху дыма в его волосах, по тому, как он затягивается, медленно, глубоко, как будто это единственное, что может его успокоить. — Дай, — сказала она, и он повернул голову, и она не видела его глаз в темноте, но знала, что он смотрит на нее с удивлением. — Ты не куришь, — сказал он, и в его голосе была легкая усмешка. — Теперь курю, — сказала она, и он передал ей сигарету, и ее пальцы коснулись его пальцев, и это прикосновение было таким коротким, таким невесомым, что она чуть не выронила сигарету. Она затянулась, и дым обжег горло, и она закашлялась, и он засмеялся — тихо, почти беззвучно, но она услышала этот смех, и он был таким теплым, таким живым, что она почувствовала, как напряжение, которое держало ее весь вечер, начинает отпускать. — Глупо, — сказала она, возвращая сигарету. — Очень, — согласился он, и она услышала, как он затягивается, и представила, как дым входит в его легкие, как он задерживает дыхание, как выпускает его медленно, и почему-то это было самым интимным, что они делали сегодня. Они лежали в темноте, и сигарета переходила из рук в руки, и она чувствовала, как ее пальцы привыкают к его пальцам, как они находят друг друга без слов, без взглядов, просто потому, что тело помнит. — Ты справишься, — сказал он, и это было не вопросом, не утешением, а утверждением, таким же твердым, как его голос, как его рука, которая лежала рядом с ее рукой, не касаясь, но чувствуя. — Знаю, — сказала она, и это было правдой. — Ты тоже. — Знаю, — повторил он, и она услышала в его голосе то, что слышала редко — неуверенность. Не в себе, не в своей силе, а в чем-то другом, в чем-то, что он не говорил вслух. — Ты боишься? — спросила она, и вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать. Он молчал долго, так долго, что она уже решила, что он не ответит, и уже пожалела, что спросила. Но потом он сказал, и голос его был тихим, почти шепотом: — Не за себя. За... за то, что не успею. За то, что что-то пойдет не так, и я не смогу... не смогу вернуться. Она повернулась к нему, и в темноте она не видела его лица, но чувствовала его дыхание на своей щеке, и это было так близко, так реально, что она забыла, как дышать. — Ты вернешься, — сказала она, и это было не утешением, а требованием, и она услышала, как он выдохнул, и этот выдох был таким глубоким, таким освобождающим, что она поняла — он ждал этих слов. — Вернусь, — сказал он, и она почувствовала, как его рука находит ее руку, и пальцы переплетаются, и это прикосновение было таким знакомым, таким родным, что у нее перехватило дыхание. Они лежали так, и сигарета догорала в пепельнице, и запах дыма витал в комнате, смешиваясь с их запахами, и это был, наверное, самый спокойный момент в ее жизни. Фуюми повернула голову, и ее губы нашли его губы в темноте. Его губы впились в её, прижимая её голову к подушке, и она чувствовала, как его язык грубо входит ей в рот, перемешиваясь с её языком. Он целовал её так, будто хотел высосать из неё весь воздух, и она не могла вздохнуть, только выдыхать через нос, но он не отпускал её, пока её лёгкие не начали гореть, и она чувствовала, как его рука отпускает ее пальцы и находит ее талию, и притягивает ближе, и она позволяет, потому что это единственное, что имеет значение сейчас — здесь, в этой темноте, в этой комнате, в этой ночи, которая может быть последней, а может быть первой из многих, и не важно, потому что сейчас есть только он. — Я буду скучать, — прошептала она в его губы, и он ответил не словами, а тем, как его рука сжала ее талию, как его дыхание стало чаще, как он выдохнул дым прямо в ее рот, и она вдохнула его, и закашлялась, и он засмеялся, и она засмеялась в ответ, и этот смех был таким легким, таким свободным, что она почувствовала, как что-то в ней, затянутое тугим узлом, начинает распускаться. Его губы спустились ниже, к ее шее, и она выдохнула, запрокидывая голову, и почувствовала, как его дыхание обжигает кожу, как его зубы касаются того места, где пульс бьется чаще всего, и она сжала его волосы, и он замер на секунду, а потом продолжил, медленно, методично, как будто изучал каждый сантиметр ее кожи, и она слышала, как он что-то шепчет, но не разбирала слов, потому что все мысли покинули ее голову, осталось только ощущение его губ, его языка, его рук, которые скользили по ее телу, снимая одежду, исследуя, запоминая. — Гето, — прошептала она, и он поднял голову, и в темноте она не видела его глаз, но чувствовала их на своем лице, и это было так интимно, так откровенно, что она почувствовала, как краснеет, хотя он не мог этого видеть. — Я хочу запомнить тебя, — сказал он. Его пальцы нашли её пальцы в темноте, но это прикосновение было слишком целомудренным для того, что нарастало между ними. Фуюми чувствовала, как её собственная кожа становится слишком чувствительной, как каждый вздох Гето отдаётся у неё в груди. Она ждала, что он скажет что-то — умное, правильное, как он всегда, — но вместо этого он просто переплёл их пальцы и притянул её руку к своей груди, прямо к сердцу, которое билось тяжело и неровно. — Ты боишься? — прошептала она, хотя уже знала ответ. — Боюсь сделать неприятно, — сказал он так тихо, что она почти не расслышала.—Ты слишком... важная. Его рука отпустила её пальцы и скользнула под край её футболки, и Фуюми выгнулась, потому что его ладони оказались обжигающе горячими, и каждое прикосновение оставляло след, которого ей хотелось. — Гето... — начала она, но он перебил её, мягко, но твёрдо прижав её плечи к кровати. — Спокойно, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. — Можно? Она кивнула, и он убрал её футболку, потом свою, и когда их кожа соприкоснулась, она поняла, что ждала этого всю жизнь. Гето целовал её шею, спускаясь ниже, и она слышала, как он шепчет что-то между поцелуями — то ли проклятия, то ли молитвы. Его руки изучали её тело неторопливо, методично, как карту, которую он собирался запомнить наизусть. Когда его пальцы коснулись резинки её трусов, он замер и вдруг напрягся. — Что? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. Гето молчал несколько секунд, потом сел на кровати и провёл рукой по лицу. — У меня была одна штука. В бумажнике. — Его голос звучал странно — растерянно, почти смущённо. — Презерватив. Фуюми приподнялась на локтях, не веря своим ушам. — И? — И его нет, — сказал Гето с таким видом, будто сообщал о смерти близкого родственника. — Я проверил два раза. Украли. — Кто мог украсть презерватив у волшебника? — спросила она, и её голос дрогнул от смеха, который она пыталась сдержать. — Годжо, — выдохнул Гето с такой ненавистью, какую она никогда в нём не слышала. — Клянусь, если я выживу в этой миссии, я его убью. Он у меня всё время тырит из кармана. Сигареты, жвачку, зажигалку, а теперь вот... Фуюми не выдержала и рассмеялась — громко, взахлёб, уткнувшись лицом в подушку. Гето смотрел на неё с выражением оскорблённого достоинства, но в углах его губ уже дрожала улыбка. — Это не смешно, — сказал он без всякой убедительности. — Очень смешно, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Ты — один из сильнейших магов современности, а у тебя из кармана стащили... это. — Это не просто «это», — Гето нахмурился, но в его глазах плясали искры. — Это был вопрос ответственности и гигиены. — У меня есть, — сказала Фуюми после паузы, чувствуя, как лицо заливается краской. — В тумбочке. Я... купила в аптеке на всякий случай. Он посмотрел на неё так, будто она призналась в чём-то невероятно интимном. Потом открыл тумбочку, нашёл упаковку, и в темноте раздался звук разрываемой фольги. — Ты удивительная женщина, — сказал он, возвращаясь к ней, и в его голосе не было иронии. Дальше всё пошло быстрее. Он снова прижал её к кровати, и на этот раз в его движениях появилась уверенность, даже жёсткость. Он завёл её руки над головой и удерживал их одной рукой — легко, без усилий, но так, что она не могла пошевелиться. — Лежи смирно, — сказал он, и это приказание прозвучало так естественно из его уст, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу смотреть на тебя. Даже в темноте она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, раздевающий. Он провёл губами по её ключицам, потом спустился к груди, и она закусила губу, чтобы не застонать, потому что он делал это слишком медленно, слишком чувственно, словно дразнил. — Гето, пожалуйста, — выдохнула она, и он поднял голову. — Пожалуйста — что? — спросил он, и в его голосе появилась та лёгкая насмешка, которая заставляла её краснеть даже в темноте. — Скажи, что тебе нужно. Словами. Она ненавидела, когда он так делал. И любила. — Я хочу тебя, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло и жалко, но она не могла с этим ничего поделать. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, — и наконец вошёл в неё. Медленно. Так медленно, что она выгнулась всем телом, пытаясь ускорить его, но он снова прижал её к кровати и покачал головой. — Нет. Я сказал — я решаю. Он двигался размеренно, глубоко, и каждое его движение было как удар — точный, рассчитанный, не оставляющий места для её собственной воли. Она могла только стонать, только сжимать простыни в кулаках, только молиться о том, чтобы это никогда не кончалось. — Смотри на меня, — приказал он, и она подняла глаза, хотя видела только силуэт, только блеск его глаз в темноте. — Ты моя, — сказал он, и это прозвучало не как признание, а как факт. — Всю эту миссию, всю Сибирь, каждый день, пока меня не будет — ты моя. Запомни это. Она хотела ответить, но он ускорился, и слова застряли у неё в горле. Темп стал быстрее и безумнее. Ее тело взлетало вверх и ударялось о его бедра, каждый раз, когда он вдавливался в нее. — Кто тебя так трахает? — спросил он, и она почувствовала, как краснеет до корней волос. — Скажи. — Ты, — выдохнула она. — Только ты. — Правильно, — сказал он, и его голос дрогнул, потерял контроль, и это было самым интимным, потому что он редко позволял себе быть уязвимым. — Потому что я тебя люблю. Идиотка. Люблю так, что ненавижу себя за это. Он кончил с глухим стоном, прижав её к себе так сильно, что она почти не могла дышать, и они лежали так, мокрые, дрожащие, сбившиеся от быстрого дыхания. Его рука всё ещё сжимала её запястья, хотя он уже не удерживал их силой. Просто держал. Просто не мог отпустить. — Это был единственный, — сказал он. — В той пачке был один. Фуюми повернулась к нему, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Мы... кажется, мы облажались. — Кажется, — согласился он, и в темноте раздался его смех — тихий, усталый, но настоящий. Она легла ему на грудь, слушая, как его сердце постепенно успокаивается. Они лежали в тишине, и Фуюми думала о том, что даже такая неловкость, даже украденный презерватив и дурацкий смех в темноте — всё это она запомнит навсегда. Потому что это было их. Только их. *** К утру: Нанами Кенто не любил утро. Не потому, что ему нравилось спать — просто утро было временем, когда мир еще не успел стать достаточно предсказуемым, чтобы он мог его контролировать. Особенно если в этом мире существовал Сатору. Он вышел из душа, накинул полотенце на плечи и открыл шкафчик, чтобы достать форму. Внутри, на верхней полке, аккуратно сложенная рубашка лежала там, где он ее оставил. Рядом — галстук. Ботинки внизу. Все на своих местах, как он любил. Кроме одной детали. На дне шкафчика, на самом видном месте, там, где Нанами никогда ничего не хранил, лежала маленькая квадратная упаковка. Золотистая фольга. Крупные буквы: «Sagami Original». И дата выпуска — прошлый месяц. Нанами взял упаковку двумя пальцами, как будто она могла взорваться. Поднес к глазам. Перевернул. Сзади была наклейка с рукописным текстом — мелким, нервным почерком Годжо: «Твоя очередь, Нанами-кун! Не дай Гето всех девочек отхватить! С любовью, твой любимый сенпай ♡» Он смотрел на это ровно три секунды. Потом медленно, очень медленно, сжал упаковку в кулаке, чувствуя, как хрустит фольга, и выдохнул так, что пар изо рта мог бы заморозить чай. — Годжо, — сказал он голосом, в котором не было ничего, кроме абсолютной, ледяной решимости. Он оделся. Заправил кровать. Повесил полотенце сушиться. И только после этого — с упаковкой в кармане брюк — вышел в коридор, чтобы найти виновника. Годжо нашелся в общей гостиной. Он сидел на диване, развалившись так, будто это был его личный трон, и пил сок из тетрапакета, периодически поднося трубочку ко рту с видом человека, который только что выиграл в лотерею жизнь. — О, Нанами-кун! — воскликнул он, заметив вошедшего. — Доброе утро! Как спалось? Мне вот снилось, что я стал директором техникума и заставил всех носить розовые мантии. Кстати, у тебя там ничего не завалялось в шкафчике? А то я тут один важный документ потерял... Он подмигнул. Подмигнул, идиот. Нанами подошел к нему, остановился в двух шагах и выложил упаковку на стол. Положил. Ровно. Без стука. Как детектив, который предъявляет улику на допросе. — Объясни. Годжо склонил голову набок, изобразил крайнюю степень удивления и даже приложил руку к груди. — Боже мой! Презерватив! В шкафчике скромного Нанами-куна! — его голос взлетел на октаву выше. — И кто же это мог сделать? Кто этот злодей, который покушается на твою невинность? — Ты. Ты это сделал. — Я? — Годжо театрально рассмеялся. — Зачем бы мне подкладывать тебе презервативы? Я вообще не знаю, что это такое. Я святой человек. Монах. Воздержание — мой образ жизни. Нанами молчал. Молчание длилось слишком долго. Годжо под его взглядом начал ерзать, потому что даже такой идиот, как он, чувствовал, когда лед становится слишком тонким. — Ладно, — сдался Годжо, взмахнув рукой. — Ладно! Было дело. Но это была чистая благотворительность! Ты молодой, здоровый, а ходишь такой грустный. Я подумал: вдруг ты встретишь девушку? Вдруг любовь всей жизни? А у тебя ничего нет с собой! А тут я, заботливый, как старший брат... — Ты старший брат, который украл это у Гето, — перебил Нанами. — Я узнал упаковку. Годжо замер. Его улыбка стала шире, чем это было физически возможно. — Ой, — сказал он. — Ой-ой-ой. То есть ты хочешь сказать, что это была улика? Что Гето реально носил с собой презервативы? И ты знал? — Он сам сказал, — ответил Нанами. Годжо закрыл лицо руками. Потом убрал руки. Потом закрыл снова. Плечи его затряслись. — Ты... — выдавил он сквозь смех. — Ты понимаешь, что это значит? Он их носил! Носил, Нанами! Наш серьезный, ответственный, правильный Гето-кун носил в бумажнике презервативы! Как какой-нибудь... как обычный парень! — Это не смешно. — ЭТО ОЧЕНЬ СМЕШНО! — Годжо рухнул на спинку дивана и заорал в потолок. — Представляешь, я вчера вытащил у него из кармана, пока он пялился на Фуюми-тян! А он даже не заметил! Великий маг, будущее магии, а вытащить у него презерватив из кармана проще пареной репы! Он схватил телефон и начал что-то быстро печатать, продолжая смеяться. — Что ты делаешь? — спросил Нанами с внезапным предчувствием катастрофы. — Пишу Гето. Спрошу, как прошел вечер. Невинно так, по-дружески. — Не надо. — Уже отправил, — пропел Годзё и показал экран. Там было сообщение: «Гето-кун! Как спалось? Нанами говорит, ты купил себе самурайский меч в аптеке. Горжусь тобой, сынок ♡» Нанами прикрыл глаза. Где-то в коридоре послышались шаги — тяжелые, чеканные, как поступь палача. — Ты дурак, — сказал Нанами. — А ты девственник, — парировал Годжо, но смеяться перестал, потому что дверь открылась. — Годжо, — сказал он. — Гето-кун! — Годжо расплылся в улыбке. — Ты чего не спишь? Гето подошел к дивану. Остановился. Посмотрел на Годжо. Посмотрел на Нанами. Посмотрел на стол, где лежала злополучная упаковка. — Это моя, — сказал он. — Твоя что? — притворно удивился Годзё. — Упаковка. Она была в моем бумажнике. Вчера вечером. А сегодня утром я ее там не нашел, зато нашел записку. Цитата: «Хватит быть паинькой, Гето-кун. Живи жизнью! P.S. Я их конфисковал, но один оставил Нанами, он больше заслуживает». — Гето перевел взгляд на Нанами. — Ты знал? — Я только что нашел ее в шкафчике, — ответил Нанами, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала нотка... оправдания? — Я не просил. — Я тоже не просил, — сказал Гето и снова посмотрел на Годжо. — Верни остальные. — Какие остальные? — Годжо захлопал ресницами. — Там было три. Ты один положил Нанами. Два у тебя. Верни. Годжо вздохнул с таким видом, будто его просили отдать последнюю конфету. Потом полез в карман своей толстовки и вытащил две золотистые квадратные упаковки. Положил на стол рядом с третьей. — Вот, — сказал он обиженно. — Держи. Но учти, я тебя осуждаю. Фуюми-тян — хорошая девушка, а ты с ней... — Заткнись, — перебил Гето, но в его голосе вдруг появилась краска. Легкая. Едва заметная. Но Нанами заметил. Годжо — тем более. — О! — Годжо подпрыгнул на диване. — О-о-о! У тебя уши красные! Красные уши, Гето-кун! Что это значит? Что случилось вчера вечером? — Ничего, — слишком быстро ответил Гето и забрал упаковки со стола. — Ничего, но презерватив пропал из бумажника, и уши красные, и ты не смотрел на меня, когда врал, — Годжо загнул пальцы. — Три признака. Диагноз: ты ловелас, Гето-кун. Настоящий, неприкрытый, закоренелый ловелас. — Я не ловелас. — А кто носит в кармане три презерватива? Монах? Священник? Нет! Ловелас! — Годжо вскочил на ноги и заходил по комнате, размахивая руками. — Я в шоке. Я в культурном шоке. Наш скромный, правильный, педантичный Гето-кун, который делает домашнее задание за месяц вперед и никогда не опаздывает, — он носит в кармане презервативы! И тратит их! Тратит, Нанами! — Я не просил этой информации, — сказал Нанами. — А ты получил! — Годжо ткнул в него пальцем. — Добро пожаловать в реальный мир, Нанами-кун! Здесь Гето-кун — ловелас, я — гений, а ты — единственный, у кого совесть есть. Это тяжелая ноша, но кто-то должен ее нести. Гето стоял посреди комнаты с упаковками в руках и смотрел на них так, будто они были проклятыми артефактами, от которых нельзя избавиться, но и оставить нельзя. Его лицо медленно заливалось краской — от шеи до корней волос. — Я убью тебя, — сказал он совершенно спокойно. — Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь я найду момент, и ты умрешь. Будет подстроено под несчастный случай. — Романтично, — оценил Годжо. — Ты это Фуюми говоришь или мне? Гето развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Тишина длилась пять секунд. Потом Годжо рухнул обратно на диван и заржал — громко, истерично, до слез, до спазмов в животе, до того, что из тетрапакета выплеснулся сок ему на колени. — Ты видел его лицо? — выдохнул он, вытирая слезы. — Видел? Красный как рак! Наш Гето-кун, который никогда не краснеет, покраснел! Я выиграл жизнь, Нанами! Я могу умирать, у меня нет желаний! — Ты невыносим, — сказал Нанами. — Знаю! — пропел Годжо и откинулся на спинку дивана, довольно улыбаясь. — Но ты меня любишь. — Ненавижу. — Тоже любовь. Острая, пряная, горячая... как Гето-кун и Фуюми-тян вчера вечером, наверное. Нанами закрыл глаза. Посчитал до десяти. Потом аккуратно сложил упаковки — все три — и положил их в мусорное ведро. — Зачем? — спросил Годжо. — Чтобы у тебя не было соблазна снова их украсть, — ответил Нанами и вышел из комнаты, оставив Годзё одного — счастливого, довольного и абсолютно, безнадежно невыносимого Годжо посидел минуту. Потом достал телефон и написал сообщение в групповой чат. «Парни, если я завтра не выйду на связь, значит, Гето меня убил. Отомстите за меня. Похороните с почестями. И пусть на моей могиле напишут: "Здесь лежит человек, который знал, где лежат чужие презервативы"». *** Аэропорт встретил их гулом голосов, объявлениями по громкой связи и запахом кофе, который смешивался с запахом чужой земли, чужой жизни, чужого мира, в который они собирались войти. Сэцуна стояла у стойки регистрации с рюкзаком за плечами и чувствовала, как внутри нее все сжато в тугой узел — не страх, нет, страх она знала слишком хорошо, чтобы путать его с чем-то другим, это было что-то другое, что-то, для чего у нее не было названия, но что заставляло ее смотреть на Годжо, который стоял рядом и делал вид, что рассматривает табло вылетов, хотя она знала, что он смотрит на нее. — Ты когда-нибудь летала на самолете? — спросил он, и его голос был легким, но она слышала в нем ту ноту, которая появлялась, когда он хотел разрядить обстановку, сделать что-то обычное из того, что обычным не было. — Нет, — сказала она, и это было правдой. В ее время самолеты были для военных, для камикадзе, для тех, кто летел в одну сторону и не возвращался. Она никогда не думала, что будет сидеть в кресле пассажира и смотреть в иллюминатор, зная, что приземлится там, куда летит. — Это просто, — сказал Годжо, и его голос стал тише, почти невесомым. — Садишься, пристегиваешься, смотришь в окно. Ничего страшного. Ты же не боишься? — Я не боюсь, — сказала она, и это было правдой. Она не боялась самолетов. Она боялась другого — того, что когда она вернется, его может не быть здесь. Но она не сказала этого, потому что слова были слишком тяжелыми, слишком... слишком. Фуюми стояла рядом с Гето, и Сэцуна видела, как их пальцы переплетены, как они не разжимают рук, даже когда нужно достать документы, даже когда нужно поправить ремень сумки. Гето что-то говорил, тихо, так, что Сэцуна не слышала слов, но видела, как Фуюми кивает, как ее лицо, обычно спокойное и ровное, становится мягче, открытее, как в ее медовых глазах появляется что-то, что Сэцуна научилась узнавать за эти недели — нежность, смешанную с грустью, которая бывает только перед разлукой. — Я вернусь, — сказала Фуюми, и ее голос был твердым, но Сэцуна видела, как ее пальцы сжимают руку Гето, и это было не прощание, это было обещание. — Знаю, — сказал Гето, и его темные глаза, всегда такие серьезные, такие глубокие, сейчас смотрели на нее так, будто она была единственным светом в темной комнате. Сиоко стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и ее короткие каштановые волосы были собраны небрежно, а на лице было то ленивое, полузакрытое выражение, которое она носила всегда, но Сэцуна видела, как ее пальцы сжимают лямку рюкзака, и понимала, что Сиоко тоже волнуется, просто не показывает этого. — Утахиме уже на платформе, — сказала Сиоко, и ее голос был ровным, но Сэцуна услышала в нем то, что слышала редко — нетерпение, смешанное с желанием уйти быстрее, чтобы не тянуть этот момент. — Нам пора. Годжо кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на Сэцуну, и она чувствовала его взгляд даже сквозь черные очки, которые, казалось, всегда скрывали его глаза, но никогда не скрывали того, что он чувствует. — Сэцуна-тян, — сказал он, и его голос был тихим, без обычной легкости, без шуток, без того, что делало его тем, кого все знали, — я справлюсь. С миссией, я всегда справлялся. — Я знаю, — сказала она. Он стоял перед ней, и между ними было расстояние — не то, которое она установила в первые дни, а другое, которое возникло само собой, когда они стали ближе, когда она перестала вздрагивать от его голоса, когда он перестал подходить слишком близко, и это расстояние было странным — оно было не барьером, а чем-то, что нужно было преодолеть, и она не знала, как. Он сделал шаг. Один. И остановился. — Можно? — спросил он, и его голос был таким осторожным, таким бережным, что у нее сжалось сердце. Она кивнула, и он протянул руки, и обнял ее — легко, почти невесомо, как будто боялся сломать, и она чувствовала его тепло через куртку, и его запах — что-то свежее, чистое, такое непохожее на запах войны, которым она дышала всю жизнь, — и это было так странно, так ново, что она не знала, что делать, но ее руки сами поднялись и обняли его в ответ, и это было неловко, неуклюже, как у людей, которые не привыкли к прикосновениям, но это было настоящее. — Ты вернешься, — сказал он, и это было не вопросом, не просьбой, не приказом — это было утверждение, такое же твердое, как его техника. — Вернусь, — сказала она в его плечо, и он сжал ее чуть сильнее, на секунду, на мгновение, а потом отпустил, и отступил, и его лицо снова стало легким, беззаботным, но она видела, как его руки, опущенные по бокам, сжались в кулаки, и это было так по-человечески, так непохоже на того, кем он хотел казаться, что у нее перехватило дыхание. — Пора, — сказал Гето, и его голос был ровным, но Сэцуна видела, как он смотрит на Фуюми, и в его взгляде было то, что она научилась узнавать — нежелание отпускать. Сиоко уже шла к выходу, и ее шаги были быстрыми, решительными, как у человека, который знает, что если оглянется, то не уйдет. — Пока, — сказала она, не оборачиваясь, и Сэцуна увидела, как ее рука поднялась в прощальном жесте, и это было так по-сиоковски — не прощаться, а просто сказать «пока», как будто они увидятся завтра. Гето подошел к Фуюми, и Сэцуна отвела взгляд, потому что это было не для нее — его руки на ее талии, ее пальцы в его волосах, их губы, которые встретились на секунду, на мгновение, но это мгновение длилось вечность. — Иди, — сказал он, и его голос был хриплым. — И возвращайся. — Вернусь, — сказала она, и она улыбнулась той улыбкой, которая была только для него, и повернулась, и пошла к Сэцуне, и ее шаги были твердыми, но Сэцуна видела, как ее пальцы сжаты в кулак, и понимала, что это стоит ей больших усилий. Они пошли к выходу на посадку, и Сэцуна обернулась один раз, и увидела Годжо, который стоял на том же месте, и его белые волосы светились в свете ламп, и он смотрел на нее, и когда их взгляды встретились, он улыбнулся — той своей улыбкой, которая была только для нее, тихой, почти невесомой, и она улыбнулась в ответ, и повернулась, и пошла дальше, зная, что он смотрит, и что это не прощание, а просто «до свидания».