Смертник-камикадзе

Форма колледжа висела на спинке стула — темный пиджак с высоким воротником, юбка того же цвета, белая рубашка и тонкий галстук. Сэцуна взяла ее в руки, и ткань оказалась мягкой, гладкой, неожиданно легкой. Она оделась перед зеркалом, и движения ее были неторопливыми, почти медитативными — она словно примеряла не просто одежду, а новую роль, новую жизнь. В отражении на нее смотрела высокая темноволосая девушка в строгой форме. Волосы она собрала в низкий хвост, открывая бледное лицо с острыми скулами и прямым носом. Глаза ее — большие, темные, с легким прищуром, который придавал взгляду остроту, — внимательно изучали себя в зеркале. Кожа была бледной, почти прозрачной в утреннем свете, и на этом фоне особенно выделялись губы — чуть припухлые, но плотно сжатые, словно привыкшие хранить молчание. Воротник пиджака она оставила поднятым — так было привычнее, спокойнее. На тумбочке лежал меч — тот самый, что был с ней на Окиване. Кто-то привел его в порядок: снял ржавчину, отполировал лезвие, вложил в новые лакированные ножны. Когда ее пальцы сомкнулись на рукояти, по телу прошла знакомая, успокаивающая тяжесть. Она прикрепила ножны к поясу и в последний раз посмотрела на свое отражение — ученица с мечом, девушка из другого времени, которая сегодня сделает еще один шаг навстречу этому миру. *** На тренировочной площадке было солнечно и просторно. Утренний свет заливал ровное поле, окруженное невысокими стенами, где стояли мишени и тренировочные столбы. У одной из стен собрались зрители: Гето, прислонившийся плечом к камню, Фуюми с неизменным спокойствием на лице и Сиоко, которая с ленивым интересом наблюдала за происходящим. В центре площадки двигалась фигура, притягивавшая взгляд. Сатору Годжо тренировался один, и его движения были текучими, почти невесомыми — он не шел по земле, а скользил над ней, и белые волосы его развевались на ветру, и воздух вокруг искривлялся, подчиняясь невидимой силе. Он остановился, поднял руку, и на другом конце поля с грохотом разлетелись мишени — пыль взметнулась вверх, а он остался стоять в центре этого разрушения чистый и нетронутый. Сэцуна смотрела на него и думала, что в этом движении, в этой легкости, в этой абсолютной власти над пространством есть что-то завораживающее. Белокурый, голубоглазый — если бы она была другой, она, наверное, нашла бы слово для того, что чувствует. Но она просто стояла и смотрела, отмечая про себя, что он красив той неестественной, почти пугающей красотой, которая не нуждается в подтверждении. Годжо, почувствовав ее взгляд, повернулся. На его лице расцвела привычная легкая улыбка. — Сэцуна-тян! — голос его разнесся по площадке. — А форма тебе идет. Правда, Гето? Гето только покачал головой, но в уголках его губ мелькнула усмешка. Фуюми улыбнулась, а Сиоко приподняла бровь — она явно ждала представления. — Яга хочет посмотреть, на что ты способна, — сказал Годжо, подходя ближе. — Давай покажешь. Я буду твоим партнером. Он встал в боевую стойку — расслабленно, почти небрежно, как будто собрался на легкую разминку. Сэцуна видела это отношение раньше: уверенность того, кто считает себя неуязвимым. Она не обижалась. Она просто вынула меч из ножен, и сталь блеснула на солнце. Ее стойка была иной — низкая, устойчивая, в ней не было ни капли показной красоты, только смертельная эффективность. Годжо заметил это: его улыбка стала чуть более заинтересованной. — Нападай. Она рванулась вперед быстрее, чем он ожидал. Меч описал дугу, целя в шею, и остановился в сантиметре от цели — невидимая стена Бесконечности держала его на расстоянии. Годжо даже не шелохнулся. — Неплохо, — сказал он. — Но медленно. Она не ответила. Отступила, перехватила меч обеими руками и обрушила на него серию ударов — быстрых, точных, без единой лишней секунды между ними. Корпус, ноги, голова, руки — каждый удар останавливался в миллиметре от цели, и Годжо стоял неподвижно, наблюдая за ней сквозь черные очки. — Твоя защита сильна, — сказала она, не сбавляя темпа. — Но ты не двигаешься. Почему? — А зачем? Вместо ответа она резко сменила траекторию — меч ушел вниз, вонзился в землю, взметнув облако пыли. Годжо на секунду потерял ее из виду, а когда пыль осела, ее не было на месте. Она оказалась за его спиной — старый прием, когда враг отвлекается на ложную атаку, а ты уходишь в слепую зону. Меч опускался на его плечо, и хотя Бесконечность снова остановила клинок, Годжо наконец повернулся к ней лицом. На его лице не было улыбки. Он смотрел на нее серьезно, и в его глазах за черными стеклами читалось что-то новое. — Ты быстрая, — сказал он тихо. — Гораздо быстрее, чем я думал. Она ничего не ответила, только перевела дыхание и крепче сжала рукоять. Годжо отступил на шаг, и его стойка изменилась — он больше не стоял расслабленно, плечи его развернулись, руки опустились. Игра кончилась. — Еще раз, — сказал он, и это был не вопрос. Она кивнула и вложила в следующую атаку все, что у нее было. Меч пел в воздухе, каждый удар был быстрее предыдущего, и Годжо наконец начал двигаться — уклоняться, смещаться, уходить из линии атаки. Его движения были плавными, текучими, и она видела, как его техника работает на полную, как пространство вокруг него искривляется, отражая ее удары, как его белые волосы развеваются в воздухе, и он был прекрасен в этом движении — быстрый, неуязвимый, абсолютный. Но она не останавливалась, потому что впервые за долгое время она чувствовала не тяжесть, а легкость, не усталость, а радость движения, не необходимость, а желание. — Хватит, — сказал он, и она замерла. Дыхание было частым, руки дрожали от напряжения, но она стояла прямо, глядя на него. Годжо смотрел на нее в ответ, и на его лице не было привычной насмешливости. — Умничка, — сказал он. — Я даже не ожидал. Она хотела сказать что-то колкое, но вместо этого почувствовала, как уголки ее губ непроизвольно поднимаются. Он заметил это, и его лицо осветилось улыбкой — не той, показной, а другой, тихой, почти удивленной. — Неплохо для девушки, которая проспала полвека, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная легкость, но глаза за очками смотрели серьезно. — Я не спала, — ответила она. — Я ждала. — Чего? Она посмотрела на него — на его белые волосы, сияющие на солнце, на черные очки, за которыми угадывалась небесная голубизна глаз, на его легкую, небрежную позу, в которой чувствовалась огромная, спокойная сила, — и не нашла ответа. Или ответ был слишком большим, чтобы уместиться в одно слово. — Этого, — сказала она, и он кивнул, как будто понял. Годжо повернулся к остальным, которые наблюдали за ними с края площадки. — Ну что, видели? — крикнул он. — Гето, ты видел, как она двигалась? Это не техника, это чистое мастерство. Я такого не видел. Гето кивнул, и в его темных глазах читалось уважение. — Впечатляет, — сказал он. — Когда она наберет форму... — Она будет опасна, — закончила Сиоко, и в ее голосе прозвучала ленивая усмешка. — Годжо, тебе повезло, что твоя техника держит дистанцию. — Но не может, — поправил Годжо, и в его голосе не было хвастовства, только спокойная уверенность. — Пока не может. А когда сможет будет интересно. Он повернулся к Сэцуне, и его улыбка стала шире. — Сэцуна-тян, ты будешь тренироваться с нами каждый день. Я лично прослежу, чтобы ты вернула свою форму. А когда вернешь — устроим настоящий бой. Без ограничений. Как ты на это смотришь? Она посмотрела на него — на его белые волосы, развевающиеся на ветру, на его легкую улыбку, — и подумала, что этот бой был первым, за который ей не нужно было отчитываться. Первым, который она вела не потому, что приказали, а потому, что хотела. И это чувство — когда делаешь что-то по своей воле, а не по чужой — было таким новым, таким непривычным, что она не сразу нашла для него название. — Я согласна, — сказала она. Годжо улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, что заставило ее сердце биться чуть быстрее — может быть, просто адреналин после боя, а может, что-то еще, для чего у нее пока не было слов. Фуюми подошла к ней, и ее медовые глаза смотрели тепло. — У тебя отлично получилось, — сказала она. — Пойдем, я покажу тебе, где можно отдохнуть. И выпьем чаю. Сэцуна кивнула и убрала меч в ножны. Они пошли через площадку, и она чувствовала на себе взгляд Годжо — не опасный, не оценивающий, а просто... внимательный. Она не обернулась, но знала, что он смотрит, и это чувство было странным — не угрожающим, а теплым, как солнечный свет, который она училась принимать, не жмурясь. *** Следущий урок. В классе было душно, пахло мелом и старыми партами, и солнце, пробивавшееся сквозь грязные окна, падало на доску, где Гето крупным, разборчивым почерком вывел схему классификации проклятий по уровням опасности. Он хотел сам ей всё объяснить. Фуюми сидела на первой парте, подперев щеку рукой, и смотрела на него с тем выражением, которое она научилась прятать за последние недели — не боль, нет, что-то другое, что-то, что было похоже на ожидание, смешанное с усталостью. Гето не смотрел на нее. Он вообще ни на кого не смотрел, уставившись в доску, и его голос был ровным, спокойным, таким, каким он объяснял материал, когда ничего не случилось, когда Хайбара был жив, когда мир не рушился на глазах. — Проклятия класса «Специальный» — это редкие, но крайне опасные сущности, — говорил Гето, и его палочка скользила по доске, оставляя белые следы. — Они обладают собственной волей и, как правило, проклятой техникой. В отличие от проклятий классов «С», «В» и «А», их невозможно уничтожить стандартными методами. Требуется как минимум три мага первого ранга или один особый. Сэцуна сидела за второй партой, и ее голова была полна информации, которая не хотела укладываться в стройную картину. Она знала проклятий — видела их на войне, чувствовала их присутствие, убивала их, она не знала терминов вроде «проклятая техника» или «расширение территории». Тогда было просто: враг — и ты должен его уничтожить. — Вопросы? — спросил Гето, и его взгляд скользнул по классу, не задерживаясь ни на ком. Сэцуна подняла руку. Гето посмотрел на нее и кивнул. — Ты сказал, что проклятия класса «Специальный» могут использовать проклятую технику, — сказала она, и ее голос был ровным, как она привыкла говорить на брифингах. — Они понимают, что делают? — Это зависит от проклятия, — ответил Гето, и он повернулся к доске, и начал рисовать новую схему. — Некоторые действуют на инстинктах, как животные. Другие — особенно те, что рождаются из коллективного страха или ненависти, — могут обладать развитым интеллектом. Например, проклятие, родившееся из страха перед неизвестностью, может использовать иллюзии. Оно понимает, чего боится человек, и создает именно это. — Как лиса, которая знает, где курятник, — усмехнулся Хайбара, сидевший у окна. Он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и его лицо было таким открытым, таким живым, что Сэцуна на секунду забыла, что это — воспоминание, которого не будет в будущем. — Только лиса не сожрет тебя заживо. В прямом смысле. — Хайбара, — сказал Гето, и в его голосе появилась та нотка, которая появлялась, когда он делал замечание, но без настоящей строгости. — Что? Я просто уточняю, — Хайбара улыбнулся, и его улыбка была такой заразительной, что Сэцуна почувствовала, как уголки ее губ приподнимаются. — Сэцуна-сан, вы не представляете, как я рад, что вы спросили об этом. А то Гето говорит, говорит, а никто не спрашивает. Я уже думал, мы все понимаем, а я один туплю. — Не думай, что ты один, — сказала Фуюми, не поворачиваясь, и в ее голосе появилась та легкая насмешка, которая была ее способом разряжать напряжение. — Я тоже иногда не понимаю половины того, что он говорит. Просто делаю вид. Гето замер. Его палочка застыла в воздухе, и он посмотрел на Фуюми, и в его взгляде мелькнуло что-то, что можно было принять за улыбку, если бы он не был таким серьезным. — Ты делаешь вид? — спросил он, и его голос был ровным, но Сэцуна услышала в нем ту нотку, которая появлялась, когда он говорил с Фуюми — теплую, почти невесомую. — Конечно, — сказала Фуюми, и она повернулась к нему, и ее медовые глаза смотрели прямо на него, и в них не было ничего, кроме правды. — Ты слишком быстро говоришь. И слишком много терминов. Мы не все профессора, Гето. — Фуюми права, — сказал Хайбара, и он сел прямо, и его лицо стало серьезным, но в глазах все еще плясали смешинки. — Гето, ты иногда забываешь, что мы студенты. Не все такие гении, как ты и Годжо. — Годжо не гений, — сказал Гето, и его голос стал суше. — Годжо — это исключение, которое подтверждает правило. — Годжо — это проблема, которую нельзя решить обычными методами, — сказал Хайбара, и он рассмеялся, и его смех был таким громким, таким живым, что Сэцуна невольно улыбнулась. — Он прав, — сказал тихий голос с задней парты. Сэцуна повернулась. Нанами сидел у окна, его светлые волосы были аккуратно зачесаны, и его лицо было таким же серьезным, как всегда, но в его глазах было что-то, что она не могла прочитать — интерес, наверное, или любопытство. Он редко говорил в классе, редко задавал вопросы, редко улыбался, и Сэцуна привыкла к его молчанию, как привыкают к мебели. — Нанами, ты жив? — спросил Хайбара, и в его голосе появилась та нотка, которая была похожа на удивление. — А мы думали, ты спишь с открытыми глазами. — Я не сплю, — сказал Нанами, и его голос был ровным, без эмоций, но Сэцуна заметила, как его пальцы, лежащие на парте, чуть напряглись. — Я слушаю. — И что ты думаешь? — спросил Хайбара. — Я думаю, что Сэцуна-сан задала хороший вопрос, — сказал Нанами, и он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то, что можно было принять за уважение. — В сороковых годах, во время войны, проклятий было больше. Или меньше? Как они вели себя? Отличались ли они от современных? Сэцуна посмотрела на него, и в ней, в том месте, где была память, что-то шевельнулось. Никто не спрашивал ее о войне. Никто не интересовался тем, что она видела, что она знала, что она пережила. Все хотели знать о ее технике, о ее прошлом, о ее клане, но никто не спрашивал о проклятиях. — Их было больше, — сказала она, и ее голос был тихим, но в классе стало тихо, и все смотрели на нее, даже Гето, который до этого смотрел в доску. — После бомбежек, после массовых смертей, после того, как люди теряли все — они становились источниками проклятой энергии. Страх, боль, отчаяние — все это накапливалось и рождало проклятий. Некоторые из них были огромными, размером с дом. Другие — маленькими, незаметными, но опасными. Они не были умными — они были голодными. Они хотели одного: убивать. — Как они вели себя? — спросил Нанами, и его голос был таким же ровным, но в глазах горел огонь, которого Сэцуна никогда в нем не видела. — Они атаковали всех подряд? Или выбирали жертв? — Они выбирали, — сказала Сэцуна, и она смотрела на свои руки, которые лежали на парте, и в ее памяти всплывали лица, и крики, и кровь, которую она смывала с рук перед тем, как лечь спать. — Они шли туда, где было больше страха. В госпитали, где лежали раненые. В бомбоубежища, где прятались дети. Они чувствовали страх, как собаки чувствуют запах крови. И они убивали. Не всех. Только тех, кто боялся больше всех. — Жестоко, — сказал Нанами, и его голос был тихим, и он сжал пальцы в кулак, и Сэцуна увидела, как его лицо стало жестче. — Война жестока, — сказала Сэцуна, и она подняла голову, и посмотрела на него, и в ее глазах была та пустота, которая была в ней всегда, просто раньше она ее прятала. — Люди жестоки. Проклятия — это просто отражение. Как зеркало. Если ты боишься, оно покажет тебе твой страх. Если ты ненавидишь — оно покажет тебе твою ненависть. В классе стало тихо. Хайбара перестал улыбаться, и его лицо стало серьезным, и он смотрел на Сэцуну так, будто видел ее впервые. Гето стоял у доски, и его палочка замерла в воздухе, и он смотрел на нее, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать — понимание? боль? что-то еще? — Сэцуна-сан, — сказал Хайбара, и его голос был тихим, почти шепотом, — вы видели это все? Своими глазами? — Да, — сказала Сэцуна, и она не отвела взгляда. — Я была там. Я видела. И я убивала проклятий. И людей. Ты или убиваешь, или умираешь. Тишина повисла в классе, тяжелая, давящая, такая, которая бывает только в тех местах, где говорят правду, которую никто не хочет слышать. Нанами смотрел на нее, и его лицо было спокойным, но в глазах было что-то, что можно было принять за уважение. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим. — За то, что рассказали. — Не за что, — сказала Сэцуна, и она снова посмотрела на свои руки, и в ее памяти всплыло лицо Годжо, его голубые глаза, его улыбка, и она подумала о том, что, наверное, это и есть жизнь — когда ты рассказываешь о смерти тем, кто никогда не видел войны, и они смотрят на тебя так, будто ты пришелец с другой планеты. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в класс влетел Годжо. Его белые волосы были растрепаны, черные очки сидели криво, и на лице было выражение человека, который только что попался на чем-то неприличном и теперь пытается сделать вид, что ничего не случилось. — Я не опоздал, — сказал он, и его голос был громким, таким, который заполнял все пространство, и он плюхнулся на стул рядом с Сэцуной, и его плечо коснулось ее плеча, и она почувствовала его тепло. — Я просто задержался. По важным делам. — Ты прогуливал, — сказал Гето, и его голос был ровным, но Сэцуна услышала в нем ту нотку, которая появлялась, когда он делал замечание, но без настоящей строгости. — Яга поймал тебя в коридоре. — Яга поймал меня, когда я шел на урок, — сказал Годжо, и он откинулся на спинку стула, и его лицо стало таким невинным, что Сэцуна невольно улыбнулась. — Это разные вещи. Прогул — это когда тебя нет в здании. А я был в здании. Просто не в классе. — Это называется прогул, — сказал Нанами, и его голос был сухим, и он смотрел на Годжо с тем выражением, которое было у него всегда, когда он смотрел на Годжо — смесь раздражения и усталости. — Нанами, ты не в ту сторону смотришь, — сказал Годжо, и он повернулся к нему, и его улыбка стала шире. — Тебе нужно смотреть на доску. Там Гето написал что-то важное. Про проклятий. Ты же любишь проклятий? — Я люблю, когда на уроке тихо, — сказал Нанами, и он отвернулся, и его лицо снова стало каменным, но Сэцуна заметила, как его пальцы, лежащие на парте, чуть расслабились. — Годжо, — сказал Гето, и его голос стал жестче, — либо ты сидишь и тихо слушаешь, либо выходишь. — Я слушаю, — сказал Годжо, и он повернулся к Сэцуне, и его глаза за черными очками смотрели на нее, и в них было что-то, что она не могла прочитать — игривость? скука? что-то еще? — Я слушаю внимательно. Правда, Сэцуна-тян? Она посмотрела на него, и его лицо было таким близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке, и это было так неправильно, так отвлекающе, что она не знала, что ответить. — Ты мешаешь, — сказала она, и ее голос был резче, чем она хотела. — Я не мешаю, — сказал Годжо, и он отодвинулся, и его лицо стало обиженным, но в глазах все еще плясали смешинки. — Я создаю атмосферу. Для продуктивной работы. — Какую атмосферу? — спросил Хайбара, и он повернулся на стуле, и его лицо было таким веселым, что Сэцуна почувствовала, как ее губы сами собой складываются в улыбку. — Атмосферу хаоса? — Атмосферу творческого беспорядка, — сказал Годжо, и он подмигнул Сэцуне, и она почувствовала, как ее щеки заливаются краской. — Это важно для развития мозга. Говорят, что гении всегда работают в беспорядке. — Ты не гений, — сказал Нанами, не поворачиваясь. — Ты просто ленивый. — Нанами, ты сегодня злой, — сказал Годжо, и он откинулся на спинку стула, и его руки заложились за голову, и он смотрел в потолок. — У тебя что-то случилось? Может, ты влюбился? Нанами не ответил. Он просто сжал пальцы в кулак, и его лицо стало еще более каменным, и Хайбара прыснул со смеху, а Фуюми отвернулась, чтобы скрыть улыбку. — Годжо, — сказал Гето, и его голос был предупреждающим. — Что? — Годжо повернулся к нему, и его лицо стало таким невинным, что Сэцуна невольно закатила глаза. — Я просто спросил. Это законный вопрос. — Нет, это не законный вопрос, — сказал Гето, и он повернулся к доске, и его палочка снова заскользила по схеме. — Это провокация. Как всегда. — Я не провоцирую, — сказал Годжо, и он повернулся к Сэцуне, и его голос стал тише, почти шепотом. — Сэцуна-тян, ты веришь мне? — Нет, — сказала Сэцуна, и она смотрела прямо перед собой, на доску, где Гето писал что-то про уровни проклятой энергии. — Ты жестока, — сказал Годжо, и он прижал руку к груди, как будто она нанесла ему смертельную рану. — Я тебе душу открываю, а ты... — Годжо, — сказала Сэцуна, и она повернулась к нему, и ее глаза смотрели прямо на него, и она видела, как его улыбка стала чуть менее нахальной, чуть более настоящей. — У тебя скука написана на лице. Если тебе неинтересно, зачем ты пришел? — Чтобы видеть тебя, — сказал Годжо, и его голос был таким серьезным, что Сэцуна на секунду забыла, как дышать. В классе стало тихо. Хайбара перестал улыбаться, и его лицо стало удивленным, и он смотрел на Годжо так, будто видел его впервые. Нанами повернулся, и его глаза были широко раскрыты, и он смотрел на Годжо, и в его взгляде было что-то, что можно было принять за шок. Гето замер у доски, и его палочка застыла в воздухе, и он смотрел на Годжо, и в его глазах было что-то, что Сэцуна не могла прочитать — удивление? понимание? что-то еще? — Что? — спросил Годжо, и он огляделся, и его лицо стало таким невинным, что Сэцуна захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым. — Я просто сказал правду. Это преступление? — Годжо, — сказал Гето, и его голос был тихим, но в нем была та нотка, которая появлялась, когда он хотел предотвратить катастрофу, — может быть, не на уроке? — А где? — спросил Годжо, и он повернулся к Сэцуне, и его глаза за черными очками смотрели на нее с таким теплом, что у нее перехватило дыхание. — Сэцуна-тян, где мне говорить такие вещи? В коридоре? В столовой? В твоей комнате? — Нигде, — сказала Сэцуна, и ее голос был резче, чем она хотела, и она отвернулась, и смотрела в доску, и чувствовала, как ее щеки горят. — Нигде. Потому что это неправда. — Это правда, — сказал Годжо, и его голос был тихим, почти шепотом, и он наклонился ближе, и она чувствовала его дыхание на своем ухе, и это было так интимно, так неправильно, что она сжала пальцы в кулак, чтобы не отодвинуться. — Ты просто не хочешь это слышать. — Годжо, — сказала Сэцуна, и она повернулась к нему, и ее глаза смотрели прямо на него, и в них была злость — не настоящая, а та, которая появляется, когда человек не знает, что делать с тем, что он чувствует, — заткнись. Пожалуйста. Просто заткнись. Годжо посмотрел на нее, и его улыбка стала тише, почти невесомой, и он откинулся на спинку стула, и его руки опустились на колени, и он сказал: — Хорошо. Я заткнусь. Но только потому, что ты сказала «пожалуйста». — Спасибо, — сказала Сэцуна, и она снова посмотрела на доску, и ее сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, почему. Тишина в классе была тяжелой, но не давящей. Хайбара смотрел на них с таким выражением, которое было похоже на восхищение, и Нанами снова повернулся к доске, и его лицо было спокойным, но Сэцуна заметила, как его пальцы, лежащие на парте, чуть расслабились. Гето начал говорить снова, и его голос был ровным, спокойным, таким, каким он объяснял материал, когда ничего не случилось, когда мир не рушился на глазах, и Сэцуна слушала, и пыталась сосредоточиться, но чувствовала на себе взгляд Годжо — теплый, тяжелый, такой, от которого хотелось спрятаться, но не было сил. — Сэцуна-тян, — прошептал Годжо, и она повернулась к нему, и его лицо было серьезным, но в глазах все еще плясали смешинки. — Ты знаешь, что Утахиме на прошлой миссии упала? И ее спрессовали так, что она ходила потом как дохлая курица. — Годжо, — сказала Сэцуна, и она не удержалась, и уголки ее губ приподнялись, и она почувствовала, как злость уходит, уступая место чему-то теплому, что было похоже на смех. — Ты не должен так говорить о младших. — Почему? — спросил Годжо, и его голос стал громче, и он повернулся к классу, и его лицо было таким веселым, что даже Нанами чуть заметно улыбнулся. — Это правда, я видел. И ты видел. — Годжо, — сказал Гето, и его голос был предупреждающим, но в нем появилась та нотка, которая появлялась, когда он сам едва сдерживал смех. — Не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь, — сказал Годжо, и он повернулся к Сэцуне, и его лицо стало заговорщическим. — Я просто делюсь опытом. Сэцуна-тян, тебе полезно знать, что даже маги могут быть неуклюжими. Это гуманизирует их. — Гуманизирует? — переспросил Хайбара, и он прыснул со смеху. — Годжо, ты не знаешь таких слов. Ты их в словаре подсмотрел? — Я много знаю, — сказал Годжо, и он откинулся на спинку стула, и его лицо стало таким гордым, что Сэцуна не выдержала и рассмеялась — тихо, почти неслышно, но Годжо услышал, и его лицо повернулось к ней, и в его глазах было столько радости, что она почувствовала, как что-то в ней, затянутое тугим узлом, начинает распускаться. — Ты смеешься, — сказал он, и его голос был тихим, почти благоговейным. — Это не смех, — сказала Сэцуна, и она снова стала серьезной, но было поздно — все видели. — Это смех, — сказал Годжо, и он улыбнулся, и его улыбка была такой яркой, что Сэцуна не смогла удержаться и улыбнулась в ответ. — Годжо, — сказала Сэцуна, и ее голос был мягче, чем она хотела, — заткнись. Пожалуйста. — Хорошо, — сказал Годжо, и он замолчал, и его лицо было таким спокойным, таким умиротворенным, что Сэцуна подумала о том, что, наверное, это и есть счастье — когда сидишь на скучном уроке, слушаешь о проклятиях, которые могут тебя убить, и улыбаешься, потому что рядом есть кто-то, кто делает этот мир чуть менее страшным. *** После занятий Сэцуна чувствовала себя так, будто ее мозг перегрузили информацией, которую он не просил, но которая, как ни странно, укладывалась в стройную картину мира. Она вышла в коридор и прислонилась спиной к стене, закрывая глаза. Новая информация, новые лица, новый мир — все это давило, но не так, как она ожидала. Не как враг. Не как угроза. Просто... много. Очень много. — Устала? — голос Фуюми был мягким, как всегда, и Сэцуна открыла глаза, увидела ее медовый взгляд, спокойный и теплый, и кивнула. — Это... много. Но интересно. Фуюми улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставляло Сэцуну думать, что, наверное, именно так выглядит спокойствие — не отсутствие бури, а умение быть тихой в ее центре. — Это пройдет. Гето хорошо объясняет, но иногда слишком много деталей. Я ему говорила. — Ты ему много говоришь, — раздался голос из-за спины, и Гето появился в коридоре, и его лицо, обычно серьезное, чуть смягчилось, когда он увидел Фуюми. — Только то, что нужно, — ответила она, и в ее голосе прозвучала легкая, едва уловимая нотка, которая была только для него. Гето подошел ближе, и его рука, как будто сама собой, нашла ее руку. Не демонстративно, не напоказ — просто пальцы переплелись, и Сэцуна, стоящая рядом, почувствовала, как между ними возникает что-то, что нельзя было потрогать, но можно было увидеть: тихую, уверенную нежность, которая не нуждалась в словах. Фуюми подняла на него глаза, и он смотрел на нее так, будто она была единственным светом в темной комнате, и на секунду Сэцуне показалось, что они забыли о ее присутствии — и это было хорошо, потому что смотреть на них было одновременно больно и сладко, как смотреть на что-то, чего у тебя никогда не было и, наверное, уже не будет. — Вы уже не скрываете? — спросила Сиоко, появляясь из-за угла, и в ее ленивом голосе не было осуждения, только легкое любопытство. — А смысл? — ответил Гето, и его пальцы чуть сжали руку Фуюми. — Яга все равно знает. — Яга все знает, — добавил Годжо, выходя следом за Сиоко, и его взгляд скользнул по Сэцуне, задержался на секунду и ушел. — Это его работа. Или проклятие. Еще не решил. Сэцуна заметила, как Гето, все еще держа Фуюми за руку, наклонился к ее уху и что-то прошептал — что-то, от чего ее щеки порозовели, а ресницы дрогнули, и она опустила глаза, но улыбнулась той улыбкой, которая делает лицо мягким и уязвимым и красивым одновременно. Гето смотрел на нее, и в его темных глазах было что-то, что Сэцуна не умела называть — какое-то спокойное, глубокое чувство, которое не кричит о себе, но которое видно, если знать, куда смотреть. — Гето, ты нас слышишь вообще? — спросил Годжо, и Гето перевел взгляд на него, не разжимая пальцев. — Нет, — сказал он честно, и Фуюми тихо рассмеялась, прикрывая рот ладонью, и этот смех был таким легким, таким свободным, что Сэцуна почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Годжо закатил глаза, но улыбнулся, и предложил: — Короче. Предложение. Мы тут мучаем Сэцуну-тян лекциями и спаррингами, а она еще не видела настоящий двадцать первый век. Город, игры, газировка — все, что делает жизнь. Как вы на это смотрите? — Ты хочешь сказать, что соскучился по игровым автоматам, — поправила Сиоко. — И тебе нужна компания. — И это тоже, — ничуть не смутился Годжо. — Но в первую очередь я забочусь о культурном обогащении нашей новой подруги. Сэцуна-тян, ты когда-нибудь играла в видеоигры? Она покачала головой, и Годжо схватился за сердце с таким видом, будто она нанесла ему смертельную рану. — Это преступление. Мы это исправляем. Сегодня же. Фуюми, ты с нами? Фуюми посмотрела на Гето, и он чуть заметно кивнул, и она улыбнулась той улыбкой, которая была только для него — мягкой, доверчивой, домашней. — Да. Сэцуна-сан, вы как? Сэцуна колебалась. Город, которого она не знала, люди, чей язык она едва понимала, шум, свет, движение — все это вызывало в ней глухое, смутное беспокойство. Но рядом были они — эти странные, шумные, непохожие ни на кого люди, которые уже успели стать чем-то вроде... она не знала, как это назвать. Не отрядом, и не командой. Чем-то другим. Чем-то, для чего у нее не было слов. — Хорошо, — сказала она. Годжо издал победный звук и двинулся к выходу, и все потянулись за ним. Гето и Фуюми шли последними, и Сэцуна, оглянувшись, увидела, как Гето, думая, что никто не смотрит, коснулся губами ее виска — легко, почти невесомо, как ветер, — и как Фуюми закрыла глаза на секунду, и как ее пальцы сжали его руку в ответ. Это было мгновение, которое не предназначалось для чужих глаз, и Сэцуна отвернулась, чувствуя, как что-то острое и непонятное колет изнутри. Город встретил их шумом, светом и движением. Сэцуна шла посередине, чувствуя себя островком тишины в этом потоке, и старалась смотреть по сторонам, не вертя головой, как испуганный зверек, хотя ей очень хотелось вертеть. Здания уходили в небо, сверкая стеклом и сталью, люди шли мимо — быстрые, занятые, не глядящие друг на друга, — и Сэцуна невольно искала в их лицах угрозу, но не находила. Они просто жили. Шли по своим делам. Смеялись. Разговаривали. Фуюми и Гето шли рядом, и Сэцуна видела, как их руки то соприкасались, то расходились, как будто они играли в какую-то свою игру. В какой-то момент Гето, заметив, что Фуюми замерзла — она потерла плечи, — снял свою куртку и накинул ей на плечи, и это движение было таким естественным, таким привычным, будто он делал это сотни раз. Фуюми подняла на него глаза, и в ее медовом взгляде было столько тепла, что Сэцуна отвела глаза, чувствуя себя лишней. — Ты не замерзнешь? — спросила Фуюми, и Гето покачал головой. — Я не мерзну. — Ты всегда так говоришь. — Просто это правда. Она не поверила, но улыбнулась, и он улыбнулся в ответ — той своей редкой, тихой улыбкой, которая появлялась только рядом с ней, и Сэцуна вдруг поняла, что смотрит на них, не отрываясь, и что это не боль, не зависть, а что-то другое — что-то, чему у нее не было названия, но что было похоже на... тоску. По тому, чего у нее никогда не было. По тому, что она даже не знала, как называется. Сиоко тронула ее за локоть. — Они всегда такие, — сказала она, и в ее голосе была легкая усмешка, но глаза смотрели мягко. — Привыкай. — Это... — Сэцуна запнулась, подбирая слова. — Это красиво. Сиоко посмотрела на нее внимательно, но ничего не сказала, только кивнула и повела дальше. *** Игровой зал был с мигающими огнями, пикающими звуками и запахом попкорна. Сэцуна остановилась на пороге, привыкая к этому хаосу, и почувствовала, как кто-то встал рядом. — Страшно? — спросил Годжо, и его голос был легким, но в нем не было насмешки. — Нет, — ответила она. — Просто... необычно. Он кивнул, и она заметила, что он стоит на расстоянии — чуть дальше, чем обычно, — и что его руки засунуты в карманы, и что он не пытается коснуться ее. Она не просила его об этом, но он как будто понял сам. Или заметил. Это было... странно. И хорошо. — Пойдем, — сказал он. — Покажу тебе то, с чего начинают все новички. Он подвел ее к автомату с гонками, объяснил, как держать руль, куда нажимать, и отошел в сторону, давая ей пространство. Сэцуна сосредоточилась на экране, на дороге, которая мелькала перед глазами, на странном чувстве, когда ты управляешь тем, чего не существует, и почти расслабилась, когда услышала за спиной тихий смех. Она обернулась. Фуюми и Гето стояли у соседнего автомата — какой-то стрелялки, — и Фуюми, явно проиграв, смеялась, откинув голову, и Гето смотрел на нее с такой нежностью, что это было почти больно видеть. Он что-то сказал, и она ответила, и он наклонился и поцеловал ее — легко, быстро, как будто не мог удержаться, — и ее щеки порозовели, и она опустила глаза, но не отстранилась. Сэцуна смотрела на них, и где-то глубоко, в том месте, которое она научилась не трогать, что-то зашевелилось. Она закрыла глаза на секунду, и перед ними встали другие лица — старые, грубые, с запахом табака и саке, и голоса, которые говорили: «Ты же солдат», «Ты должна», «Никому не говори», и ее собственное молчание, которое длилось годами, потому что она научилась не чувствовать, не помнить, не быть там, где это происходило. — Сэцуна? — голос Годжо вернул ее в реальность. — Ты как? Она открыла глаза. Он стоял рядом, но не слишком близко, и его лицо было обеспокоенным. — Все хорошо, — сказала она, и голос ее был ровным, как она учила себя много лет назад. — Просто задумалась. Он смотрел на нее секунду, другую, и она видела, что он не верит, но он кивнул и отошел, давая ей пространство, и это было так непохоже на тех, кто не спрашивал, брал, что хотел, и уходил, оставляя ее одну в темноте. Она выдохнула и повернулась обратно к экрану. *** Они играли еще час. Сэцуна стреляла по пиксельным врагам, сбивала мишени, даже пыталась петь в караоке — Сиоко и Фуюми уговорили, — и это было так странно, так нелепо, что она почти забыла о том, что случилось минуту назад. Фуюми пела удивительно чисто, ее медовый голос лился легко и свободно, и Гето смотрел на нее с такой неприкрытой, такой откровенной нежностью, что даже Сиоко, которая делала вид, что ей все равно, улыбалась, глядя на них. К вечеру они сидели за столиком у входа, пили газировку — пузырьки щипали нос, и Сэцуна морщилась, чем вызывала смех у остальных, — и Годжо рассказывал какую-то историю, размахивая руками. Фуюми сидела рядом с Гето, и ее голова почти касалась его плеча, и он, говоря что-то Сиоко, неосознанно гладил большим пальцем Сэцуна подняла глаза и встретилась взглядом с Годжо. Он смотрел на нее — не так, как смотрел на всех, а как-то иначе, и в его взгляде было что-то, что она не умела читать, но что заставило ее сердце биться быстрее. Она отвела глаза первой. *** К залу они вышли, когда уже стемнело. Фуюми и Гето шли впереди, и их руки были переплетены, и они не разжимали их, даже когда нужно было обойти столб или пропустить кого-то. Фуюми что-то говорила, и Гето наклонялся к ней, слушая, и его лицо было таким открытым, таким спокойным, каким Сэцуна никогда его не видела. — Они хорошие, — сказала Сиоко, идя рядом с Сэцуной. — Гето иногда слишком серьезный, слишком... он много думает. О мире, о справедливости, о том, как все должно быть. А она просто... есть. И это его спасает. — Спасает от чего? — спросила Сэцуна. Сиоко посмотрела на нее долгим взглядом, и в ее глазах, обычно ленивых и равнодушных, мелькнуло что-то серьезное. — От него самого, — сказала она. — Со временем поймешь. Они пошли дальше, и Сэцуна чувствовала, как усталость наваливается на плечи — не только физическая, но какая-то глубокая, давняя, которая копилась в ней шестьдесят лет и теперь, когда она наконец-то могла позволить себе чувствовать, давила с новой силой. Она отстала, замедлила шаг, и Годжо, который шел последним, поравнялся с ней. — Устала? — спросил он, и его голос был тихим, без привычной легкости. — Да, — призналась она, и это было честно. Они шли молча, и Сэцуна чувствовала его присутствие рядом — осторожное, ненавязчивое, как будто он специально держал дистанцию, давая ей пространство. Она хотела сказать что-то, но не знала, что, и молчала, глядя перед собой, где впереди шли Фуюми и Гето, и их силуэты сливались в темноте, и это было красиво — эта близость, которая не нуждалась в словах. — Сэцуна, — сказал Годжо, и она почувствовала, как он остановился, и остановилась тоже. Они были в отдалении от остальных, и уличные фонари светили ему в спину, делая его белые волосы почти светящимися, а лицо — скрытым в тени. Она не видела его глаз, но знала, что он смотрит на нее. — Я хотел спросить, — сказал он, и голос его был серьезным, таким серьезным, что она почти не узнавала его. — Почему ты... когда я прикасаюсь к тебе, ты ведешь себя так, будто я делаю что-то не так? Я не хочу тебя пугать или заставлять чувствовать себя неловко. Просто... я не понимаю, что именно делаю не то. Она замерла. Воздух вдруг стал тяжелым, и она почувствовала, как сердце забилось где-то в горле, и перед глазами, как живые, встали те лица, которых она не хотела помнить. Ей было тринадцать. Или четырнадцать. Она не помнила точно — она перестала считать после того, как первый раз... после того, как офицер с желтыми зубами и запахом табака закрыл дверь казармы и сказал: «Ты же хочешь быть хорошим солдатом?» Она не хотела. Она терпела и молчала. И после него были другие — те, кто смотрел на нее не как на оружие, а как на что-то, что можно взять, потому что никто не скажет «нет», потому что она не имела права сказать «нет». Она научилась не чувствовать. Она научилась уходить в другое место, когда это происходило, — в то место, где не было рук, не было дыхания, не было запаха табака и саке. Она научилась возвращаться обратно, когда все заканчивалось, и делать вид, что ничего не случилось. И никто не знал и не видел. А теперь, шестьдесят лет спустя, ее тело помнило то, что ее разум похоронил. И когда Годжо, этот белоголовый мальчишка, который был так не похож на них, касался ее, ее тело сжималось, напрягалось, готовилось к боли, к унижению, к тому, что она не сможет остановить. Даже когда его прикосновения были легкими, невинными, просто дружескими. Даже когда он просто накрыл ее руки своими, чтобы помочь с игрой. Она знала, что он не такой. Она знала, что он не сделает ей больно. Она знала, что он просто... не понимает. Но знание не управляло ее телом. Тело жило своей жизнью, своей памятью, своей болью. Она смотрела на него — на его белые волосы, на черные очки, за которыми она не видела глаз, но чувствовала его взгляд, — и внутри нее поднималось что-то, что она держала в себе шестьдесят лет, что она никогда не показывала никому, что она научилась не замечать. — Сэцуна? — его голос был осторожным, и она видела, как он сделал движение, чтобы коснуться ее плеча, но остановился, не дотронувшись. — Ты в порядке? — Не делай так больше, — сказала она, и голос ее был жестким, колючим, таким, каким она разговаривала с врагами, а не с друзьями. — Не прикасайся ко мне без спроса. Не подходи так близко. Не... не делай ничего, что заставит меня чувствовать, что я не могу сказать «нет». Сэцуна замолчала, потому что увидела его лицо. Он смотрел на нее растерянно, и в его глазах за черными очками было что-то, что заставило ее слова застрять в горле. Не злость и не обиду. Что-то другое. Что-то, чему она не знала названия, но что было похоже на... понимание? Нет. На что-то более тихое. Более глубокое. Он не понимал — откуда ему было понять? — но он видел, что она говорит не просто так, что за ее словами стоит что-то, что она не может сказать, и он не настаивал. — Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, без привычной легкости, без шуток. — Я понял. Прости. Я не хотел... — Я знаю, — перебила она, и ее голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь, за эту слабость, которую она показывала ему, которую она не могла скрыть. — Я знаю, что ты не хотел. Просто... не делай так. Пожалуйста. — Хорошо, — повторил Годжо, и в его голосе появилась какая-то новая нотка, что-то, что она не могла определить, но что заставило ее посмотреть на него. Он улыбнулся — не своей обычной, яркой улыбкой, а другой, тихой, почти виноватой. — Обещаю. Не буду прикасаться без спроса. Не буду подходить слишком близко. Не буду делать ничего, что заставит тебя чувствовать, что ты не можешь сказать «нет». Она смотрела на него, и где-то глубоко, в том месте, которое она держала закрытым, что-то дрогнуло. Он не понимал — он не мог понять, — но он слушал. Он слышал ее. Он не спрашивал «почему», не требовал объяснений, не настаивал. Он просто сказал «хорошо» и отступил, давая ей пространство, которое она просила. — Я пойду к девочкам, — сказала она, и голос ее был ровным, спокойным, как будто ничего не случилось. — Извини. За... это. — Ничего, — сказал он, и его улыбка стала чуть шире, чуть привычнее, но в глазах все еще оставалось что-то, что не вязалось с этой улыбкой. — Иди. Я догоню. Сэцуна пошла вперед, где впереди уже маячили силуэты Фуюми, Гето и Сиоко, и чувствовала его взгляд на своей спине — легкий, осторожный, невесомый, как прикосновение, которого не было. Она не обернулась, но знала, что он смотрит, и это чувство было странным — не тяжелым, не пугающим, а просто... присутствием. Кто-то смотрел на нее, и это не было угрозой. Это было чем-то другим.