Мой милый шут

Вы слышали когда-нибудь, что любовь шута страшна? Так знайте: они не лгут. Если в вас влюбился шут, это самое страшное проклятие, какое только может выдумать Господь. Хотя нет, не самое. Страшнее, намного страшнее, когда вы влюбляетесь в шута в ответ.  Тем более, если вы - король. Тем более, если вы - праведный король христианской страны. -Коля, хватит, прошу тебя... -Ну почему? - короткий и нежный поцелуй в щеку. - Тебе что, не нравится? -Нравится, но... -Тогда, - лёгкий, ласковый и быстрый поцелуй, тоже в щеку, но чуть выше. - Я не вижу проблемы. -Нас же могут услышать... Ах! Что ты творишь?! Причина недовольства Фёдора проста: Гоголь укусил его за мочку уха. Это было не столько больно, сколько неожиданно, из-за чего король и вскрикнул. -Ласкаю тебя. Целую тебя. Кусаю. Глажу. Обнимаю. Короче говоря, выражаю свою яркую, странную, чу-у-уточку больную, конечно, но са-а-а-амую  искреннюю любовь на всём Божьем свете. -Да это-то я понимаю, я про... -Раз понимаешь, зачем спрашиваешь? -Потому что это больно и... -Но тебе нравится? -Да, но... -Тогда я не вижу проблемы. - и Николай вновь целует Фёдора в губы, проникая своим языком внутрь его рта. Брюнет уже привык к этим небогоугодным поцелуям. Были бы они женаты - другое дело, а так... К тому же, они оба мужчины, а поэтому свадьба их была невозможна и подобные занятия следовало бы прекратить, но это всё сильнее увлекало Достоевского, и тот не мог перестать, только лишь возмущался и понимал, что постепенно становится послушным... Ну, не рабом, просто: послушным. Будто бы придворный шут потихоньку подчинял короля своей воле. Колдовство? Очень может быть. Фёдор давно подозревает, что здесь что-то нечисто. Не мог же он вдруг стать гом... Гомо... Еретиком! Иначе и не назовешь его теперь: раньше ведь такой праведный был, правильный, а сейчас занимается такими вещами, да ещё и с мужчиной... Будь он женат, это было бы ещё хуже и не было бы ему тогда прощения за измену. Но и без этого грех его велик. Однако долго размышлять над этим он не мог: Николаю это не нравилось, и он всегда ему мешал. Как сейчас он перешёл от расцеловывания лица короля к расцеловыванию его довольно чувствительной шеи. -Милый, перестань, умоляю. А вдруг нас увидят? -Кто? Иван? Так ему всё равно, я даже разговаривал с ним об этом. И я, кстати, извинился за то, что угрожал ему. - Николай поднял подбородок, демонстрируя гордость за свой поступок и ненавязчиво намекая на похвалу от парня. -Какой ты молодец. -Разве я не заслуживаю награды, мой повелитель? -Заслуживаешь, конечно. Можешь поцеловать мою руку. Гоголь смеётся, оценив шутку, а после бережно берет руку Фёдора в свою и так же бережно целует её. У Достоевского на удивление тонкая, нежная и болезненно бледная кожа, сквозь неё просвечивают голубоватые вены, из-за чего таких, как он, точнее, тех, кто так же, как и Фёдор, обладает высоким чином, называют голубокровными. Как говорится, бледность - признак аристократии. Николай осторожно оглаживает кисть парня своими тонкими пальцами в перчатке бордового оттенка, переплетает их пальцы, одновременно наблюдая за реакцией короля. Тот только удивлённо смотрит на шута, но не произносит не слова, осторожно поглаживает большим пальцем запястье любимого. Они лежат, почти не двигаясь, и ничего не говорят. Да, они могли бы общаться часами, будь у них столько времени, но... Сейчас уже поздно и у них впереди целая ночь вместе. Ведь необязательно спать. Достаточно просто наслаждаться обществом друг друга. Просто быть рядом. Просто смотреть друг на друга. Даже говорить нет нужды, достаточно взглядов. Однако им необходимо выспаться перед завтрашним днём: сонный король не сможет хорошо править, скорее всего, лишь навредит народу. Тем для обсуждения невообразимое множество, но они оба молчат, только смотрят друг на друга с бесконечной нежностью и любовью. Нет сил говорить, нет сил на слова, но они им и не нужны, их обоих уже клонит в сон, поэтому Гоголь просто ближе подползает к Достоевскому, кладет голову ему на грудь и практически сразу засыпает. Фёдор с нежной улыбкой смотрит на него и, забыв и о том, что не помолился перед сном, и завтрашних королевских делах, и о неподписаных указах, прикрывает глаза, отправляясь в царство сна и покоя.