Ласка

1 сентября 1991 года. Хогвартс-Экспресс Я до сих пор помню эту руку. Не в каком-то пафосном смысле — просто мозг иногда подкидывает картинку, когда я засыпаю. Худые пальцы, обломанные ногти, рукав на полтора дюйма короче, чем надо. И руку, которая всё-таки пожала мою, хотя любой идиот видел: он колебался. Я тогда был маленьким заносчивым придурком, который считал, что умеет читать людей. Отец учил: смотри, как стоит, как смотрит, куда девает руки. Я смотрел, и всё равно протянул руку первым. Отец бы меня выпорол, если б узнал. Всё лето он только и делал, что жевал эту жвачку: «Поттер то, Поттер это, Мальчик-Который-Выжил… если ты подружишься с ним, Драко…» — с таким лицом, будто речь шла о выгодной сделке с гоблинами. Я кивал. Я всегда кивал. Это было проще, чем объяснять, что мне плевать. Мне просто было любопытно. Я представлял его себе иначе. На картинках в «Ежедневном Пророке» Поттер выглядел как фарфоровая кукла — пухлый младенец с улыбкой до ушей. Даже на фото, которые мать тайком достала из какого-то французского журнала, он был… обычным. А в купе Хогвартс-экспресса сидел тощий, лохматый мальчишка в мешковатой одежде, которая болталась на нём так, будто он её украл у кого-то на два размера больше. Очки держались на пластыре. На пластыре, Мерлин… И при этом — он тот самый Поттер. — Так это правда, что говорил отец? — услышал я свой голос. — Великий Гарри Поттер? Он кивнул, и я подумал: серьёзно? Этот оборванец остановил Тёмного Лорда? Этот, у которого штаны держатся на веревке? А потом я посмотрел ему в глаза. И вот тут начинается та часть, которую я никогда не говорил вслух. Потому что звучит это как дешёвый роман для ведьм, но — чёрт возьми — в них было что-то. В этих зелёных глазах. Просто… Я не знаю. Может, они были слишком выразительными для его лица. Может, он смотрел так, будто привык, что никто его не замечает. Может, я просто был ребёнком, который впервые увидел кого-то более одинокого, чем я сам… Я протянул руку. — Я Драко Малфой, — сказал я, и моя собственная фамилия прозвучала в этом купе как звон фальшивой монеты. Он посмотрел на мою руку, посмотрел на меня. И я вдруг понял, что он сейчас откажет, просто встанет и уйдёт, и я останусь стоять с протянутой рукой, как идиот, который ошибся дверью. Но он пожал. Крепко, слишком крепко для мальчишки, который выглядел так, будто его никогда нормально не кормили. И тогда я почувствовал это, не счастье, нет... Это было что-то другое. Облегчение? Предвкушение? Глупая, детская уверенность, что только что произошло что-то важное. Тогда я, конечно, не знал, что это рукопожатие будет стоить мне отношений с отцом, пары седых волос и нескольких лет кошмаров. Но знаешь что? Я всё равно пожал бы его руку снова. 1 сентября 1991 года. Большой зал Знаете, что я помню о распределении? Не факультет, который шляпа выкрикнула через три секунды после того, как коснулась моих волос. Не восторженный ропот слизеринского стола, который уже знал, что Малфои не сидят нигде, кроме зелёного с серебром. Не взгляд Снейпа — я тогда ещё не понимал, почему он смотрит на Поттера так, будто тот лично оскорбил его. Я помню, как впивался ногтями в край стола, пока Поттер сидел на стуле с этой дурацкой шляпой на голове. Одна секунда. Две. Три. За моей спиной Пэнси Паркинсон уже успела трижды вздохнуть так, будто ей платят за каждый вздох по десять галеонов. Крэбб жевал что-то с таким звуком, что хотелось его двинуть, а я смотрел на Поттера и думал: ну давай же, идиот, что ты там копаешься… Отец был уверен, что Поттер попадёт к нам. Он говорил об этом всё лето, раз за разом, с той интонацией, которая не терпела возражений. Все Поттеры были гриффиндорцами, Драко, но этот — нет. В этом есть сила. Амбиции. Хитрость. Иначе он бы не выжил. Я тогда ещё не знал, что отец ошибается почти во всём, что касается Гарри Поттера. Но в тот момент я ему верил. Пять секунд. Десять. Шляпа молчала. Я слышал, как за моей спиной зашептались старшекурсники. Кто-то из них — кажется, Флинт — хмыкнул с уважением: долго думает, значит, есть из чего выбирать. Даже МакГонагалл нахмурилась, глядя на шляпу. А потом шляпа дёрнулась. Раскрыла свой дурацкий шов — и рявкнула: — ГРИФФИНДОР! Я не слышал, что там происходило за моей спиной. Пэнси, кажется, пискнула. Кто-то выругался — тихо и грязно. Скамья слизеринцев качнулась, как живая, и меня толкнули локтем так, что я чуть не съехал на пол. Отец, конечно, узнает. Уже завтра ему напишет кто-нибудь из слизеринцев постарше, желающий выслужиться. И я услышу это — «я разочарован, Драко» — таким тоном, от которого хочется провалиться сквозь землю. Или в Азкабан, что по ощущениям примерно одно и то же. Как будто это, блин, моя вина, а не решение дебильной шляпы. Но я всё равно смотрел на Поттера. Он шёл к столу, залитому золотым и алым. Сначала — как под конвоем. А потом кто-то из гриффиндорцев — этот рыжий, Уизли, которого я уже успел возненавидеть из-за рассказов отца о его свихнутом на маглах папаше — хлопнул его по плечу, и Поттер вздрогнул, обернулся, ища кого-то глазами и… Улыбнулся, помахав мне рукой. С облегчением и удивлением. С чем-то ещё, что я тогда не понимал, но что заставило мои пальцы разжаться и оставить на дереве пять влажных следов. Я смотрел на него. На его улыбку. На то, как он сел рядом с этим рыжим и тут же начал что-то говорить, жестикулируя, словно забыл, что минуту назад был самым одиноким мальчишкой в этом зале. И я понял, что мне плевать. Плевать, что напишет отец. Плевать, что думает Пэнси. Плевать, что весь слизеринский стол сейчас обсуждает, что им не достался Гарри Поттер. Поттер улыбался. И этого было достаточно, чтобы я остался сидеть на месте, когда Крэбб наклонился к моему уху и прошептал: «Малфой, ты чего молчишь? Он же теперь с ними». А я просто взял вилку и начал накручивать на неё пасту. — Вижу, — сказал я. — Ничего удивительного. Крэбб не понял, он вообще много чего не понимал. Но это было неважно. Потому что я уже знал, что найду способ снова увидеть эту улыбку. Даже если для этого придётся каждый день таскаться к чёртовому гриффиндорскому столу. Середина сентября 1991 года Знаете, что хуже всего в письмах отца? Не сам текст. Не ледяной почерк, которым он пишет так, будто каждую букву выцарапывает на моей коже. Даже не эти три строчки — всегда три, не больше, потому что больше он не считает нужным тратить на меня время. Хуже всего — запах. Пергамент пахнет его кабинетом. Дорогими чернилами, полированным деревом и чем-то ещё — тем особенным холодом, который бывает только в Малфой-мэноре, когда отец в ярости. Я знаю этот запах с детства. Он въелся в мои ноздри так глубоко, что я чувствую его даже в Хогвартсе, за сотни миль от дома. В тот день я ушёл на восьмой этаж. Там есть коридор, который никто не использует — тупик, три заколоченные двери, окно во всю стену. Место для тех, кому нужно, чтобы его не нашли. Я сидел на подоконнике, смотрел на Чёрное озеро и пытался не думать о том, что отец прав. Твои связи вызывают вопросы, Драко. Поттер — гриффиндорец. Подумай, с кем ты себя ассоциируешь. Я перечитал это предложение раз десять, прежде чем сжечь письмо. «Связи» — он даже не сказал слово «друзья». Для отца Поттер перестал быть интересен как только попал на плохой, неправильный факультет для выскочек. Важна ведь только позиция, только выгода… Отец был разочарован таким исходом, и моим непрекращающимся общением с самым известным из этих выскочек — тоже. — Драко? Я вздрогнул так сильно, что чуть не свалился с подоконника. Чёртов Поттер стоял в проёме лестницы, подсвеченный снизу собственной палочкой, как герой дешёвого рыцарского романа. Очки сползли на нос, мантия на плече порвана — как он умудрился? — Что ты здесь делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Я надеялся, что он уйдёт. Очень надеялся. Потому что если он сейчас скажет что-нибудь про отца, я, кажется, развалюсь на куски. — Искал тебя, — сказал Гарри, входя в коридор. — Ты пропустил ужин. — Я не голоден. Он не ушёл. Конечно, не ушёл. Вместо этого он подошёл к окну, посмотрел на подоконник, на мои колени, которые я поджал к груди, на свободное место рядом. Там было места ровно на одного. Может, на одного с половиной, если второй готов сидеть вполоборота и дышать тебе в ухо. Гарри выбрал второй вариант. Я почувствовал тепло его плеча через мантию. — Тебе отец опять писал? — спросил он. Я не ответил, смотрел на озеро, на то, как луна дробится на волнах, и думал: этот мальчишка, у которого нет родителей, которого растили маглы в каком-то чулане, которого никогда не учили, что такое чистая кровь и фамильная честь, — этот мальчишка только что угадал мою боль с первого раза. Как? — Знаешь, — Гарри замолчал, и я услышал, как он дышит — медленно, будто обдумывает слова перед тем, как выпустить их в воздух. — Мои родственники… они всегда говорили, что я разочарование. Я повернулся к нему. Он сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо в свете палочки было спокойным, как у человека, который рассказывает не о том, что его до сих пор ранит, а о том, что он уже переварил и давно смирился. — Что я неправильный, — продолжил он. — Странный. Что от меня одни проблемы. В тусклом свете его шрам казался почти чёрным. Я смотрел на него и вдруг понял, что никогда раньше не видел Поттера таким. — Но потом я попал сюда, — он повернул голову и посмотрел на меня в упор. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я знал, какие они на самом деле. Зелёные. Яркие. Такие, что забываешь про отцовские запреты. — И понял, что они ошибались. Просто… они смотрели на меня не с той стороны. Он замолчал, а потом добавил так тихо, что я едва расслышал: — Может, твой отец просто смотрит на тебя не с той стороны. Я хотел сказать что-то едкое. Что он не понимает. Что у него нет отца, который определяет, каким тебе надо быть, который пишет тебе письма с трёхстрочным приговором, который смотрит на тебя так, будто ты никогда не будешь достаточно хорош. Я открыл рот — и ничего не сказал. Потому что как раз таки он все понимал. Может, не про отца, но про одиночество точно знал. Про чувство, что ты неправильный, странный, что от тебя одни проблемы — знал даже лучше, чем я… И всё равно… Он искал меня по всему замку, пришёл сюда и влепился рядом на подоконник, где не помещаются двое… — Ты что, правда ходил по всему замку, чтобы найти меня? — спросил я. Мой голос прозвучал странно, не так, как обычно. Будто я забыл добавить в него привычную ядовитость. Гарри пожал плечами. — Ты же мой друг. Я смотрел на него, на этого мальчишку в очках на пластыре, с порванной мантией и шрамом, который сделал его живой легендой. На человека, который только что сказал мне слова, которых я не слышал ни от кого за одиннадцать лет. В груди что-то сжалось, что-то тёплое, незнакомое. — Ты идиот, Поттер, — сказал я. Я хотел, чтобы это прозвучало как «отвали». Или как «не лезь не в своё дело». Или хотя бы как «не жмись ко мне на этом гребаном подоконнике». Вместо этого прозвучало так, будто я говорю ему «спасибо». Будто я прошу его не уходить. Будто я впервые в жизни не хочу быть один. Гарри улыбнулся. И я, чёрт возьми, улыбнулся в ответ. Мы просидели так, наверное, часа два. Гарри рассказывал про свою магловскую школу — про какого-то Дадли, который весил как трое нас, и про то, как он однажды случайно уменьшил учительский свитер до размеров кукольной одежды. Я смеялся так, что заболел живот, а по щекам потекли слёзы, и я вытирал их рукавом, надеясь, что Гарри не видит в темноте. Он видел, но ничего не сказал. Позже, когда я лёг в постель, я всё ещё чувствовал запах отцовского письма. Он въелся в пальцы, в манжету, в подкладку мантии. Я знал, что завтра он снова будет со мной — в каждом взгляде слизеринцев, в каждом шепоте за спиной, в каждой секунде, когда я буду сомневаться в себе. Но я также знал, что в случае чего один очень настойчивый очкарик будет меня искать по всему Хогвартсу, пока не найдёт. И этого было достаточно, чтобы я уснул спокойно.