Ласка

Октябрь 1991 года Первое правило, если хочешь провести гриффиндорца в слизеринскую гостиную: никто не должен знать пароль. Второе: если кто-то всё-таки узнал пароль — сделай так, чтобы узнали не от тебя. Третье: если ты уже нарушил первые два, сделай вид, что так и задумано. — «Чистая кровь», — прошептал я в стену, и каменная стена бесшумно отъехала в сторону. — Серьёзно? — Гарри скривился так, будто я только что назвал его любимую команду по квиддичу отстоем. — Это и есть пароль? — А что не так? — Это звучит как… — он замолчал, подбирая слово. — Как-то, что у нас тут все чистокровные? — закончил я за него. — Поттер, ты в гостиной у змей. Чего ты ожидал? «Плюшевых единорогов»? Он фыркнул, и я толкнул его в плечо, заталкивая внутрь, прежде чем он передумает. В гостиной было тихо. Но тишина эта скорее была обманчивой — все, кто в ней сидел, делали вид, что заняты, а сами сверлили нас взглядом. Я насчитал шесть таких взглядов, пока мы шли к дивану у камина. Пэнси Паркинсон смотрела так, будто Гарри только что нагадил на её постель. Крэбб и Гойл, сидевшие у окна, переглянулись с таким видом, словно я привёл в гостиную дракона. — Не обращай внимания, — сказал я громко, усаживаясь на диван. — Они просто завидуют, что у меня есть друг, который не пускает слюни при виде сладкого. — Я не пускаю слюни, — буркнул Крэбб. — А что тогда было сегодня утром? — парировал я, даже не глядя в его сторону. Гарри сел рядом, оглядываясь с таким выражением, будто стены вот-вот начнут его душить. Я щёлкнул пальцами, и домовой эльф, обслуживавший слизеринскую гостиную, появился с тихим хлопком. — Лимонные дольки, — приказал я. — Засахаренные. Те, что из Франции. Эльф поклонился так низко, что нос почти коснулся пола, и исчез. Через три секунды на столике перед нами появилась тарелка с аккуратными золотистыми дольками, каждая в тонкой сахарной корочке. — Ого, — Гарри уставился на тарелку. — А у нас в башне так не работает. — У вас в башне нет эльфов? — я взял дольку и бросил её в рот. — Слышал, вы едите то, что присылают мамочки. Уизли, например, получает домашние пирожки. — А что в этом плохого? — Ничего, если тебе нравится есть то, что месил руками человек, у которого на подбородке до сих пор торчат рыжие волосы. Гарри прыснул от смеха. Тот самый смех — хриплый, искренний, который я уже начал узнавать за милю. От этого смеха Пэнси наконец отвернулась, демонстративно достав учебник по зельям. Даже Крэбб перестал жевать и уставился в окно, сделав вид, что ему очень интересно, что там делает гигантский кальмар. — Держи, — я сунул Гарри дольку. — Только не говори, что тебе не нравится. Я их специально заказал из Франции. — Стоит ли так тратиться? — он взял дольку, покрутил её в пальцах. — Это всё, чтобы угощать тебя, когда ты впервые придёшь в мою гостиную. Думаешь, я делаю это просто так? Дипломатия, Поттер. Учусь вести переговоры. — Дипломатия, значит, — Гарри кинул дольку в рот и притворно закатил глаза. — А я думал, ты просто хотел похвастаться. — Совмещаю приятное с полезным. Очень по-слизерински. — А я думал, по-слизерински — это подставить ножку, пока никто не видит. — Это если цель — победить. А если цель — чтобы тебя пригласили на следующий матч по квиддичу, — я взял ещё одну дольку и поднял её, как бокал на тосте, — то сначала надо убедить оппонента, что с тобой приятно иметь дело. — И ты решил, что лимонные дольки — лучший аргумент? — Аппетит, с которым ты их ешь — самый убедительный аргумент в мою пользу. Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого взял третью дольку. Я поднял бровь, и он замер с долькой на полпути ко рту. — Что? — Дипломатия работает быстрее, чем я ожидал. — Ты буквально сам сунул мне её в руку, Драко… — И ты буквально сам её принял. И вторую. И третью. Гарри посмотрел на дольку, потом на меня, а после — с вызовом — отправил её в рот. — Это ничего не значит. — Это значит, что ты слабеешь перед французскими сладостями, Поттер. Запомни этот день. Когда-нибудь ты будешь вспоминать его как момент, когда Малфой одержал свою первую дипломатическую победу. — Первую и единственную, — поправил он. — Первую из многих, — я откинулся на спинку дивана и сложил руки на груди. Он хотел возразить — я видел, как у него дёрнулась бровь, но вместо этого он вдруг усмехнулся, глядя на меня с хитринкой. — Знаешь, Малфой, а с тобой приятно вести беседу. — А есть те, с кем нет? — С Крэббом, например. Он, кажется, говорит только «ага» и «угу». — Вообще-то он прогрессирует. Раньше он говорил только «ага». Гарри снова рассмеялся, и я поймал себя на мысли, что этот звук — хриплый, почти некрасивый — становится моим любимым фоновым шумом. Лучше, чем потрескивание камина, лучше, чем тишина в спальне, когда все уже уснули. — А ты со всеми так? — спросил он, кивая на тарелку. — Угощаешь, подкалываешь, ждёшь, когда они начнут спорить? — Только с теми, кто умеет спорить, — я пожал плечами. — Пэнси только краснеет и обижается. Крэбб вообще не понимает, когда его подкалывают. Гойл однажды съел шоколадную лягушку вместе с обёрткой. — Серьёзно? — Пришлось вести его в больничное крыло. Мадам Помфри сказала, что это был не первый такой случай. Гарри скривился, но в глазах у него плясали чёртики. — А я? — спросил он вдруг. — Я умею спорить? Я посмотрел на него. На этого мальчишку, который сидел в слизеринской гостиной, поедал мои французские сладости и спрашивал меня о вещах, которые никто никогда не спрашивал. — Ты споришь, даже когда не надо, Поттер — это уже диагноз. — Скорее, характер. — Скорее, это называется «быть гриффиндорцем». Вы все такие: лезете в драку, а потом удивляетесь, почему у вас шрамов больше, чем у всей школы вместе взятых. — У меня всего один шрам, — возразил он. — Зато какой, — я кивнул на его лоб. — Ребята на Слизерине до сих пор спорят, правда ли он в форме молнии или это просто у тебя челка так лежит. — Что?! — Гарри инстинктивно пригладил чёлку, и я едва сдержал улыбку. — Шучу. Хотя некоторые правда спорят. — Ой, иди ты к троллю… — А ты всё ещё ешь мои лимонные дольки, Поттер. Так что, видимо, мы квиты. Он посмотрел на пустую тарелку. Я проследил за его взглядом и вздохнул — театрально, с таким видом, будто только что потерял состояние. — Ну всё. Дипломатия кончилась. Ты обобрал меня до нитки. — Ты сам меня угощал вообще-то… И что теперь? Я задумался. Посмотрел на камин, на пустую тарелку, на Гарри, который сидел с таким видом, будто ни капли не стеснялся. — Теперь ты должен мне следующий раунд, — сказал я. — Но не здесь. Слизерин — моя территория. Гриффиндор — твоя. Будет честно, если в следующий раз я приду к тебе. Гарри на секунду замер. — Ты хочешь прийти в гриффиндорскую башню? — Надо же узнать, стоит ли она тех легенд, которыми её окружили. Говорят, у вас там розовые стены и по утрам поют кентавры. — Кто тебе такое сказал? — Пэнси, но я склонен проверять информацию из первых рук. Гарри смотрел на меня несколько долгих секунд. Я уже подумал, что он сейчас откажется. Скажет что-то вроде «это не лучшая идея» или «мои друзья будут против», но он просто кивнул. — Ладно, но ты принесёшь ещё лимонных долек. — А как же. Дипломатия, Поттер. Он улыбнулся, и я улыбнулся в ответ. Когда он вставал с дивана, я вдруг понял, что эти полчаса у камина были лучшими за весь день. Не потому, что сладости были редкие и вкусные. Просто с Поттером можно было говорить вот так, не думая о фамилии и о том, что подумают другие. Просто подкалывать, спорить, смеяться. Я никогда не мог так с Крэббом или с Гойлом. С Пэнси. Даже с Блейзом — он вечно обижался, если шутка оказывалась острее, чем он ожидал. А Поттер держал удар. И возвращал. Когда стена за ним закрылась, я ещё долго сидел у камина, глядя на пустую тарелку и улыбался как идиот. К счастью, никто не видел. Крэбб к тому времени уже уснул, уронив голову на учебник. Гойл жевал что-то с закрытыми глазами. Пэнси делала вид, что читает, хотя держала книгу вверх ногами. Только я и моя пустая тарелка. С ним можно говорить на равных. О чём угодно. Только с ним.

***

Ноябрь 1991 года Я узнал об этом от Флинта. Он поймал меня в коридоре после завтрака, схватил за мантию и прошипел: — Малфой! Твой дружок только что получил место ловца. На первом курсе! На какой-то школьной метле! Я открыл рот, чтобы сказать, что это отличная новость. И закрыл. Потому что Флинт смотрел на меня так, будто ждал другого. Будто я должен был сорваться, побежать к МакГонагалл, требовать пересмотра. Будто честь Слизерина была поругана лично мной. — Позор, — сказал я ровно. — Куда они смотрят?! Флинт кивнул и ушёл в бешенстве, а я остался стоять в коридоре и пытаться понять, что, чёрт возьми, я сейчас чувствую. Тренировка была через два дня. Я не хотел идти. Но не пойти — значило бы показать, что мне есть чего стыдиться, а Малфои не стыдятся. Малфои приходят, смотрят и делают вид, что им всё равно. Поэтому я стоял на трибуне, засунув руки в карманы, и смотрел, как Поттер летает на этой жалкой метле. И у меня перехватывало дыхание… — Ты видел его в воздухе? — Блейз Забини плюхнулся рядом, даже не спросив, можно ли. — Он же никогда раньше не летал! — Видел, — сказал я, не отрывая взгляда от фигурки в красной мантии, которая выделывала такие пике, что у меня свело живот. — Как он это делает? — Понятия не имею. Я врал. Я знал, как он это делает. Поттер просто… делал то, что чувствовал. Не думал, просто был в воздухе так, будто родился там, будто метла была продолжением его рук и ног, а не куском дерева, который нужно контролировать. Я завидовал — не месту в команде, а этой его свободе. — Малфой, ты слушаешь? — Что? Да, конечно. Ужасно, — я скривился. — Просто ужасно. У них никаких шансов. Блейз посмотрел на меня с подозрением, но ничего не сказал. Поттер тем временем поймал снитч. Я выдохнул и сам не понял — от облегчения или от досады. Я нашёл его в раздевалке после тренировки. Он сидел на скамейке, всё ещё тяжело дыша, и его глаза светились так, что даже через полкомнаты было видно. Мантия на плече порвана, волосы мокрые, очки заляпаны. — Драко! Ты видел?! — он вскочил, едва я вошёл. — Видел, — я прислонился к шкафчику и скрестил руки на груди. — Чистая удача, Поттер. И метла у тебя ужасная. — Но я поймал снитч! — На тридцатой минуте. Я бы поймал быстрее. Гарри улыбнулся той улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Потому что он не верил ни одному моему слову. Ни единому. — Ты завидуешь? — сказал он, прищурившись. — Я? — я вскинул бровь так, как учил меня отец. — Завидую? Малфои не завидуют, Поттер. Малфои покупают себе лучшие мётлы и всех обгоняют. — Ага, так я тебе и поверил! — Ты на моей метле вообще не удержишься. — А ты на моей? Мы уставились друг на друга. Я — с вызовом. Он — с усмешкой, которая говорила: «ну давай, Малфой, попробуй потягаться со мной». — Твоя метла — бревно, — сказал я. — Я на такой даже в воздух не поднимусь. — Боишься? — Просто не хочу провести пару недель у мадам Пофмри — это разные вещи. Гарри рассмеялся тем смехом — хриплым, громким, который разносился по всей раздевалке, и я вдруг испугался, что кто-нибудь войдёт и увидит нас. Меня — прислонившимся к шкафчику. Поттера — сияющим, счастливым, с этим дурацким снитчем в руке. — Хочешь полетать со мной? — спросил он вдруг. — Ночью. Проверим заодно. Я сделал вид, что думаю целую минуту, хотя ответ знал с первой секунды. — Только если ты никому не расскажешь, что я позволил себя уговорить. Мы летали той же ночью. Я украл отцовскую метлу из его личной коллекции — «Комета-260», лучшая модель прошлого года. Гарри притащил свою школьную рухлядь, которая вблизи выглядела ещё более жалко. — Держись рядом, Поттер, — сказал я, взлетая. — Если упадёшь в озеро, я тебя вытаскивать не буду. — А я тебя вытащу, — крикнул он в ответ. — Я не упаду! — Это мы еще посмотрим! Мы носились над замком, над озером, над Запретным лесом, в который нам не разрешали заходить. Гарри учил меня манёврам — тем, которые он придумал сам, гоняя на этой развалюхе, а я учил его, как удерживать равновесие в штопоре, чтобы не слететь вниз головой. В какой-то момент я обогнал его — чисто на скорости, потому что «Комета» была быстрее. И услышал за спиной: — А говорил, что поймаешь быстрее! Я развернулся, подлетел к нему так близко, что наши плечи почти коснулись, и сказал: — Я просто даю тебе фору, Поттер. Чтобы не так обидно было. — Обидно будет тебе, — он улыбнулся. — Когда я выиграю следующий матч. — Тебя еще не утвердили! — А ты даже не в команде! Я хотел сказать что-то едкое: про его метлу, про его удачу, про то, что он вообще не заслужил место в команде, но вместо этого я просто рассмеялся — громко, так, что эхо разнеслось над озером. И Гарри рассмеялся тоже. Мы летали, пока не замёрзли, пока зубы не начали выбивать дробь, а пальцы — не примёрзли к ручкам мётел. Потом сидели на крыше астрономической башни, укутанные в мантии, и смотрели на звёзды. — Ты знаешь, — сказал Гарри вдруг. — Это было здорово. Я бы летал так каждую ночь. Я хотел ответить что-то вроде «смотри, как бы твоя метла не рассыпалась на щепки в воздухе». Но слова застряли в горле. Потому что я знал, что он имел в виду. Он говорил не про мётлы или приемы, а про то, что в воздухе не нужно ничего объяснять. Ни ему, ни мне. — Да… я бы тоже, — сказал я. Тише, чем планировал. Гарри повернулся ко мне. В темноте его глаза блестели — отражениями звёзд или ещё чем-то, я не знаю. — Только не говори никому, что мы вот так летали… — добавил я быстро. — А то засмеют. Мы сидели так ещё долго. Молчали, смотрели на небо, и я впервые за долгое время не пытался придумать, что сказать дальше. Не пытался казаться умнее, сильнее, лучше. Я просто сидел рядом с Поттером на холодной крыше и чувствовал себя свободным. Когда мы спустились, уже почти рассвело. Гарри зевал так широко, что на глазах у него выступали слёзы. Я чувствовал, что буду спать на зельях и Снейп меня убьёт. Но оно того стоило. Оно того стоило…