Наказание
20 апреля 2026 г., 08:29
Примечания:
Ну, дорогие друзья... Да.
Год назад...
2024 год. Ночь не торопилась. Она опускалась на город медленно, как чёрный шёлк, — устало, с достоинством, без единого разрыва. Снег падал крупными ленивыми хлопьями, каждый из которых, казалось, нёс в себе чью-то забытую молитву. Мороз был не злым, а каким-то очищающим — тем особенным январским холодом, который не кусается, а заставляет чувствовать каждую клетку тела. Клэр стояла на крыльце особняка. Она стояла так уже несколько минут — неподвижно, с запрокинутой головой, вдыхая воздух полной грудью. Ресницы покрылись инеем, щёки горели, а в лёгких поселилась та звенящая пустота, которая бывает только после долгого бега или после долгого страха. Лицо её было умиротворённым — не расслабленным, нет, а именно умиротворённым, как у человека, который только что перестал тонуть и наконец-то почувствовал под ногами дно. Две запёкшиеся капли крови присохли к её правой скуле. Они были тёмными, почти чёрными в свете луны, и казались не просто следами недавнего боя, а какими-то древними, въевшимися в кожу метками. Она не смывала их. Может, забыла. Может, не хотела. Клэр: И вот... Свобода. Голос её прозвучал глухо, с хрипотцой, как у человека, который слишком много молчал и слишком много кричал за последние дни. Она не обернулась к Эбби, продолжая смотреть куда-то в снежную мглу, в ту самую точку, где чёрное небо встречалось с белой землёй. Клэр: Всё ради этого? Мы убили своих друзей... Совершили кучу незаконной херни... И сейчас наслаждаемся этим тёмным вечером? Последние слова прозвучали не как вопрос — как констатация. Как приговор, вынесенный самой себе. Эбби стоял рядом. В двух шагах, но в другой вселенной. Он не поднял головы к небу. Он вообще не смотрел никуда, кроме одного места — сугроба у забора, который фонарный свет превратил в гору расплавленного серебра. Снежинки падали ему на волосы, на плечи, на опущенные ресницы, но он не стряхивал их. Ему было всё равно. Лицо у Эбби было такое, будто он выиграл в лотерее пятьдесят миллионов долларов — а потом понял, что билет поддельный. Не боль. Не гнев. Та самая особенная, редкая пустота, когда эмоции кончились, а новые ещё не выросли. Эбби: Я потерял за эти месяцы больше чем друзей... — начал он. Голос его был тихим. Не шёпотом — тишиной. Так разговаривают люди, которые слишком долго орали и поняли, что их никто не слышит. Эбби: Я нарушил больше чем кучу херни... И даже сейчас я не могу ощущать свободу. Я потерял душу, Клэр. Он замолчал на секунду, словно пережёвывая собственные слова и находя их горькими на вкус. Эбби: Я убийца... Я психопат... И дома меня не ждёт любящая мать и тёплый чай. Губы его дрогнули — не в улыбке, не в гримасе, а в каком-то нервном, почти неуловимом тике. Эбби: Дома находится лишь женщина, которая просто о-... Он запнулся. Не договорил. Махнул рукой в сторону особняка — того самого, из которого они только что вышли, тёмного, с выбитыми окнами и запахом гари. Эбби: Ничуть не лучше этих. Клэр медленно, очень медленно повернула голову. Секунду — десять, двадцать — она просто смотрела на Эбигейла. Взгляд её был тяжёлым, как намокшая штора. Она будто пыталась разглядеть в нём того мальчишку, ради которого ввязалась во всю эту кровавую вакханалию. Или — не находила. Потом она вздохнула. Вздох получился глубоким, почти судорожным — как глоток воздуха перед прыжком в ледяную воду. Она шагнула к нему, взяла за руку — не за пальцы, а за запястье, крепко, по-сестрински — и потащила к тротуару. Снег под ногами хрустел так, будто они шли по миллионам крошечных стёкол. Клэр: Я тоже, может, потеряла многое. Она шла вперёд, не оборачиваясь, но голос её звучал твёрже, чем минуту назад. Клэр: Но я же иду дальше. Что тобой двигало всё это время? Ничего. Ты просто хотел жить, да? А вот я хотела помочь тебе и вернуться живой к Энгелю. Такая была моя задача... Она на секунду замолчала, подбирая слова, но Эбби её перебил. Эбби: Нет. Он остановился. Выдернул руку — не грубо, но решительно, как человек, который больше не может терпеть, чтобы его вели. Повернулся к ней лицом. В свете фонаря его глаза стали почти прозрачными — такими, знаешь, бывают у людей, которые слишком долго смотрели на огонь. Эбби: Мной двигало кое-что. Пауза. Снежинка упала ему на губу и растаяла. Эбби: Надежда. Слово вышло из него, как выдох после долгой задержки дыхания. Он почти физически почувствовал, как оно повисло в морозном воздухе — тяжёлое, как ртуть. Эбби: Надежда на то, что я увижу нормальную жизнь. Почувствую нормальные объятия матери. Что смогу находиться в кругу любящих людей, без всякой... — он поморщился, будто выплёвывая привкус гнили, — пошлости. Он перевёл дыхание. Глаза его заблестели — то ли от ветра, то ли от чего-то ещё. Эбби: Надежда, что я смогу разобраться в том, что случилось с моим отцом. Надежда на то, что я не псих, а просто заблудший неудачник. Голос его дрогнул — впервые за этот разговор. Всего на полтона, но Клэр услышала. Эбби: Надежда на то, что я тоже заслуживаю хороших друзей и милую девушку, как Энгель... Имя друга повисло в воздухе, как осколок стекла — красивый и острый. Эбби: Всё это была надежда. Я не знаю... Словно огонь или фонарь, что горел в моём сердце, приводя в движение механизмы организма. Он замолчал. Выдохнул — и пар облачком растаял в ночи. Клэр стояла посреди тротуара. Она не двигалась. Даже дышала, кажется, через раз. Её лицо ничего не выражало — абсолютно ничего — и в этом нуле эмоций было что-то страшное. Как у хирурга перед разрезом. Как у палача, выбирающего топор. Она обдумывала его заявление. Всю эту красивую, высокопарную речь про надежду, про фонарь в сердце, про нормальную жизнь. И потом — хмыкнула. Это был не смех. Даже не усмешка. Короткий, сухой, каркающий звук, который издаёт тот, кто слишком много раз обжигался на слове «завтра». Она сплюнула в снег — небрежно, по-уличному, с каким-то демонстративным презрением. Её отношение к Вандиезу изменилось. Кардинально. Бесповоротно. Как меняется русло реки после землетрясения. Клэр: Ладно, — сказала она голосом, от которого веяло могильным холодом. — Прошу прощения за мои предыдущие высказывания. Эбби моргнул. Что-то было не так. Он чувствовал это кожей. Клэр: Но знаешь что? Она улыбнулась. Это была та улыбка, после которой хочется перекреститься. Клэр: Иди-ка ты нахуй, Эббичка. Эбби застыл. В полном, абсолютном, вселенском ступоре. Он даже рот приоткрыл — так и замер, как рыба, выброшенная на лёд. Что она сказала? О чём она? Он что-то не так сказал? Не так подумал? Не так подобрал слова? Клэр: Я многое сделала ради тебя, — её голос вдруг пошёл вверх, как температура у больного. — Ради своего друга! Я считала тебя другом, но... Ты... Она шагнула к нему. Эбби инстинктивно отступил на шаг. Потом ещё на один. Клэр: Ты говоришь, что Энгель лучше тебя? Что он живёт в раю? Слова вылетали из неё, как пули из перегретого ствола. Глаза загорелись — не добрым огнём, а тем самым, который выжигает всё внутри. Клэр: ОЧНИСЬ, ИДИОТ! Мы тоже страдаем! Пока ты живёшь с училками, подлизываясь к ним, мы каждый вечер молимся богу, чтобы нас не грохнули на следующий день! Она почти кричала. Почти. Голос ещё держался на грани, но эта грань трещала. Клэр: Ты знаешь, сколько трупов я вижу эври дэй?! А ЗНАЕШЬ, СКОЛЬКИХ Я ТАЩИЛА НА СЕБЕ В ШКОЛЬНЫЙ МОРГ?! Слёзы уже стояли в её глазах — большие, тяжёлые, готовые сорваться в любую секунду. Но она держала их. Не из гордости. Из злости. Клэр: ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО МНЕ ПРИШЛОСЬ ПОЛГОДА ПОДВЕРГАТЬСЯ КАТОРЖНЫМ РАБОТАМ У БЛУМИ ЗА ОДНУ ЛИШЬ ДВОЙКУ?! Голос сорвался. Сделал кульбит и полез ещё выше. Клэр: ТЫ ЭГОИСТ, ПРИДУРОК!!! ВИДИШЬ ЛИШЬ СВОИ ПРОБЛЕМЫ: "Ой, я такой несчастный, а Энгель живёт, плавая в мёде!" Она уже не говорила — она извергала. Каждое слово было лавой, которая обжигала и её саму, и его. Клэр: ДА ОН, ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ ИМЕЕТ ГОЛУБОЙ РУМЯНЕЦ?! ПОЧЕМУ У НЕГО РУКИ КОГТИСТЫЕ?! ПОТОМУ ЧТО ОН ЕЛЕ ЖИВОЙ ПОСЛЕ ДВОЙКИ ЗАПОЛЗ В КОМНАТУ АЛИСЫ И ЕЩЁ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ ПОДВЕРГАЛСЯ ПЫТКАМ, ПОКА НЕ ПРИНЯЛ КОНТРАКТ С НЕЙ!!! Эбби почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле — его реально качнуло, и он едва удержался на ногах, вцепившись в собственную куртку. Клэр: И КАЖДУЮ НОЧЬ ЕМУ ПРИХОДИТСЯ УБИВАТЬ КОГО-ТО, ИНАЧЕ ОН СЛОВИТ ИНСУЛЬТ!!!!! Последние слова она уже не кричала — она их выплёвывала, выхаркивала, вырывала из себя вместе с кусками собственной души. Клэр: ПОШЁЛ В ОЧКО, ЭББИ!!! ТЫ С ТВОИМИ ПРОБЛЕМАМИ ТУТ НИКОМУ НЕ НУЖЕН!!! Тишина. Она упала на них, как мешок с песком. Тяжёлая, плотная, почти осязаемая. Клэр тяжело дышала, пар клубился над её лицом, как дым над кратером. Она сжимала и разжимала кулаки, и ногти впивались в ладони — не больно, просто чтобы чувствовать хоть что-то. Эбби стоял в глубоком ауте. Его шатало. Его трясло. Он чувствовал, как колени становятся ватными, как мир сужается до одной маленькой точки где-то между его лопатками. Неужели это правда? Он перебирал в голове информацию — как карты, которые вдруг все оказались битыми. Клэр была рабом Блуми? Полгода? А Энгель... Энгель просто ходит с натянутой улыбкой, а каждую ночь ловит приступ? Убивает? Потому что иначе — инсульт? Эбби: Клэр, я... — голос его сел, превратился в шёпот, в хрип, в последний вздох утопающего. — Я... П-прости, я думал... Клэр: Думал он, — прошептала она. И сорвалась. Слёзы хлынули — не те, красивые, как в фильмах, когда одна слезинка скатывается по щеке под камеру. Нет. Настоящие. Солёные. Горячие. Уродливые. Они текли по её лицу, смешиваясь с запёкшейся кровью, капали на куртку, на снег, на его ботинки. Она не вытирала их. Просто прикрыла глаза рукавом — чтобы не видеть его. Чтобы не видеть этот мир. И побежала. Прочь. По хрустящему снегу. Мимо фонарей, которые мигали ей вслед, как старые знакомые. В чёрную пасть переулка, где не было ни света, ни надежды, ни Эбби. А Эбби остался один. Абсолютно один. Посреди тротуара. Посреди ночи. Посреди всей той пустоты, которую сам же и создал. Снег падал бесшумно. Он всегда падает бесшумно, когда никто не слушает. Ленивые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как призраки, как невысказанные слова, как извинения, которые уже никто не примет. Жёлтый свет от фонарей разливался по дороге маслянистыми лужами. Город молчал. Даже собаки не лаяли. Даже ветер затих. Эбигейл тихонько топал вдоль пустой дороги. Шаг. Шаг. Шаг. Ботинки утопали в снегу, но он не замечал холода. Мысли в его голове были похожи на разбитое зеркало — осколки, которые никак не складывались в целую картину. Клэр. Кровь. Надежда. Энгель. Пытки. Контракт. Каждую ночь. Ему было жаль. Не себя. Впервые в жизни — не себя. Ему было жаль Клэр. Жаль Энгеля. Жаль ту надежду, которой он так дорожил, которая казалась ему огнём в сердце, а оказалась всего лишь слепым фонарём в тумане. Он хотел извиниться. Правда хотел. И обсудить с Энгелем всё это — тет-а-тет, как мужчина с мужчиной, не пряча глаз. Всё объяснить. Всё исправить. Он ещё не знал, что судьба — эта старая, битая жизнью стерва — не даст ему этого шанса. Сначала звук был едва различим. Низкое, нарастающее гудение, похожее на приближающийся пчелиный рой. Эбби поднял голову, прислушиваясь. Потом добавились сирены. Много сирен. Разные тона — полицейские, спецназовские, скорая помощь. Они перекликались друг с другом, как стая волков, почуявшая добычу. Эбби остановился. Сердце ёкнуло — один раз, сильно, как кулаком под дых. Но бежать было поздно. Он понял это сразу — тем особым, шестым чувством, которое вырабатывается только у тех, кто слишком долго играл в прятки со смертью. У тех, кто проиграл. Он выдохнул. Пар облачком растаял в воздухе. И встал ровно. Руки он не поднял — пока. Но принял свою участь. Всей спиной, всей кожей, каждой клеткой, которая ещё помнила, что такое быть живым.***
Четырнадцатилетний парень стоял посреди дороги с поднятыми руками. Позже, когда будут писать рапорты и сводки, кто-то скажет, что он поднял их не сразу. Кто-то — что он колебался. Но это будет ложью. Эбби поднял руки ровно в ту секунду, когда понял, что бежать некуда. Никто не заметил этой секунды, кроме него самого. Вокруг него — шесть полицейских машин. Две из них принадлежали спецназу — чёрные, матовые, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами, за которыми угадывались силуэты людей в бронежилетах. Фары били в спину, вырывая из темноты длинную, неестественно тонкую тень. Над головой кружил вертолёт. Он ревел, как раненый зверь, лопасти рубили воздух с такой силой, что снег вокруг взметался вверх и кружился в бешеном вальсе. Прожектор бил прямо в лицо Эбби — ослепительно, беспощадно, выбеливая кожу до синевы, выжигая тени под глазами. С крыш домов на него смотрели снайперы. Четыре красные точки ползали по его груди, по лбу, по плечам — как божьи коровки, только смертоносные. Он чувствовал их. Не видел — чувствовал. Тем местом между лопаток, которое никогда не врёт. По переговорам спецназа, доносившимся из открытой двери одной из машин, можно было понять, что через пару минут на эту местность приедет армия. БТРы. Тяжёлая техника. Люди, которые не задают вопросов. С плеча парня свисал раритетный АКМ. Седьмой, шестьдесят второй калибр. Старый, надёжный, видавший виды автомат, который пережил, наверное, не одну войну. Ремень врезался в плечо, но Эбби не чувствовал тяжести. Он вообще ничего не чувствовал. В правой руке он сжимал нож «кукри». Изогнутое лезвие тускло блестело в свете фонарей — на нём ещё не засохла кровь. Не его кровь. В левой руке — позолоченный Desert Eagle. 1984 год. Двенадцатый калибр. Пушечный, мать его, пистолет, который весил как чугунный утюг и стрелял так, что отдача ломала запястья неподготовленным. На рукоятке была выцарапана какая-то надпись — может, имя. Может, проклятие. Сам парень был весь в изрезах и крови. Чёрная школьная форма — та самая, в которой он утром, казалось, сто лет назад, сидел на уроке, — превратилась в лохмотья. Китель был разорван на груди и рукавах, пропитан тёмным, почти чёрным, и примёрз к телу в нескольких местах. Брюки — тоже не лучше: одна штанина порвана до колена, вторая — просто красная. Правая рука и левая нога украшались кровоточащими дырками от пуль. Дырки были аккуратными, даже красивыми — если можно назвать красивым отверстие в человеческой плоти. Кровь из них почти не текла — замёрзла. Или вытекла вся. Из правого плеча торчал осколок — маленький, острый, похожий на акульий зуб. Но лицо... Лицо парня не отражало ни испуга, ни боли, ни печали. Оно было спокойным. Не мёртвым — спокойным. Как у человека, который наконец-то перестал бояться. Только в глазах можно было увидеть то, что не спрячешь за маской безразличия. Большую разочарованность. Задумчивость. И щепотку грусти — крошечную, затерявшуюся где-то в глубине зрачков, как последняя живая искра в прогоревшем костре. Эбби не опустил оружие. Он вообще не шевелился. Не закричал. Не попытался убежать. Не бросился на амбразуру, как герой дешёвого боевика. Он просто стоял под прожектором, слегка щурясь от невыносимого света, и думал. Думал о том, что надежда — это, наверное, слишком дорогое топливо для таких, как они. Думал о том, что Клэр была права — он эгоист. Думал о том, что Энгель, наверное, ненавидит его. И правильно делает. Думал о том, что мать даже не заметит его отсутствия. Где-то вдали всё ещё кружил снег. Фонари горели жёлтым — тёплым, почти домашним светом, который делал этот момент ещё более невыносимым. А мальчишка с золотым пистолетом и пулей в ноге молча ждал. Ждал, когда его жизнь закончится.***
ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ГОРОДА [КЛАССИФИЦИРОВАНО] ОТДЕЛ ПО РАСКРЫТИЮ ОСОБО ТЯЖКИХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ ДОСЬЕ № 447-89/ЭВJ ФАМИЛИЯ: Джонсон ИМЯ: Эбигейл Вандиез ПРОЗВИЩЕ (НЕОФИЦ.): «Эббичка» (согласно показаниям соучастницы) ДАТА РОЖДЕНИЯ: [КЛАССИФИЦИРОВАНО] (14 лет на момент совершения преступлений) СТАТУС: ЗАДЕРЖАН / ОЖИДАЕТ СУДА / ПСИХОЛОГО-ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА I. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ О ПРЕСТУПНИКЕ Эбигейл Вандиез Джонсон, несовершеннолетний мужского пола, 14 лет. Обучался в [НАЗВАНИЕ ШКОЛЫ ЗАКРЫТО] в одном классе с потерпевшими. На момент задержания имел при себе огнестрельное и холодное оружие (AKM 7.62, Desert Eagle .50, нож «кукри»). Был задержан спецподразделением при участии армейской группы и авиации. Сопротивления не оказывал. Оружие не сдал — находился в состоянии ступора или глубокой диссоциации. На лице зафиксировано выражение «большой разочарованности, задумчивости и щепотки грусти» (цит. из рапорта офицера на месте). На вопросы о мотивах отвечал: «Мной двигала надежда». Неоднократно. Без улыбки. Смешной паренек, ничего не скажешь. II. ПЕРЕЧЕНЬ ПРЕСТУПЛЕНИЙ И ЖЕРТВ 2.1. Первое убийство (предшествующее, классифицировано как самозащита — под вопросом) · Дата: [КЛАССИФИЦИРОВАНО], примерно за 2-3 недели до массового убийства. · Место: Заброшенное здание, предположительно бывший склад или притон. · Жертва: неустановленный мужчина, приблизительно 30 лет. · Пол: мужской. · Состояние на момент смерти: явное наркотическое опьянение, следы хронического употребления ПАВ, истощение. · Личность: не опознана. Документов при себе не имел. Татуировки отсутствуют. По базе данных не проходит. Предположительно — бездомный, наркозависимый, криминальный элемент низшего звена. · Обстоятельства: Эбби заявил, что «упырь» (прямая цитата из показаний) напал на него первым. Убит в целях самозащиты. Орудие не установлено (вероятно, подручные средства или найденное на месте холодное оружие). Тело обнаружили спустя [НЕИЗВЕСТНО] дней. Состояние трупа — частичная мумификация в силу низкой температуры. · Примечание следователя: Версия самозащиты не опровергнута, но и не подтверждена. Свидетелей нет. Учитывая последующие события, склонность к насилию у подозреваемого очевидна. Однако переквалифицировать статью пока не представляется возможным. 2.2. Тройное убийство (массовое убийство, особо тяжкое преступление) · Дата: [КЛАССИФИЦИРОВАНО], вечер. · Место: Особняк семьи одной из погибших девочек (далее — «особняк»). Адрес: [КЛАССИФИЦИРОВАНО]. · Характер преступления: Чрезвычайная жестокость, множественные ранения, применение двух видов оружия. ЖЕРТВЫ (все — 14 лет, одноклассницы подозреваемого): 1. [ИМЯ КЛАССИФИЦИРОВАНО] — хозяйка особняка. · Тело найдено в гостиной. Причины смерти: множественные колото-резаные ранения (не менее 7) и огнестрельное ранение в голову. · Примечание: убита в собственном доме, где позже произошла резня. Особняк принадлежал её семье. В доме была вскрыта комната с оружейным арсеналом, откуда подозреваемый и его соучастница (см. раздел III) изъяли оружие. 2. [ИМЯ КЛАССИФИЦИРОВАНО] — подруга жертвы №1, одноклассница. · Тело найдено в коридоре второго этажа. Причины смерти: огнестрельное ранение в грудную клетку (сквозное, предположительно из Desert Eagle), затем добивание ножом. · Примечание: на теле следы падения с высоты собственного роста — вероятно, упала после первого выстрела, после чего добита. 3. [ИМЯ КЛАССИФИЦИРОВАНО] — подруга жертвы №1, одноклассница. · Тело найдено у лестницы. Причины смерти: множественные рубленые раны ножом «кукри» (шея, плечо, ключица) и огнестрельное ранение в живот. · Примечание: умерла не сразу. На полу вокруг тела — следы волочения и попыток отползти. Орудия преступления (найдены при задержании и в особняке): · Нож «кукри» — следы крови трёх жертв. · Пистолет Desert Eagle, позолоченный, .50 калибра — гильзы совпадают. · AKM 7.62 — использовался, предположительно, для контроля периметра и подавления, но прямых попаданий из него в тела не зафиксировано (стрелял поверх голов/в стены). Обстоятельства: Эбби Вандиез Джонсон вместе с соучастницей (см. раздел III) проник в особняк, предварительно вскрыв комнату с оружием. После этого застрелил и зарезал трёх девочек-одноклассниц. Мотивы не установлены. Сам подозреваемый на допросе дал показания, что им «двигала надежда». Прямая цитата из протокола допроса: «Надежда на то, что я увижу нормальную жизнь. Почувствую нормальные объятия матери. Что смогу находиться в кругу любящих людей... Надежда, что я не псих, а просто заблудший неудачник... Всё это была надежда. Словно огонь или фонарь, что горел в моём сердце». Комментарий следователя (капитан [ФАМИЛИЯ]): Смешной паренек. Серьёзно. Надежда. Убил трёх четырнадцатилетних девочек — из-за надежды. Если это не психопатия в чистом виде, то я не знаю, что это. Экспертиза покажет, но уже сейчас ясно: либо клиника, либо редкая форма морального вырождения. Ни раскаяния, ни внятных мотивов. Одна «надежда». И этот дурацкий взгляд — разочарованный, задумчивый, с грустинкой. Как будто это мы ему что-то должны. III. СООБЩНИКИ Соучастница: Клэр [ФАМИЛИЯ КЛАССИФИЦИРОВАНО], 14–15 лет. · Статус: скрылась с места преступления до прибытия полиции. · Роль: присутствовала при тройном убийстве, оказывала содействие. Эбби Вандиез Джонсон категорически отказался давать показания против неё. На вопросы «Где Клэр?», «Что она делала?», «Куда она ушла?» отвечал молчанием или фразой «Она ни при чём» (что опровергается её собственной эмоциональной речью, зафиксированной в памяти подозреваемого и воспроизведённой им на допросе под давлением). · Вероятно, также имеет отношение к преступлениям школы и морга (трупы, каторжные работы у Блуми, контракт с Алисой — см. показания Эбби, которые требуют отдельной проверки). Объявлена в розыск. IV. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА (ИЗ ПОКАЗАНИЙ ПОДОЗРЕВАЕМОГО) · Отец: убит при Эбби. Киллеры (не установлены, не найдены) убили отца на глазах у сына. Эбби тащил отца на руках до госпиталя. Спасти не удалось. Эта информация не имеет прямого отношения к составу преступления, но объясняет (но не оправдывает) частичную деформацию психики. · Мать: жива, но, по словам Эбби, «просто женщина, которая ничуть не лучше тех» (машинально махнул рукой в сторону особняка с трупами). Ожидала дома с чаем? Нет. Любящие объятия? Тоже нет. · Энгель [ФАМИЛИЯ НЕИЗВЕСТНА]: фигурирует в показаниях как «живущий в раю», но позже выяснилось (из монолога Клэр, пересказанного Эбби), что Энгель подвергался пыткам, заключил контракт с некой «Алисой», имеет «голубой румянец» и «когтистые руки», а также каждую ночь вынужден убивать кого-то во избежание инсульта. Данные сведения проверяются. Возможно, являются плодом больного воображения группы подростков. V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ СЛЕДОВАТЕЛЯ Эбигейл Вандиез Джонсон — четырнадцатилетний подросток, который за короткий срок совершил четыре убийства (три из которых — с особой жестокостью, в отношении сверстниц женского пола, в их же доме). Мотивы — абсурдны, инфантильны, не поддаются логическому осмыслению («надежда»). Психическое состояние — пограничное между аффективным расстройством и клинической психопатией. На вопрос «Зачем ты это сделал?» он смотрит пустыми глазами и говорит про фонарь в сердце. Смешной паренек. VI. РЕКОМЕНДАЦИИ 1. Направить подозреваемого на стационарную психолого-психиатрическую экспертизу в учреждение строгого режима. 2. Продолжить розыск соучастницы Клэр [ФАМИЛИЯ]. 3. Проверить все данные о «Блуми», «Алисе», «контрактах», «пытках» и «школьном морге». Если это не бред — вскроется нечто гораздо более масштабное, чем убийство трёх девочек. 4. В случае признания вменяемым — требовать максимальной меры наказания, предусмотренной для несовершеннолетних. С учётом тяжести преступлений — ходатайствовать о переводе во взрослую пенитенциарную систему. Подпись: Капитан [ФАМИЛИЯ И ПОДПИСЬ] Начальник отдела по раскрытию особо тяжких преступлений Дата составления: [КЛАССИФИЦИРОВАНО] ГРИФ: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО (ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА НАЗНАЧЕНА) ДОСЬЕ № 447-89/ЭВJ — ДОПОЛНЕНИЕ № 3 (ГРИФ: СОВ. СЕКРЕТНО. УНИЧТОЖИТЬ ПРИ ОЗНАКОМЛЕНИИ) РАЗДЕЛ VII. СУДЕБНОЕ ЗАСЕДАНИЕ И ПРИГОВОР Дата заседания: [КЛАССИФИЦИРОВАНО] Судья: [ФАМИЛИЯ КЛАССИФИЦИРОВАНО] Обвинение: Четыре эпизода убийства, в том числе тройное убийство малолетних с особой жестокостью, незаконное хранение оружия, проникновение в частное владение. Позиция защиты: Невменяемость, возраст, тяжёлая психологическая травма (смерть отца на руках), отсутствие прямого умысла («надежда» как диссоциативный симптом). Позиция обвинения: Осознанный характер действий, выбор оружия, множественность ранений, побег с места преступления, отказ сотрудничать по соучастнице. Возраст не является смягчающим обстоятельством при таком уровне жестокости. Прения сторон длились четыре часа. Эбби Вандиез Джонсон на протяжении всего заседания сидел неподвижно. Глаза смотрели в одну точку — на выцветший герб на стене за спиной судьи. Он не плакал. Не просил прощения. Не смотрел на мать (которая не пришла). На последний вопрос суда: «Есть ли что сказать перед вынесением приговора?» — он ответил единственной фразой: «Надежда всё равно была красивая. Просто недостаточно сильная». Судья помолчал. Зачитал приговор. ПРИГОВОР: В силу особой тяжести совершённых преступлений, их количества, жестокости, а также отсутствия раскаяния и признания вины в полном объёме, суд постановил: Назначить Эбигейлу Вандиез Джонсону наказание в виде смертной казни. Однако, руководствуясь законодательством, запрещающим применение высшей меры наказания в отношении несовершеннолетних (до достижения 18-летнего возраста), приведение приговора в исполнение откладывается до 18-летия осуждённого. До этого момента осуждённый содержится в учреждении строгого режима с регулярным психолого-психиатрическим наблюдением. — Вот и всё, — сказал судья. — Уведите его. Эбби повернулся к конвоирам. На его лице не было облегчения. Не было ужаса. Только та же самая задумчивость и щепотка грусти. Словно он уже знал то, чего не знали они. --- РАЗДЕЛ VIII. ВНУТРЕННЯЯ СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА (НЕ ПОДЛЕЖИТ ОГЛАШЕНИЮ) Кому: Начальнику управления исполнения наказаний От: капитана [ФАМИЛИЯ], куратор дела № 447-89/ЭВJ Тема: Осуждённый Э. В. Джонсон, 14 л. — вопрос приведения приговора Уважаемый [ЗВАНИЕ], Я понимаю, что пишу то, что не принято писать. И то, что после прочтения этого текста меня, возможно, уволят. Или повысят. В этой системе никогда не угадаешь. Но я должен зафиксировать. Осуждённый Джонсон не поддаётся коррекции. Три тюремных психолога написали рапорты с одним и тем же выводом: «Надежда» — не симптом. Это мировоззрение. Он не болен. Он просто другой. И в его глазах нет того, что есть у нормальных людей. Ни страха смерти. Ни желания жить. Ни привязанности к себе подобным. Он опасен. Четырнадцать лет — и он убил троих сверстниц хладнокровно, с выбором оружия, с добиванием. Через четыре года ему будет восемнадцать. Что будет с ним через четыре года в тюремной среде, где убийцы и насильники смотрят на таких, как он, как на игрушку? Или как на вожака? Я не знаю. Но я знаю другое. Вчера ко мне в кабинет зашёл человек без знаков различия. Сказал, что «вопрос Джонсона вызывает беспокойство наверху». Сказал, что «возраст — это цифры, а угроза — это реальность». Сказал, что «закон — это хорошо, но есть вещи поважнее». Он не представился. Я не спрашивал. Через три дня меня отстранили от дела «за излишнюю эмоциональную вовлечённость». Через неделю я узнал, что Джонсона перевели в другое учреждение. Без уведомления адвоката. Без уведомления суда. Без уведомления кого-либо. Я пишу эту записку и спрячу в сейф с двойным дном. Может, когда-нибудь её найдут. Может, нет. Но я хочу, чтобы осталась хоть одна бумажка, где сказано: они обещали подождать до восемнадцати. И не подождали. Капитан [ФАМИЛИЯ] (уволен по собственному желанию) --- РАЗДЕЛ IX. АКТ О ПРИВЕДЕНИИ ПРИГОВОРА В ИСПОЛНЕНИЕ (НЕОФИЦИАЛЬНЫЙ, ИЗЪЯТ В ХОДЕ ВНУТРЕННЕЙ ПРОВЕРКИ) Объект: Эбигейл Вандиез Джонсон Возраст на момент исполнения: 14 лет 3 месяца 7 дней (нарушение отсрочки до 18 лет) Дата исполнения: [КЛАССИФИЦИРОВАНО] — через 22 дня после вынесения приговора Обстоятельства: В нарушение всех действующих норм международного и внутреннего права, а также прямого предписания суда об отсрочке до совершеннолетия, осуждённый Джонсон был вывезен из камеры предварительного заключения в 03:47 ночи. Согласно показаниям персонала (которые позже были признаны «не соответствующими действительности» и уничтожены), Джонсон проснулся за минуту до того, как за ним пришли. Он сидел на койке, сложив руки на коленях, и смотрел на дверь. — Ты знал? — спросил один из конвоиров. — Я надеялся, — ответил Джонсон. И улыбнулся. Первый раз за всё время следствия и суда. Не зло. Не радостно. А так, как улыбаются люди, которые наконец-то перестали ждать. Способ приведения в исполнение: не подлежит разглашению. В официальных бумагах значится как «несчастный случай при транспортировке». В неофициальных — как «уставший мальчик, которому помогли устать окончательно». Последние слова (зафиксированы неофициально, одним из понятых, который позже подписал бумаги о неразглашении): «Скажите Клэр... не надо было за меня. И Энгелю... пусть не убивает каждую ночь. Я всё равно уже не приду.» Пауза. Длинная. «А фонарь... он всё равно горел. Просто ветер задул. Не сильно. Так... чуть-чуть.» После исполнения: Тело не было выдано матери. Мать не запрашивала. Место захоронения — неизвестно. Могилы нет. Креста нет. Имени на общей плите тоже нет. В личном деле Джонсона осталась только одна бумага — приговор со смертной казнью, отсроченный до 18 лет. И маленькая пометка карандашом на полях, сделанная чьей-то дрожащей рукой: «Надежда не оправдалась. Ни у него. Ни у нас.» РАЗДЕЛ X. ЭПИЛОГ (ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ПОЛЬЗОВАНИЯ) Через три месяца после исполнения казни уволенный капитан [ФАМИЛИЯ] получил конверт без обратного адреса. В конверте была одна фотография — снег, жёлтый фонарь, пустой тротуар. И надпись на обороте, выведенная аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Он говорил про фонарь в сердце. А мы погасили. Но я помню. И ты помнишь. Этого достаточно, чтобы он не умер совсем. — К.» Капитан не сдал конверт. Не заявил. Просто положил в тот же сейф с двойным дном — рядом со своей служебной запиской. Потому что иногда единственное, что остаётся у живых, — это память о тех, кого убили дважды: сначала пулей, потом забвением. И потому что надежда — даже самая маленькая — имеет привычку возвращаться. Чаще всего тогда, когда её уже никто не ждёт. Досье № 447-89/ЭВJ закрыто. Архив опечатан. Ключи уничтожены. Смешной паренек. Правда смешной. Только почему-то не смешно.
Примечания:
Если будут какие-то недочеты, то скажите. Я исправлю.
