Эдвард Цедрог
6 мая 2026 г., 06:17
Примечания:
)
Перед событиями в особняке.
***
Эбигейл стоял на крыше школы. Он тут уже минут двадцать, наверное. А может, и все сорок. Время на такой высоте течёт как-то иначе — медленно, тягуче, будто мёд с ложки. Закат разливался по небу персиковым, розовым и чуть фиолетовым на краях, словно кто-то не пожалел красок. Красиво. По-настоящему красиво. Редко когда такое увидишь в их городишке — обычно небо серое, унылое, как настроение после зубрежки контрольной. Парень стоял, опершись локтями на перила, и что-то вертел в руках. Маленькое, кругленькое, пряталось в ладони. Ветер тёплый, почти летний, путал его тёмные волосы, бросал их на глаза, но Эбби даже не убирал. Пусть. Ему было хорошо. На удивление хорошо. Недавно они с Сёркл разругались в пух и прах. Она кричала, он молчал. Она махала руками, он прятал глаза. Ей было страшно за него — по-настоящему, внутриутробно страшно, до дрожи в пальцах и сбитого дыхания. А он говорил: «Всё нормально». «Я справлюсь». «Не парься, Сёркл». Типичное Эббинское «всё под контролем», когда ничего не под контролем. Она психанула. Не выдержала. Сорвалась, собрала сумку, хлопнула дверью так, что с книжной полки упала какая-то брошюра, и ушла домой. Мысленно он уже тысячу раз извинился. Вслух — ни разу. Грустно, конечно. Но так даже хуже для неё. Правда. Без него она не спокойнее. Без него она будет каждую ночь гадать, живой он или уже нет. В одиночестве она не сможет всё обдумать, успокоиться и, может быть даже, принять тот факт, что Эбби Вандиез — не тот человек, за которым стоит бегать. Он выдохнул. Закат смотрел на него тёплыми, почти живыми глазами. И на душе стало тихо. Не спокойно даже — тихо. Как в комнате, из которой только что убрали орущий телевизор. Где-то там, внутри, обычно вечно гудящем от мыслей и страхов, вдруг наступила такая чистая, прозрачная тишина. Потому что такой красивый пейзаж не может не успокаивать. Это закон. Эбби его только что придумал, но закон был железный. Он уже почти забыл про всё: про скандал, про уставшую Сёркл, про эту вечно ноющую боль в левом боку — когда вдруг со спины послышался знакомый мужской голос. Эбби даже вздрогнул бы, если бы был склонен вздрагивать. Но он только медленно повернул голову, не отрываясь от перил. Голос он узнал сразу. С первой ноты, с первого выдоха. Бэй. Гранднесс. Живой, чёрт возьми, или нет — вопрос сложный, потому что с Бэем никогда не было понятно, жив он, умер или просто делает вид. Но голос — его. Беззаботный, чуть насмешливый, такой, от которого хочется либо закатить глаза, либо засмеяться. Бэй: Ну что, поссорился? Спросил Бэй тоном, будто спрашивал, холодно ли на улице. Беззаботно. Как ни в чём не бывало. Эбби услышал шаги за спиной — лёгкие, почти неслышные, но узнаваемые. Бэй подошёл, уселся прямо на перила сбоку, свесил ноги и покачивал ими, как ребёнок на качелях. Ничего хорошего, конечно, но кто ему запретит? Бэй вообще не признавал запретов. Эбигейл не почувствовал ни страха, ни даже раздражения от его внезапного появления. Странно. Обычно он вздрагивал, когда кто-то подкрадывался. Но не сегодня. Не сейчас. Внутри всё ещё царила та самая тишина, и Бэй в неё вписался, как последний пазл в почти собранную картину. Он грустно улыбнулся. Не широко, не картинно, а так — одними уголками губ, кривовато, устало. Эбби: Ну да, поссорился... Голос чуть сел, но не от боли, скорее от какой-то долгой, уставшей нежности. Эбби: «Спасибо» тебе, блин. Бэй рассмеялся. Громко, заливисто, совсем как при жизни. А может, и после жизни. Смех его эхом ударился в бетонную стену за спиной, подскочил к небу, перепугал пару голубей на карнизе. Он так разошёлся, что чуть не свалился с перил — качнулся вперёд, ухватился за поручень в последний момент и захохотал ещё громче. Ему-то что. Ему, наверное, и падать не больно. Бэй: Хахах, ну да! Выдохнул Бэй, утирая несуществующие слёзы. Бэй: Я умею «вовремя» появиться! Эбби покачал головой. Молча. Губы всё ещё держали ту самую грустную улыбку. Несколько минут прошли в тишине. Бэй перестал ржать, слез с перил, встал рядом, почти плечо к плечу. Смотрел туда же, куда и Эбби — на эту бесконечную персиковую ленту, которая медленно догорала на горизонте. Закат успел стать ещё глубже, ещё насыщеннее. Где-то далеко, на самом краю, небо уже темнело до синего, а рядом с горизонтом горело алым. Потом Бэй вздохнул. Вздох получился не его — слишком серьёзный, слишком глубокий для такого безбашенного парня. Он повернулся к Эбби боком, засунул руки в карманы своих вечно драных джинсов и посмотрел сбоку, чуть снизу вверх. Бэй: Ну что, *спросил он. Голос стал тише, почти серьёзным.* Мне оставаться с тобой или ты без меня начнёшь справляться, плакса? Эбби хотел что-то ответить. Открыл рот, вдохнул — даже слово почти родилось на языке. Какое-то умное, красивое, прощающее. Но слово так и застряло в горле, потому что сзади громко, резко, с железным скрежетом хлопнула пожарная дверь. Звук был такой, будто кто-то выстрелил. Мальчик обернулся. И замер. Потому что на пороге, тяжело дыша, весь в какой-то своей, знакомой до отвращения позе, стоял ЭДВАРД. Эббигейл моргнул. Потом ещё раз. Дважды. Трижды. Нет, не показалось. Эдвард. Тот самый Эдвард. Который должен был быть мёртв. Которого избил до смерти Бэй. Но он стоял. Весь побитый, измочаленный, в крови — свежей и старой, перемешанной, присохшей к щеке и размазанной по рукаву. Дышит тяжело, будто бежал марафон. Одна рука висит плетью, второй он сжимает что-то металлическое, тускло блестящее в свете заката. Револьвер. R8. Эбби узнал эту модель — длинный ствол, неуклюжий, похожий на игрушечный, но палит он не по-игрушечному. На лице Эдварда — ни страха, ни сомнений. Только злоба. Такая старая, выношенная, как любимая кофта. Злоба, которую он грел в себе. Злоба на холодной голодной диете. Эдвард: Эй, яблочко! Прокрипел Эдвард. Голос сел, надорвался, но злости в нём хватило бы на десятерых. Щелчок. Взводимый курок прозвучал так же отчётливо, как удар по наковальне. Бэй рядом скривился. Скривился брезгливо, недовольно, как человек, который только что откусил неспелую хурму. Бэй: Ц, *выплюнул он.* Нужно было сильнее бить тогда... Эббигейл не слушал. Он смотрел на револьвер. На ствол, который смотрел примерно в район его груди. На палец Эдварда на спусковом крючке — дрожащий, злой, готовый. Он видел, читал, понимал каждую мышцу на этом пальце. Эдвард не шутил. Эдвард был готов. Эдвард пришёл мстить. Но Эбби почему-то не было страшно. Совсем. Абсолютно. Наверное, это тоже была та самая тишина внутри. Или закат так действовал. Или просто устал бояться. Он медленно, очень медленно убрал в карман ту штуку, которую вертел в пальцах — круглую, пластмассовую, оранжевую. Маленькую. Тёплую от его ладони. И сделал шаг к Эдварду. Эдвард: СТОЯТЬ! *заорал тот, и голос его сорвался на визг.* Уебу, сука, и бровью не поведу! Он передёрнул револьвер, целясь уже не в грудь — в лицо. Эдвард: Руки! Эбигейл остановился. Но только ногами. Глазами — нет. Глаза продолжали идти вперёд, разглядывая Эдварда, как энтомолог разглядывает жука перед тем как приколоть булавкой. Он медленно поднял руки. Ладонями вперёд, как просили. Пальцы расслаблены. Плечи не напряжены. И на губах — хитрая улыбка. Такая, от которой у нормальных людей мурашки бегут по позвоночнику. Но останавливаться он не хотел. Нога сделала ещё шаг. Потом ещё. Полшага. Совсем маленький, почти незаметный. Эбби: Спокойно, Эдвард... *сказал Эбби. Голос ровный, мягкий, чуть сонный.* Всё ведь нормально? Гранднесс, который до этого молча крутился где-то сбоку, вдруг захихикал. Тихо, нервно, но с каким-то неприличным удовольствием. Бэй: Лучше не бывает, *пропел он.* Хихихи... Эдвард дёрнулся. Взгляд его метнулся на Бэя — на секунду, на долю секунды, но этого хватило. Эбби заметил. В глазах Эдварда появилось что-то, кроме злобы. Там мелькнул страх. Но Эдвард собрался. Его лицо превратилось в маску. Сплюнутую, кривую, но маску. Эдвард: Ты убил моих друзей, тварь! *голос его дрогнул, но не сломался.* Я никогда тебе этого не прощу... Эбби не думал. Не планировал. Не рассчитывал траекторию. Просто двинулся — так, как его тело умело само за эти месяцы. Нога метнулась вперёд и вбок, подцепила ближайший камень — маленький, острый, чёрный — и отправила его в полёт. Камень попал Эдварду прямо в глаз. Точно. Жёстко. С хрустом, который почувствовали даже зубы. Эдвард взвыл. Не закричал — именно взвыл, как раненый пёс. Одна рука рванулась к лицу, зажимая повреждённый глаз, пальцы вцепились в кожу, размазывая кровь и слёзы. А вторая — та, что с револьвером, — сама по себе начала жать на спуск. БАХ! Пуля ушла куда-то вверх, срикошетила от железной балки и улетела неизвестно куда. БАХ! Вторая — в сторону. В перила. В небо. Всё куда угодно, только не в Эбби. Эдвард стрелял сгоряча, а сгоряча хрен попадёшь, если ты не снайпер, а так, малолетний псих с больным глазом и трясущимися руками. Эбби не бежал. Не укрывался. Не падал на землю. Он просто шёл. По прямой линии. Размеренным, спокойным, неторопливым шагом. Как по коридору. Как по парку. Как сквозь сон, в котором ничего не может причинить боль. Пули свистели мимо. Одна чиркнула по рукаву, порвала ткань, но не кожу. Вторая ударила в пол у самых ног, оставив в асфальте белую, свежую царапину. Эбби не остановился. Эдвард: АХ ТЫ СУКА! *заорал Эдвард, тыча стволом в темноту.* Я УБЬЮ ТЕБЯ, МРАЗЬ! БАХ! Ещё один выстрел. Бесполезный. Отчаянный. Последний. Вот теперь — всё. Когда Эбби подошёл вплотную, Эдвард уже не стрелял. Механизм револьвера щёлкнул вхолостую — барабан опустел. Эдвард смотрел на него снизу вверх, зажимая левый глаз рукой, дыша рвано, часто, по-собачьи. Эбби даже не напрягся. Просто выбил револьвер из ослабевшей руки — коротким, небрежным движением, как выбивают сигарету у нашкодившего первоклассника. А потом Эбби взял Эдварда за шкирняк. Резко. Мёртвой хваткой. Пальцы вцепились в воротник кофты, в ткань, в кожу, в мышцы под ней. Эдвард не успел пискнуть — его оторвали от земли и поволокли к краю. К перилам. К пропасти. Вниз. Эдвард: НЕТ! НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! Эдвард закричал. По-настоящему закричал — тонко, громко, срывая голосовые связки. Он дрыгал ногами, цеплялся за воздух, за перила, за любую возможность задержаться. Пытался укусить запястье Эбби. Пытался выцарапать ему глаза. Пытался. Пальцы Эбби не разжались. Он перегнулся через перила, свесив Эдварда вниз, в тёплую, закатную пустоту. Четыре этажа. Асфальт. Потом он поднёс лицо Эдварда к своему — так близко, что они почти касались носами. Эдвард чувствовал его дыхание. Холодное, ровное, нечеловечески спокойное дыхание, от которого у хулигана выступил холодный пот на спине. Пот крупными, жирными каплями покатился по позвоночнику, промочил рубашку насквозь. Эбби прошептал. Тихо. Вкрадчиво. Почти ласково. Эбби: Я — охотник. Дыхание Эдварда остановилось. Эбби: Ты — моя жертва. Пальцы разжались. Эдвард полетел вниз. Он кричал всё время, пока летел — долгие, бесконечные секунды, которые ему, наверное, показались вечностью. Крик его становился всё тише, удаляясь вместе с падающим телом, и последние мысли, промелькнувшие в его голове, были не о боли, не о мести — о чём-то совсем другом. «Н-нет... Он не человек... Даже троица учителей вместе взятых будет добросердечнее... Его взгляд... Его хватка... Его холодное дыхание...» Хруст. И тишина. Четыре этажа — короткий путь. Тело Эдварда распласталось на асфальте в неестественной, угловатой позе, которую живые не принимают. Кровь растекалась вокруг головы тёмной, маслянистой лужей, подсвеченной жёлтым фонарём. Эбби посмотрел вниз. Бездушно. Пусто. Как смотрят на раздавленную банку или на выпавшую из кармана мелочь. Потом перевёл взгляд на Бэя. Гранднесс не смеялся больше. Он просто стоял, прислонившись к стене, и на лице его застыло странное выражение — смесь одобрения, усталости и какой-то щемящей, почти детской жалости. Бэй: Я так понимаю, *сказал Бэй. Голос его звучал тихо, без привычной игривости.* Я больше не нужен? Он подождал секунду. Эбби молчал. Гранднесс улыбнулся. Последний раз — светло, тепло, как этот дурацкий, прекрасный закат. Бэй: В таком случае... Удачи тебе, братан... Он медленно поднял руку — на прощание. Небрежно, как машут другу на вокзале. Бэй: Помни меня, хех. И тело Бэя распалось. Не упало. Не исчезло резко. Распалось — на тысячи, миллионы светлых, искрящихся частиц, похожих на утренний иней на паутине. Частицы закружились в тёплом воздухе, подхваченные ветром, сверкнули в последних лучах заката и погасли. Одна за другой. Медленно. Красиво. Окончательно. Эбби не заплакал. Он только улыбнулся — слабо, уставшей, неловкой улыбкой вслед тому, кого уже не было. Кивнул. И отвернулся. В кармане снова зашуршала оранжевая баночка. Он достал её, повертел в пальцах. Круглая. Лёгкая. Тёплая от тела. На этикетке, содранной по краям, написано типографским шрифтом: «Галоперидол». Мелко — инструкция, дозировка, производитель. Всё обычное. Всё по правилам. Эббигейл смотрел на неё несколько секунд. Потом хмыкнул — коротко, безрадостно, как хмыкают, когда шутка понята, но смеяться уже нет сил. И разжал пальцы. Баночка перевернулась в воздухе, сверкнула оранжевым бликом на солнце и полетела вниз. Туда же, куда и Эдвард. Туда, где асфальт, кровь и тишина. Эбби: Глупо. Сказал Эбби сам себе. Или не себе. Или ветру. Или тому закату, который почти закончился. Он ещё раз взглянул на горизонт — последний кусочек персикового, тонкая полоска, как ниточка, за которую ещё можно удержаться. Потом повернулся и, неспешно, шаркая подошвами, потопал к выходу. Пожарная дверь хлопнула за ним, на этот раз — тихо. А на крыше остались только ветер, лужица крови от разбитого камнем глаза и лёгкое эхо чужого смеха.***
ТРУП У ШКОЛЫ: ЧТО ДЕЛАЛ РЕВОЛЬВЕР В РУКАХ МЁРТВОГО ПОДРОСТКА? Заметки с места преступления. Специальный репортаж. Город [КЛАССИФИЦИРОВАНО], [ДАТА]. Сегодня утром, около шести часов, прохожие обнаружили тело несовершеннолетнего возле здания городской школы № [НОМЕР ЗАКРЫТ]. Молодой человек лежал на асфальте в неестественной позе, раскинув руки в стороны, будто пытался обнять небо перед смертью. Вокруг головы — огромная лужа крови. Уже почти застывшая, тёмная, с маслянистыми разводами. Рядом с телом — револьвер R8. Восьмизарядный. Длинный, несуразный ствол, который выглядит как игрушка, пока не понимаешь, что это не игрушка. И баночка таблеток. Галоперидол. Сильный антипсихотик. На этикетке — инструкция, производитель, дозировка. Баночка почти пустая. Сначала всё выглядело как классическое самоубийство. Подросток. Пушка. Таблетки. Школа. Псих. Напрашивается сценарий: забрался на крышу, выпил лишнего, выстрелил себе в голову, упал. Но не тут-то было. --- ПУЛЕВЫХ РАНЕНИЙ НЕ ОБНАРУЖЕНО Экспертиза показала: на теле погибшего нет огнестрельных ранений. Ни входных, ни выходных. Вообще никаких, кроме ушиба лица — предположительно, от удара камнем. Но камень — не пуля. Смерть наступила от травм, несовместимых с жизнью, полученных при падении с высоты. Четыре этажа. Асфальт. Позвоночник сломан в трёх местах, рёбра — все до единого, череп — как яичная скорлупа под сапогом. Версия о самоубийстве отпала мгновенно. Вопрос номер один: откуда у школьника револьвер? Вопрос номер два: зачем ему галоперидол? Вопрос номер три: кто его столкнул? --- КРОВЬ НА КРЫШЕ: ВТОРОЕ МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ Собаки и криминалисты поднялись на крышу школы. И нашли. Лужа крови. Небольшая, но свежая. И — каменный осколок с тёмными, засохшими пятнами. Судя по расположению, кровь принадлежит жертве. Предположительно, убийца нанёс удар камнем перед тем, как сбросить Эдварда Цедрога вниз. На перилах — следы пальцев. Смазанные, почти нечитаемые. Кто-то хватался за них в отчаянии. Кто-то молил о пощаде. А рядом — странные отметины на бетонном полу. Следы выстрелов. Три гильзы. Не от револьвера, найденного внизу (револьверные гильзы остаются в барабане), а от чего-то другого? Или от того же, но стреляли здесь? Пули застряли в стене и в железной балке. Кто-то стрелял на крыше. Кто-то промахнулся. Кто-то очень хотел убить — и не смог. А потом его убили самого. --- КТО ТАКОЙ ЭДВАРД ЦЕДРОГ? Эдвард Цедрог, 15 лет. Учился в той самой школе, у крыльца которой его нашли. Троекратное зафиксированное нарушение общественного порядка. Склонность к агрессии. Любитель драк, рискованного поведения и, по некоторым данным, огнестрельного оружия. И похоже, он шёл мстить. ЗАЧЕМ ОН ПРИШЁЛ В ШКОЛУ? Версия, которую сейчас отрабатывают следователи — но неофициально, между собой, в кулуарах, — звучит так. Эдварда кто-то обидел, что он спровоцировался, каким-то чудесным образом он достал огнестрел и увидел обидчика на крыше. И Эдвард пошёл за ним. Хотел убить. Но не смог. По сводкам, которые удалось получить из закрытых источников, у Эдварда была возможность выстрелить несколько раз. Он стрелял. Промахивался. Кто-то шёл на него прямо, не прячась, не боясь. И этот кто-то — выбил оружие, схватил Цедрога за шкирку, свесил с крыши и спросил... о чём? «Почему?» «Зачем?» «Ты правда думал, что сможешь?» Или не спросил. Просто разжал пальцы. Эдвард упал. Револьвер — за ним. Галоперидол — или из кармана выпал, или его нарочно бросили сверху, как насмешку. Таблетки от шизофрении рядом с трупом парня, который мстил за подругу или еще кого-то. Красивая, чёртова, трагичная деталь. Если бы это был роман, сказали бы — слишком символично. Но это не роман. Это реальность, в которой пятнадцатилетних мальчиков находят в лужах крови у родной школы. --- СВИДЕТЕЛИ: МОЛЧАНИЕ Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто не знает, как револьвер оказался в руках у школьника. Никто не помнит, чтобы Эдвард Цедрог в последнее время угрожал кому-то или говорил о мести. Друзья Эдварда — молчат. Или тоже мертвы. Или их просто нет. Или они научились молчать так же хорошо. Дело Эдварда Цедрога официально закроют. С формулировкой «смерть в результате падения с высоты при невыясненных обстоятельствах». Револьвер отправят на баллистическую экспертизу, которая ничего не даст. Галоперидол проверят на отпечатки — там будут только пальцы самого Эдварда. И возможно, ещё чьи-то. Смазанные. Следователи пожмут плечами, поставят подпись и перейдут к следующему трупу. А их в этом городе много. --- ПОСЛЕСЛОВИЕ. ОТ РЕДАКЦИИ Мы не знаем, убил ли Эдвард кого-то раньше. Мы не знаем, был ли он просто мстителем, одержимым опоздавшим горем, или же в его планы входило нечто большее. Мы не знаем, правда ли его столкнули. Мы знаем одно. В городе, где школьники ходят с револьверами, а смертные приговоры выносят четырнадцатилетним, — никто не в безопасности. Ни жертва. Ни убийца. Ни тот, кто просто стоял на крыше и смотрел на закат. Эдвард Цедрог мёртв. Дело закрыто. Статья написана. Но где-то наверху, должно быть, всё ещё кружит ветер, пахнущий персиковым закатом и кровью. Должно быть, там всё ещё стоит кто-то, кто знает правду. Он молчит. Надеется — наверное. Фонарь в сердце. Знаете?
Примечания:
Первые главы я собираюсь писать про то, что было в оригинальном фанфике и про хедканоны персонажей, которые не рассказали в оригинале.
