Списанный товар.

Ночь за окном круглосуточного магазина казалась бесконечной. Феликс ненавидел запах дешевого кофе и гул холодильников, который в три часа ночи становился невыносимо громким. Это отзывалось давящей усталостью в голове, а тиканье часов над кассой лишь дополняло общий нервирующий шум в пустом зале. Он поправил бейдж на груди, мечтая лишь о том, чтобы поскорее оказаться дома, в безопасности своей маленькой квартиры и укутаться с головой в тёплое одеяло, разумом отдаваясь сну. ​ Внезапно дверь распахнулась, будто её пытались сорвать с петель, чуть не разбивая окно от резкого удара, Феликс сразу понял — это не покупатели. По телу прошёлся пугающий холодок, сковывая конечности и заставляя замереть на месте, переводя взор дрожащих зрачков на вторженцев. ​Бан Чан вошёл молча, его тяжёлые, грязные берцы гулко бухали по начисто вымытому кафелю, оставляя за собой дорожку следов. Он не прятал лица; в его глазах читалась абсолютная уверенность в безнаказанности. Мужчина сразу направился к камерам наблюдения, одним взмахом руки вырывая провода в одной за другой. Видимо, делал он это не в первый раз. Следом шёл Хван Хёнджин, поигрывая складным ножом как какой-то детской игрушкой. Его улыбка была ленивой, почти ласковой, что пугало Феликса до кома в горле. Ли было открыл рот, дабы что-то сказать, но его перебили, не дав издать и звука.       ​— Тише, тише, маленький, — пропел Хёнджин, ловко, почти незаметно перепрыгивая через прилавок, обхватывая пальцами маленький бейджик на жилетке юноши, в голос читая имя. — Ли Феликс, мы здесь не за чипсами. Чан подошёл сзади, его огромная ладонь легла Феликсу на затылок, пригибая его к прилавку, вжимая щекой в холодное стекло витрины. — Касса, ключи от склада и полное молчание, — голос Чана был низким, лишенным всяких эмоций. — Иначе вечер закончится быстро и очень больно. Получив от кассира требуемое и окинув его леденящим взглядом, Кристофер передал контроль над мальчишкой товарищу, а сам торопливо открыл кассу и, вжикнув молнией, раскрыл чёрный портфель, сбрасывая туда ИХ прибыль, оставляя лишь монеты по десять тысяч вон. Не любил он этот противный звон, звучащий как бедность. Звучащий, как их с Хваном прежняя жизнь, когда за этими монетами, выпавшими из кармана делового дяди, они кидались, словно псы за объедками, выброшенными в мусорный бак. Чан опустошил кассу, витрину с сигаретами и стеллаж с алкоголем, оглядываясь в зал, убеждаясь, что забрал всё, что им требовалось. Но даже так, мужчинам было мало мало улова. Аккуратно сложив сумки с награбленным честно заработанным под кассу, Крис обвёл взглядом хрупкое, дрожащее от страха тело Феликса, который за всё время не издал ни звука, обмениваясь с Хёнджином короткими кивками.

Осквернённый.

Силой затащив брыкающегося и визжащего не своим голосом от страха Феликса в тесную, заваленную коробками с товарами и пропахшую сыростью вперемешку с химозными моющими средствами, подсобку, они превратили маленькое пространство в камеру пыток. ​Хёнджин действовал первым, проявляя пугающую активность. Для него это была игра.       — Что же такую прелесть оставили одного, ночью, да ещё и в магазине на окраине неблагополучного района. — Он не церемонился. Грубо сорвав с Феликса брендированную рабочую жилетку и футболку, игнорируя тихие просьбы остановиться, его губы впились в фарфоровую кожу шеи, оставляя на ней жгучие, пылающие алым отметины. В его движениях не было даже грамма жалости — только желание доминировать. Чан в это время лениво закурил, опираясь спиной о стену и наблюдая за происходящим с полным безразличием. Для него это было обыденностью. Странным ему казалось только то, что их интерес был прикован не к расфуфыренной даме, которую можно было отодрать и обчистить, а к обычному пареньку, который, исходя из худощавого телосложения, еле сводил концы с концами, работая в круглосутке. Хёнджин уже успел сменить расположение, усаживаясь на какую-то помятую коробку, грубо вплетая длинные пальцы в блондинистые волосы Феликса, сжимая их в кулаке до боли и вжимая его миловидное, веснушчатое личико в пах, свободной рукой легонько, даже как-то нежно хлопая по щеке, создавая иллюзию снисходительности.       — Детка, будь послушным и мы не сделаем тебе больно. — Хван мягко улыбнулся, переместив руку со щеки на ширинку джинсов, спешно расправляясь с ней и пуговицей, чудом не вырывая ту с корнями, высвобождая тяжёлый, налитый кровью член и облегченно выдыхая, когда жёсткая ткань перестала доставлять дискомфорт. Обхватив пальцами плоть, Хёнджин провёл мокрой от предэякулята головкой по пухленьким, почти кукольным губам, толкаясь между них и натыкаясь на плотно стиснутые зубы. — Открой ротик, птенчик. Не стоит меня злить. Кинув на мужчину взгляд, полный отчаяния и страха, Феликс так и не нашёл в себе силы сдаться и позволить ему совершить задуманное. Морально он не готов проститься с гордостью. Прежде, чем Хёнджин потерял терпение, его потерял Крис. Подойдя к стоящему на коленях парнишке со спины, как это было в торговом зале, тот поднёс руку к лицу и стальной хваткой вцепился в скулы давя на них, вынуждая Ли расцепить зубы, давая товарищу проскользнуть в горячий ротик, параллельно шепча около покрасневшего ушка. — Вздумаешь кусаться, я лично выбью тебе зубки. Взгляд Чана невольно зацепился за ягодицы младшего, которые, в сравнении с тощим телом, были весьма пышными. Опустившись на колени позади Ликса, руки машинально леги на упругие округлости, оценивающе сжимая и разводя их в стороны, проходясь большим пальцем по расселине сквозь лёгкие шорты. Стоило только со стороны Хвана раздаться рокочущему стону, как его чаша терпения оказалась переполненной. Голубые шорты и нижнее бельё с треском разорвалось под натиском крепких ладоней, после чего Кристофер развязал шнурок на своих свободных карго, небрежно приспуская их вместе с брендовыми боксёрками, сплюнув на сокращающуюся розовенькую дырочку, придерживая член одной рукой у основания, направляя и одним мощным толчком проникая в девственное тело. Насаженный на плоть Хёнджина ртом Феликс приглушенно закричал от пронзающей тело боли, давясь и кашляя, давая волю слезам покатиться по красным от нехватки воздуха щеках, мешаясь с пенящейся слюной в уголках рта. Он чувствовал, как внушительный член врывается в доселе девственное тело, как между бёдер появляется горячая влага, подсыхая и стягивая кожу. Его тело было одним сплошным оголённым нервом. Каждый мощный толчок сзади причинял Феликсу дискомфорт и физическую боль; он чувствовал себя вещью, которую ломают просто ради забавы. Металлический вкус крови во рту от повреждённого горла, два члена, вбивающиеся в него в хаотичном ритме и холодный пол под коленями — вот всё, что он осознавал. ​ Чан за всё время не произнёс ни слова, лишь его тяжелое дыхание опаляло шею Феликса. Хёнджин же наоборот, не скрывал своё удовольствие; он томно стонал, изредка «нахваливая» Ли за горячий ротик и нежный язычок, ядовито усмехаясь. Это не было страстью — это было актом разрушения. Им нравилось смотреть на то, как жизнь юного мальчишки превращается в руины. ​Феликс уже не чувствовал ничего. Он перестал сопротивляться, превратившись в безжизненную куклу. Его разум отчаянно пытался уйти в «белое пятно», отключиться от реальности, но каждое резкое движение мучителей возвращало его обратно в кошмар. ​

Начало ада.

​Когда Хёнджин и Чан закончили, одновременно спуская густую, тягучую сперму в безвольное тело, они не стали убивать его физически, наплевав на свои же законы об анонимности. Совместно решили, что это слишком скучно. ​      — Знаешь, Ли Феликс, — Хёнджин присел на корточки рядом с дрожащим парнем, проводя лезвием ножа по его щеке, оставляя тонкую красную линию. — Теперь ты наш. Мы знаем, кто твои близкие. Если хоть одно слово сорвется с твоих милых губ… ​      — Хорошего исхода не жди. ​— Прервал речь Хвана и дополнил своим ледяным тоном ​Чан, бросая на пол несколько сжамканных купюр — жалкую подачку за уничтоженное достоинство. — Ты теперь часть нашей системы. ​Они ушли, оставив Феликса живым физически, но полностью уничтоженным и растоптанным внутри. Самым трагичным было не то, что его лишили жизни, а то, что его заставили жить с этим позором и страхом, зная, что следующая ночь будет еще хуже. Его жизнь больше не принадлежала ему — он стал вечной собственностью тех, кто только что растоптал его мир.