Списанный товар.

Три дня выходных протекли медленно и мучительно. Три дня, проведённые в постели, пропитанной слезами и ненавистью к себе. Три дня, за которые взгляд мог выжечь дыру в потолке. Время для Феликса превратилось в густой, липкий кисель, где секунды растягивались в часы. Каждая следующая смена, каждый звук открывающейся двери в магазине заставлял его сердце болезненно ударяться о рёбра, а кожа до сих пор горела в тех местах, где её касались чужие, грубые руки. ​Теперь Феликс выходил на работу не ради заработка, а потому что страх перед тем, что они сделают, если он не придёт, был сильнее желания исчезнуть из этого злосчастного места. ​Выбора не было, как и сил оказывать сопротивление судьбе, которая была к нему явно не благосклонна. Ни одно божество не услышало бы его мольбы. Никто бы не пришёл на помощь, потому что помощь была равна приговору. То же самое, что бежать от пули, а после самостоятельно спустить её себе в висок.

Возвращение.

В то самое время, в 02:45 ночи чёрный внедорожник затормозил у входа, ослепив Феликса светом фар. Он замер за прилавком, с ужасом переводя взгляд на силуэты за окном, вцепившись пальцами в край пластика так сильно, что костяшки побелели. Колокольчик звякнул, отзываясь эхом в ушах Ли. Этот колокольчик больше не был оповещением о покупателе, который зашёл за продуктами и, оплатив товар с добродушным «оставь сдачу на чай», пожелал хорошего дня, покидая магазин. Этот колокольчик был оповещением приближавшейся бури, сносящей всё на своём пути. Хёнджин вошёл первым, насвистывая мотив какой-то поп-песни. На нем была кожаная куртка, от которой пахло дорогим парфюмом и табаком. Запахи, которые станут для юноши фантомным напоминанием о петле, которая, волей не волей, затянулась на его шее. Следом шел Чан, в тех же тяжёлых берцах, а вид его излучал непоколебимую мощь. Он сразу повернул табличку на двери надписью «Закрыто» наружу. Никто не должен им помешать. ​      — Скучал, золотко? — Хёнджин облокотился на прилавок, сокращая дистанцию до минимума. Его глаза хищно прошлись по лицу Феликса, отмечая темные круги под глазами и дрожь губ. Лицо тронула улыбка, которая придавала мужчине ауру психопата. — Ты выглядишь так, будто не спал. Плохие сны? ​Чан не любил тратить время на разговоры, потому и сейчас не стал. Он обошел прилавок и, больно схватив юношу за плечо, потащил его в ту же самую подсобку. Сопротивления не было — Феликс шел как приговоренный на плаху, его ноги подкашивались. Он понимал, что сопротивление бесполезно и они в любом случае возьмут своё, отнимут всё и речь не о деньгах или продуктах. Оторвут ещё один кусок его светлой души, испепелив и рассыпав под тяжёлую подошву берцов. В подсобке было так же холодно и сыро, как в ту самую ночь, но Феликсу казалось, что воздух раскалён. Чан толкнул его на тумбочку с моющими средствами, от чего бутылочки с глухим стуком упали на пол, укатившись в разные стороны.       — На этот раз будь внимательнее и эмоциональнее, Ликс-и, — тихо сказал Чан, доставая из кармана телефон. — Мы хотим запечатлеть нашу новую «куколку». Хёнджин склонился над хрупким телом, расстегивая ремень и параллельно сплёвывая на веснушчатое лицо, большим пальцем растирая вязкую слюну по щеке. Его действия были пропитаны показным пренебрежением. Он кивком указал Феликсу на свой пах, а тот, как заведённый, дрожащими руками избавил обидчика от оков ткани, машинально распахнув рот и, давясь внезапно накатившимися слезами, обхватил горячую, солёную головку губами. Хван не стал ждать, пока младший втянется в ритм, наматывая на кулак пшеничного цвета длинные волосы и загоняя член в глотку, превращая каждый вдох в пытку. Хёнджин грубо направлял его, издевательски комментируя каждое движение, каждую попытку Ли высвободиться. Для Хвана это было высшей формой власти — видеть, как когда-то непорочный, чистый и гордый парень превращается в послушную марионетку, выполняющую приказы, которые не приходилось поддавать огласке. ​Когда Феликса перехватил Крис, ситуация стала ещё более жесткой. Его движения были мощными, сокрушительными, игнорирующими хрупкость чужого тела. Они по очереди хватали Ликса за уже порядком растрёпанные волосы, отвешивали звонкие пощёчины, засаживая на всю длину, от чего носик-кнопочка упирался в щетинистый лобок, а подбородок касался тяжёлых, налитых спермой яиц. Феликс чувствовал, как его сознание окончательно рассыпается на осколки. Он больше не плакал вслух, только рваные, сухие всхлипы вырывались из его груди. Хёнджин в это время уже оросил искривлённое гримасой боли личико, разморено закуривая и, стоя в стороне, снимал происходящее на видео, время от времени касаясь щеки Феликса и шепча ему, что теперь это видео увидит каждый, если он посмеет хотя бы взглянуть в сторону полицейского участка.       — Крошка, продемонстрируй, как тебе это нравится. — Хван крупным планом снимал покрасневшего мальчишку, тихо хохоча и выдыхая сигаретный дым ему в лицо, подмечая, как тяжело становится дышать Ликсу. Не забыв запечатлеть собственную сперму, перекрывшую россыпь веснушек, Хёнджин чуть отошёл, давая камере больше обзора. На очередном толчке Кристофер хрипло зарычал, проникая в глотку и вмиг обхватывая тонкую шею огромной ладонью, сжимая, дурея от ощущения собственного члена под пальцами. Ещё пара рваных, грубых движений и мужчина блаженно прикрыл глаза, заливая судорожно сжимающееся вокруг пульсирующей плоти горло. У блондина не было выбора, кроме как с болью глотать горькое семя, смаргивая слезинки, до последнего удерживающиеся на ресницах. Снова ночь, снова рабочее помещение, снова Ли Феликс растоптан двумя мужчинами, погрузивших его в кошмарное существование.

Замкнутый круг.

​Кристофер лениво удалил пару неудачных кадров и убрал телефон в карман джинсов. Феликс сидел на полу, прижав колени к груди, глядя в одну точку абсолютно пустыми глазами. — В следующий раз мы придем к тебе домой, — бросил Хёнджин, поправляя прическу перед заляпанным зеркалом. — Нам надоели эти коробки и запах химозы. Напиши свой адрес на бумажке. Только в темпе, мы спешим. ​Феликс взял ручку дрожащей рукой, криво выводя буквы на клочке бумаги. Его мир окончательно схлопнулся. Он понимал, что безопасности больше нет нигде. Ни на работе, ни за закрытыми дверями собственного дома. Отныне монстры будут преследовать его повсюду. Никто и ничто ему не поможет. Когда мужчины скрылись за дверью магазина, с улицы донёсся громкий гул мотора, минутой позже — визг шин от тронувшейся с места машины. Феликс, оставшись наедине с тишиной, поднялся и посмотрел на свои руки. Он чувствовал себя грязным настолько, что никакая вода в мире не смогла бы смыть эту грязь. Трагедия заключалась в том, что он никак не мог покончить с этим — страх за родителей, которыми угрожал Чан, держал его крепче любых цепей. Он был жив, но его личность была стёрта, заменена вечным, парализующим ужасом перед следующей встречей.