No Lord Among the Fireflies

Руки Саймона горели внутренним светом, словно угли, сложенные в камине. Джек стоял по колено в воде — не холодной, как и положено озерной воде в марте, а теплой, почти горячей. Пар поднимался с поверхности и плыл между деревьями. Саймон был рядом с ним — ближе, чем когда-либо — и смотрел на него. И смотрел, и смотрел. Ожоги на его запястье менялись. Не были четкими, не просто узором на коже, а двигались, как вода по камню, поднимаясь выше под закатанным рукавом. Джек хотел проследить эту линию пальцами — найти, где она заканчивается. Если она вообще заканчивается. Саймон протянул руку. Джек коснулся его запястья, и тепло проникло на его собственную кожу — но не причинило боли. Тепло распространилось от этой точки вверх по руке, к груди, ниже. Приятное тепло. До одури, невыносимо приятное. Рубашка Саймона была расстегнута — когда это произошло? — воротник сполз с одного плеча. Ожоги распространялись дальше. Вдоль ключицы, вниз. По груди неровными бороздками, словно застывшая лава. По плоскому животу. Исчезая под поясом. Прикоснись. Чья это была мысль — его или Саймона? Джек поднял руку. Его пальцы дрожали. Он провел ими по краю ожога на ключице Саймона — кожа там была горячей, почти обжигающей, но жар был приятным, тянущим. Он спустился ниже. По груди. Он чувствовал сердцебиение Саймона под пальцами — быстрое, неровное. Или это было его собственное сердце? Саймон что-то говорил — его губы шевелились, но звука не было. Джек пытался прочитать их, не расслышав слов. Он наклонился, чтобы услышать, и… ...открыл глаза в темноте. Мгновение он лежал неподвижно, не понимая, где находится. Потолок. Знакомая трещина в штукатурке. Общежитие. Рассвет ещё не наступил — за окном была кромешная тьма, лишь далёкая газовая лампа у школьных ворот отбрасывала бледно-жёлтый свет на подоконник. Его сердце колотилось. Простыни прилипли к нему. Дышал он быстро, неровно. Образы всё ещё цеплялись за края его сознания. Господи. Джек закрыл глаза и перевернулся на бок. Натянул одеяло до подбородка, хотя ему было до ужаса жарко. Где-то в коридоре скрипнула дверь — дежурный священник совершал обход перед утренней молитвой. Шаги прошли мимо и затихли. Его кожа всё ещё помнила это тепло. И что-то ниже пояса тоже помнило его, настаивало на этом воспоминании, и он не мог притворяться, что это не так, когда его пижамные штаны оттянулись стыдливо и неловко. Утреннее. Просто утреннее. Это естественно. Это случается со всеми. Морис однажды ворчал по этому поводу, и все смеялись. Обычное для мальчиков их возраста дело. Никакого отношения к сну. Никакого. Просто игнорировать. Подождать. Это пройдет. Джек стиснул зубы и уставился на стену. В голове начал перебирать латинские спряжения. Amo, amas, amat. Первое спряжение, настоящее время. Amamus, amatis, amant. Несовершенное. Amabam, amabas, amabat. Минуты тянулись бесконечно. Постепенно его тело успокоилось, мучительное напряжение спало. Джек откинул одеяло и встал, шлепая босыми ногами по холодном полу. Он тихо подошёл к окну, чтобы не разбудить остальных, и выглянул наружу. Школьный двор был погружен в предрассветную темноту. Скоро прозвенит звонок. Умыться, переодеться, пойти на завтрак. За углом здания, где плющ густо прижимался к стене — щель в заборе. Двадцать минут — и он будет у озера. Ещё пять — и он будет у двери Саймона. Джек отвернулся от окна. Не во время Великого поста. Даже мысли об этом казались кощунством. Джек никогда не нарушал пост. В прошлом году, когда Роджер и Морис появились в общежитии с украденным сыром, Джек не притронулся к нему — фактически, отругал их за это. Шесть недель воздержания, и они не могут продержаться и трёх. Роджер назвал его ханжой. Возможно, так оно и было. Но правила есть правила. Особенно сейчас. Вода в ванной была ледяной — бойлеры начинали работу только в семь. Джек умылся один раз. Два раза. Смочил виски, потёр затылок. Холод помог — прояснил голову, вернул его в тело. Затем появился Роджер, зевая до хруста в челюсти. — Какого дьявола ты торчишь тут в такую рань? — Не мог уснуть. — Пустая трата времени. Мог бы полежать еще двадцать минут. Джек взял зубную щетку и выдавил зубную пасту. Роджер пошел рядом с ним — сонливо ворчал о предстоящем дне. Джек посмотрел на свое отражение в мутном зеркале над раковиной. Обычное лицо. Ничего примечательного. Влажные рыжие волосы, покрасневшие от недосыпа глаза. Веснушки снова появились на носу и щеках — уродливые красноватые пятна, которые появляются каждую весну, как ржавчина на железе. Совсем не похоже на то, что было у Саймона, отметины на его носу и скулах были похожи на созвездия. У Джека же это была просто грязь на лице. Точно такие же, что и вчера. Ничего не изменилось. Ничего. — На завтрак снова эта жалкая каша, — пробормотал Роджер. — Морис вчера сказал, что видел, как повар нес яйца на кухню. Думаешь, они их себе оставляют? — Наверное. — Ублюдки. Джек вытер лицо грубым полотенцем и вернулся к постели. Аккуратно застелил её. Подогнул углы, идеально расправил подушку. Постели проверяли каждое утро, и у отца Эйнсли была привычка снижать оценки за небрежность. Джек никогда не получал меньше максимального балла. Рубашка — выглажена накануне вечером. Галстук — узел ровный, всё на месте. Пиджак. Всё по уставу. На улице прозвенел звонок. Роджер выругался себе под нос и начал одеваться вдвое быстрее. Джек застегнул последнюю пуговицу на манжете и вышел в коридор. В трапезной их встретил обычный шум голосов и скрежет скамеек. Окна были распахнуты — март был мягким, и утренний воздух наполнился ароматом новых почек и влажной земли. Джек сел, сложил руки перед собой и склонил голову. Отец Браун поднялся к кафедре. — Господи, благослови эту пищу… Знакомые слова, отточенные повторением. Джек слушал в пол уха. Воздержание. Смирение. Очищение перед Пасхой. Сопротивление искушениям плоти. Искушениям. Морис сидел напротив, делая вид, что молится, с полуоткрытыми глазами, устремленными на кухонную дверь. — …и помоги нам пережить этот пост с чистыми сердцами и ясным разумом. Аминь. — Аминь. — вторила трапезная. Скамейки заскрежетали. Появились миски с кашей — жидкой, сероватой, приготовленной на воде. Постный хлеб, чай без сахара. Морис посмотрел на свою порцию так, словно она лично его оскорбила. — Шесть недель. Шесть недель этого. Как мы должны выжить? Роджер фыркнул. — Ты думаешь о еде больше, чем о спасении своей души, Морис. — Душа без бекона и яиц — жалкая душа. Джек взял ложку. Каша была безвкусной — пресной и клейкой. Он ел медленно, механически, не чувствуя вкуса. Морис продолжал. — Помнишь, как в прошлом году мы украли у повара тот кусок сыра? Во время Великого поста? Боже, это было… О, заткнись, Морис, — прервал его Роджер. — Ты вообще не помогаешь. Джек не слушал. Он смотрел на весенние деревья за стеклом и думал совсем о другом завтраке. Тёплый хлеб, разломанный пополам. Крепкий чай с сахаром. Такой, какой готовил Саймон: переваренный и обжигающе горячий. И тосты — настоящие тосты, приготовленные на сковороде с маслом, пока края не станут хрустящими и золотистыми, а мёд не стечёт по бокам на тарелку. Ничего сложного. Хлеб и мёд. Но Саймон всё сделал правильно, и одной этой мысли было достаточно, чтобы у Джека потекли слюнки. Неделя. Всего неделя с тех пор, как он сказал Саймону, что не сможет больше приходить. Он сказал это быстро, почти небрежно: «Великий пост, знаешь ли, дел много, нужно сосредоточиться на работе и молитвах». Саймон кивнул. Сказал: «Понятно». И на этом всё закончилось. Никаких вопросов. Никаких споров. Почему-то это задевало. Джек отложил ложку. Желудок урчал в протесте, но он не мог проглотить ни капли. — Не голоден? — Морис глянул на него. — Тогда отдавай. Джек отправил миску в его сторону, и Морис, заметно повеселев, принялся доедать. Джек пил чай маленькими глотками, просто горячую воду с легким привкусом листьев. Весна за окном казалась почти насмешкой. Все обновлялось, возвращалось к жизни, а он сидел, давясь великопостной кашей и стараясь не думать ни о чем. Еще пять недель. Как он должен был пережить пять недель? Без него. А что, если за эти недели Саймон привыкнет к этому? К тому, что Джека нет рядом. Решит, что их — дружба? — не имела большого значения. А что, если бы он нашел кого-нибудь еще, с кем можно было бы ходить в кино и делиться хлебом? Смешно, конечно. У Саймона больше никого не было. Город боялся его. Держался на расстоянии. Значит, Джек был его другом только потому, что у Саймона больше не с кем было дружить? Нет. Джек поставил чашку обратно со стуком. Сжал руки под столом. Звонок прервал его мысли. После завтрака — утренняя служба. Обязательная. Джек встал вместе с остальными и направился к двери. У выхода из трапезной он остановился и обернулся. — Хор! За-а мной! Роджер и Морис шли прямо за ним. Остальные мальчики последовали дальше — восемь человек, в два ряда. Джек шел впереди, с прямой спиной, и повел их по коридору в часовню. Так было принято. Хористы входили первыми, занимали свои места у алтаря. Остальные ученики школы входили после. У них был порядок. Иерархия. Он ввёл их и указал на скамьи. Мальчики без суеты устроились. Джек занял своё место в четвёртом ряду у прохода, сложил руки и склонил голову. В часовне пахло ладаном и старым деревом. Высокие узкие окна с витражами. Утренний свет падал цветными пятнами на каменный пол. Отец Харрингтон подошёл к кафедре и открыл псалтирь. — Псалом пятьдесят. Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… — Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam… — зал тотчас подхватил. Джек знал слова наизусть. Он пел, не задумываясь — это было легко, привычно, как дыхание. Et secundum multitudinem miserationum tuarum, dele iniquitatem meam. И по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Беззакония. Amplius lava me ab iniquitate mea: et a peccato meo munda me. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня. Грех. Очисти. Его ладони были влажными. Джек крепко сжал края молитвенника и устремил взгляд на страницу. Хор пел антифон — чистые, высокие голоса, мальчишеские скрипки. Джек пел мелодию, ведя остальных. Отец Харрингтон начал проповедь. — Мы вступили во вторую неделю Великого поста. Время воздержания. Время умерщвления плоти, чтобы укрепить дух. Это нелегко, братья мои. Дьявол наиболее действенен, когда тело ослаблено. Он посылает искушения — тонкие, почти незаметные. Мысли, которые кажутся безобидными, но уводят нас от Бога. Джек посмотрел на распятие над алтарем. Христос в терновом венце, руки пригвождены, голова склонена. — Мы должны быть бдительны. Искушение приходит в самых неожиданных обличьях. То, что представляется дружбой, может быть ловушкой. То, что кажется невинным, может осквернить душу. Джек сглотнул, но звук затерялся в словах Харрингтона. — Пост — это не просто воздержание от пищи. Это воздержание от всего, что отвлекает нас от Бога. От греховных мыслей. От привязанностей, которые мешают нам предстать чистыми перед Господом. Греховные мысли. Обнаженная ключица. Следы от огня, исчезающие от жадного взгляда. Жар, распространяющийся медленными волнами. Хватит. Джек закрыл глаза.  Pater noster, qui es in caelis.  Отче наш, сущий на небесах. Не помогло. Служба закончилась. Хор исполнил заключительный гимн, и Джек допел мелодию до последней ноты. Его голос ни разу не дрогнул — ровный, чистый, безупречный. Отец Харрингтон слегка кивнул ему в знак одобрения, и Джек кивнул в ответ. Затем он повернулся к хору. — Свободны. Мальчики разошлись. Джек остался — собрал ноты с кафедры, поправил скамью, которую кто-то сдвинул с места. Когда он поднял глаза, часовня была почти пуста. Роджер и Морис ждали у двери, тихо переговариваясь. Все остальные уже ушли на первое занятие. Джек направился к двери и краем глаза заметил исповедальню — темный деревянная коробка в углу, задернутая фиолетовой занавеской. Отец Эйнсли сидел там по средам и пятницам после утренней службы, принимая всех желающих исповедаться вне обычного времени. Взгляд Джека на мгновение остановился на завесе. За ней виднелись вопросы. Слова, которые превратят сон в исповедь. Превратят Саймона в грех. Произнести это вслух было бы предательством. Предательством Саймона. И предательством того, что давило ему на ребра каждый раз, когда он думал о… Не сегодня. Он отвел взгляд. Вышел в коридор. Роджер и Морис последовали за ним, и никто ничего не сказал. Во дворе на ветвях распустились крупные почки, начали распускаться первые листья. Весна пришла рано. В воздухе пахло оттепелью и новой растительностью, и это должно было быть приятным чувством, но Джек ощущал лишь тяжесть предстоящих недель — недель, в течение которых его не будет видно.