No Lord Among the Fireflies

Джек лежал в темноте и считал удары своего сердца. Где-то после двухсот он сбился со счета. Начал заново. Это не помогло, сон все равно не приходил. Роджер храпел в соседней кровати — ровно, спокойно, безмятежно. Джек завидовал ему больше, чем кому-либо раньше. Простой способности закрыть глаза и позволить миру исчезнуть. Уже несколько часов у него это не получалось. На улице была кромешная тьма, черное небо без звезд. Луна пряталась за облаками, появляясь лишь изредка. Джек пытался определить время по плотности темноты. Два часа ночи? Три? Возможно, уже четыре, и до восхода солнца осталось меньше времени, чем он думал. Не то чтобы это имело значение. Он все равно не собирался ложиться спать. Девять дней. Девять дней до Пасхи. Чуть больше недели. Он почти справился. Почти. Отец всегда говорил: «почти» не считается. Либо ты сделал, либо нет. Либо ты доводишь дело до конца, либо сдаёшься на полпути. Середины нет — есть только результат. Джек вспомнил, как принёс домой табель — латынь улучшилась с «тройки» до «четвёрки». Отец взглянул на него, кивнул и отложил. Хорошо, что ты над этим работаешь. Но «четвёрка» — это всё ещё не «пять», не так ли? Продолжай. «Почти» не считается. Девять дней — это было «почти». Это был не конец. Джек сжал челюсти и снова закрыл глаза. Он попытался помолиться — знакомые слова, отточенные, практически автоматические. Его мысли ускользнули. Вместо следующей строки всплыло что-то другое — кинотеатр, тёмный зал, Саймон в четвёртом ряду от экрана. Какой-то парень, пробиравшийся к своему месту, споткнулся. Наступил на ботинок Саймона. «Извини», — громко сказал он, повернувшись к своей девушке, и она рассмеялась. Саймон вытер ботинок о край сиденья и продолжил смотреть на экран, как ни в чем не бывало. Джек тогда ничего не сказал. Но он помнил лицо того парня. Он резко открыл глаза. Нет. Сейчас он не может думать о Саймоне. Он перевернулся на другой бок. Одеяло скрутилось, и холод проник под рубашку. Он не стал его поправлять. Просто лежал и пытался успокоить свои мысли. Не получалось. Две женщины у витрины магазина — одна демонстративно отворачивается, другая крестится. Саймон проходит мимо, опустив глаза. Улица перед мясницкой лавкой. Саймон идет по тротуару — мальчик лет десяти бросает в него камень. Промахнулся, но прокричал что-то о ведьме. Саймон ускорил шаг и свернул за угол. Что-то зашевелилось в груди Джека — рой пчел, жалящих изнутри. Он прижал ладонь к ребрам, словно это могло помочь. Шесть недель молчания. Он не знал, как Саймон провел это время. Ходил ли он в город один, как обычно. Терпел ли он взгляды, плевки, шепот за спиной. Без Джека рядом. Глупая мысль. Иррациональная. Саймон был в полном порядке. Конечно, был. Он был практически взрослым мужчиной — он справлялся. Он справлялся и до их встречи, он справится и с шестью неделями без Джека. Пчелиный укус, и тот больнее. Джек медленно, осторожно сел, чтобы пружины не заскрипели. Роджер не двигался — спал на спине, одна рука свисала с края. Морис у окна зарылся под одеяло. Билл время от времени что-то бормотал во сне. Темнота в комнате была густой, но Джек к ней привык. Он мог различать очертания мебели, силуэты других мальчиков. Он смог разглядеть дверь. Пять недель он держался. Тридцать пять дней без единого проступка. Ни разу он не подошёл к щели в заборе. Он молился каждое утро и каждый вечер, ел постную кашу без жалоб, пел в хоре с таким самоотвержением, что отец Харрингтон дважды похвалил его перед всей школой. Образцовый ученик. Образцовый христианин. И ничто из этого не задело что-то внутри. Искушение. Христос постился сорок дней в пустыне, и дьявол пришёл к нему в самом конце — не в начале, не в середине, а когда Христос был измучен голодом и жаждой. Когда отказ был самым трудным. Если ты Сын Божий, повели этому камню, чтобы он стал хлебом. Девять дней. Так близко. И всё же. Джек свесил ноги с края кровати. Холод пола, обжигающий босые подошвы, был бодрящим, но лишь на мгновение. Он встал. Тихо, осторожно. Нашёл свои брюки на стуле у кровати и надел их в темноте. Рубашку. Свитер. Он остановился. Человек живёт не хлебом единым, но всяким словом Божьим. Он знал правильный ответ. Он знал, что должен снова лечь, закрыть глаза, попытаться уснуть. Девять дней — это ничто. Он справится. Переждёт. А потом — после Пасхи — он увидит Саймона, и всё будет как прежде. Он знал. Его пальцы уже тянулись к школьной куртке на крючке у двери. Нашёл карман. Металл ключей был холодным даже сквозь ткань. Рой голосов загудел, поднялся вверх и застрял у него в горле. Он едва мог дышать. Джек натянул куртку. Открыл дверь — петли не скрипели; он смазал их маслом в прошлом месяце. Вышел в коридор. Темнота там была еще гуще. Он знал дорогу наизусть. Двадцать минут ходьбы. Осталось девять дней. «Почти» не считается. Меньше двадцати минут — Джек шел быстро, почти бегом преодолевая последний отрезок. Луна показалась из-за облаков как раз в тот момент, когда он свернул с главной дороги на тропинку к дому Саймона; ее свет был тонким и молочным, едва пробиваясь сквозь голые ветви деревьев над головой. В доме было темно. Ни в одном окне не было света. Саймон спит. Все в порядке. Можешь вернуться. Джек остановился у двери, переводя дыхание. Попробовал ручку — заперто. Вот. Знак. Иди. Конечно, она была заперта. Была середина ночи. Он просто привык к тому, что дверь легко открывается, к тому, что его впускают, чтобы он не замерз. Он достал ключи из кармана. Металл был холодным и влажным от ночного воздуха. Он вставил ключ в замок и повернул его. Уходи сейчас, и никто никогда не узнает. Щелчок, и дверь открылась. Ты еще можешь спасти свою душу. Внутри пахло сыростью и затхлостью, словно дом не проветривали несколько дней. Джек переступил порог и закрыл за собой дверь. Тьма мгновенно окутала его, густая и плотная. Он стоял неподвижно, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Медленно начали вырисовываться очертания — стол у стены, стулья, дверной проем на кухню. А дальше, слева — закрытая дверь комнаты Саймона. Волнение в груди утихло, но на его место пришло что-то другое — холод, пробежавший по спине. Он стоял посреди чужого дома в два часа ночи, в темноте, глядя на закрытую дверь. А что, если за ней… Мать Саймона по ночам стояла над могилами с фонарем. Собирала кости на обочине дороги. Флоренс Кэмборн, которую боялся весь город. И Саймон был ее сыном. Ее кровинкой. Джек сглотнул. У него пересохло в горле. Нелепо. Он бывал здесь десятки раз. Он знал этот дом. Он знал Саймона. Никакой магии. Никаких чудовищ. Просто мальчик, который работал в мастерской, терпел жестокость людей и проводил время с Джеком. Он подошел к двери и положил руку на ручку. Металл был холодным под пальцами. Он медленно повернул ее, и дверь бесшумно открылась. Внутри не было ничего потустороннего. Просто спальня — маленькая, с низким потолком. Кровать у стены, и Саймон на ней. На прикроватной тумбочке свеча почти догорела, фитиль едва держался, пламя дрожало от сквозняка из открытой двери. Джек вошёл, запер дверь за собой и подошёл ближе. Саймон лежал на спине, одеяло дошло до подбородка. Волосы были влажными на лбу, лицо покраснело — это было видно даже в слабом свете свечи. Он дышал быстро и неровно, грудь поднималась и опускалась неглубоко. Губы были слегка приоткрыты. Веки дрожали, словно он был во сне — беспокойный, встревоженный. О чём его сны? Снился ли ему когда-нибудь Джек, так, как во снах Джек жаждал его? Джек присел рядом с кроватью, протянул руку и коснулся лба Саймона. Горячо. Очень горячо. Кожа под пальцами горела. Саймон вздрогнул — резко, испуганно. Он открыл глаза. Взгляд был затуманен, лихорадочный. Он несколько секунд смотрел на Джека, не узнавая его. Затем моргнул.  — Джек? — его голос был хриплым, едва слышным. — Ты… ты действительно здесь? Или я… — Я здесь. — Джек отдернул руку. — Ты болен. Как давно ты в таком состоянии? Саймон закрыл глаза. — Не знаю. Два дня, может быть. Три? Джек поднялся на ноги, его захлестнула волна беспомощной неуверенности — он не знал, с чего начать, что делать; он никогда никого не ухаживал за больными. В школе была воспитательница, которая приходила за мальчиками с высокой температурой, приносила холодные компрессы, воду, меняла простыни. А дома — у него смутно помнилось, как мать сидела у его кровати, когда ему было около восьми лет и он болел гриппом — прохладная рука на лбу, влажная тряпка, вода. Вода. На кухне он нашел в ящике таз, наполнил его водой из ведра у двери. В комоде лежала фланелевая тряпка. Он вернулся в спальню. Саймон не двигался — возможно, он снова заснул. Джек смочил тряпку в воду и отжал её. Он осторожно сел на край кровати и положил ткань на лоб Саймона. Саймон выдохнул. — Холодно. Прекрасно. Джек наблюдал, как тонкие струйки воды стекают с тряпки по вискам Саймона и исчезают в его темных волосах. В свете свечи его лицо выглядело крайне нездоровым, и Джек подумал, что если бы не исходящее от него волнами тепло, его можно было бы принять за мертвого. — Когда ты в последний раз что-нибудь пил? — Не помню. Джек встал и налил воды в кружку. Вернулся. — Тебе нужно присесть. Саймон открыл глаза. — Не могу.  — Попробуй. Тебе нужно попить, Саймон. Саймон закрыл глаза, стиснул зубы и попытался подняться. Он вцепился обеими руками в край одеяла и потянул, напрягся — руки дрожали, не могли удержать его. Он попробовал ещё раз, потерпел неудачу и с тихим стоном упал обратно. Джек поставил кружку на тумбочку и наклонился. Он подсунул руки под плечи Саймона — неуклюже, почти грубо, потому что не знал, как это правильно сделать. Он боялся причинить ему боль, боялся держать слишком крепко или недостаточно крепко. Саймон был одновременно тяжёлым и невесомым — тяжёлым от вялости, невесомым потому, что под одеждой от него почти ничего не было. Джек прислонил его к стене у изголовья кровати, и одеяло сползло. Саймон вздрогнул — резко, испуганно — и схватился за край обеими руками. Подтянул его обратно к подбородку. Не давая Джеку увидеть. Джек взял кружку и поднёс её к губам Саймона — осторожно, медленно, слегка наклоняя. Саймон сделал маленький глоток. Потом ещё один. Потом ещё один. Когда кружка наполовину опустела, Саймон отвернул лицо. — Довольно, — прошептал он. — Я не могу больше. Джек поставил кружку и помог ему лечь — так же неуклюже, так же осторожно. Поправил одеяло, и Саймон крепко обнял его. — Спасибо. — выдохнул он и закрыл глаза. Джек снял с его лба фланелевую тряпку — она уже нагрелась, впитала тепло. Он снова окунул её, отжал и положил обратно. Саймон вздохнул, и уголок его рта шевельнулся. Тишина. Только дыхание — неровное, хриплое — и тихое потрескивание догорающей свечи. Джек посмотрел на свои руки. Мокрые. Холодные. Слегка дрожащие. — Джек.  Тихо. Осторожно. Джек поднял взгляд. Саймон наблюдал за ним — глаза едва приоткрыты, затуманенные горячкой, но взгляд его был непоколебим. Изучающий. — Что ты здесь делаешь? Джек замер. — Ты болен, — наконец сказал он. — Я… — Великий пост еще не закончился, не так ли? Не вопрос. Мягко, без упрека. Просто как факт. Джек отвел взгляд. — Это не имеет значения.  — Имеет. — Саймон шмыгнул носом, сделал медленный вдох, который прервался и захрипел где-то в груди, прежде чем он выдохнул. — Ты всегда такой… ответственный. Разумный. — Я беспокоился, — тихо сказал Джек, не глядя на него. — Не знаю почему. Я просто… чувствовал это. Что что-то не так. Что ты один. Что мне нужно быть здесь. Саймон открыл глаза чуть шире, и сквозь затуманенность жара на его лице появилось тепло. Почти улыбка. — Обеспокоенный спаситель. Сердце Джека перевернулось. Он почувствовал, как жар поднимается к лицу. Саймон тяжело вздохнул — тихо, едва слышно — но звук перешёл в кашель. Внезапный и сокрушительный, разрывающий грудь. Он свернулся калачиком под одеялом, плечи дрожали. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержаться, но кашель не прекращался, хриплый и влажный. Джек наклонился вперёд и положил руку на плечо Саймона. Он знал, что это бесполезно. Это было единственное, что у него было. — Саймон… Кашель наконец прекратился. Саймон откинулся на подушку, дыша короткими, тяжёлыми вдохами. Ладонь всё ещё была прижата ко рту. Глаза были закрыты. — Как это случилось? — Джек убрал руку с плеча Саймона, хотя она лежала на краю кровати, близко. — Когда это началось? — Подхватил простуду. Кажется, позавчера. Промок до нитки, возвращаясь с работы. Думал, ничего страшного. — Болит живот? Тошнит? Саймон приоткрыл один глаз. — Нет. Я же тебе сказал, это просто простуда, Джек. Ничего серьезного. Ничего серьезного. Джек выдохнул. Ничто, связанное с Саймоном, больше не казалось чем-то серьезным. — Тогда тебе нужно продолжать пить. И лекарства — у тебя есть что-нибудь? Саймон слабо покачал головой. Конечно, нет. Флоренс, безусловно, предпочитала отвары и травяные препараты. Безделушки. — Хорошо. — Джек встал. — Я заварю тебе чаю. Горячий чай с медом, а? Пойдет? Саймон издал неопределенный звук — наполовину возражение, наполовину капитуляция — и попытался сесть. — Джек, я могу… — Не шевелись. — Но, Джек… — Я сказал, не шевелись. Здесь не было места для споров. Саймон вздрогнул и откинулся назад. Джек повернулся и вышел из спальни, закрыв за собой дверь. Он нашел чайник на плите — старый, медный, с почерневшим носиком. Наполнил его из ведра и поставил на плиту. Зажег спичку — пламя ярко вспыхнуло в темноте, отбрасывая колеблющиеся тени на стены. Джек стоял, наблюдая за огнем, и слушал, как вода начинает нагреваться. Тихое журчание. Скрип дров, успокаивающихся после остывания. В доме вокруг него царила тишина. Пустота. Почти мертвая атмосфера. Сколько ночей Саймон провел здесь один с тех пор, как умерла его мать? Сколько раз он засыпал в этой тишине, зная, что никто больше не придет? А если бы Джек не пришел сегодня ночью? Что тогда? Саймон лежал бы в этой постели один. С лихорадкой. Кашель. Нет воды. Нет помощи. Один. Джек крепче сжал край стола. Он мог умереть. Глупая мысль. Иррациональная. Это всего лишь простуда. Люди не умирают от простуды. Хотя иногда всё таки умирают. Иногда — если никто не помогает, если температура поднимается слишком высоко, если некому принести воды, поменять простыни или позвать врача. Иногда. А Джек был в часовне, молился. Морщился над великопостной кашей, переживал из-за латыни. В то время как Саймон был здесь один. Чайник засвистел. Джек нашел чашку в шкафу, на полке стояла жестяная банка с рассыпным чаем. Ложкой положил щепотку в чашку и залил кипятком. Окунул ложку меда и размешал. Золотистые нити растворились в темном чае. Он взял чашку и вернулся в спальню. Дверь открылась бесшумно. Свеча на тумбочке наконец-то погасла, и в комнате стало темно. Саймон лежал на боку, лицом к двери. Одна рука под щекой, другая на одеяле. Его дыхание выровнялось. Губы слегка приоткрыты. Волосы упали на лоб. Он спал. Джек стоял в дверном проеме. Чашка в его руках казалась тяжелой; пар поднимался и исчезал в темноте. Он вздохнул и поставил чашку на тумбочку, рядом со стаканом воды. Затем он посмотрел на часы на стене. Почти четыре. Вздох, половина шестого. Еще есть время. Еще немного. Просто посиди еще немного. Убедись, что температура не вернулась. Убедись, что Саймон дышит ровно. Убедись, что все в порядке. Просто убедись. Джек отодвинул стул от письменного стола и сел, откинувшись назад. Дерево тихо поскрипело под ним. Его сердце билось медленно, ровно. Дыхание Саймона — вдох, выдох, вдох, выдох — убаюкивающее. Джек попытался встать. Ноги его не удержали. Попытался открыть глаза шире. Веки не слушались. Ещё одна минута. Всего одна. Ещё одна… Он очнулся от холода. Джек резко выпрямился, подняв голову — шея онемела, болела от неудобного положения. Он огляделся, сначала не понимая, где находится. Спальня. Небо за окном расплылось в бледных красках раннего рассвета. Саймон в постели. Саймон. Джек посмотрел на часы. Без двадцати шесть. Боже. Боже, нет. Он вскочил на ноги, прежде чем успел подумать, так резко стул закачался и чуть не опрокинулся. Сердце бешено колотилось. Пятьдесят минут до звонка. Он двинулся к двери, затем остановился и повернулся обратно. Саймон всё ещё спал — глубоко, тихо. Его лицо вернулось в нормальное состояние. Тряпка на лбу высохла. Чай остыл на тумбочке. Джек вернулся в постель. Осторожно наклонился, стараясь не разбудить его, и прижал ладонь ко лбу Саймона. Прохладно. Жар не вернулся. Облегчение разлилось по его груди тёплой волной, и он сделал глубокий вдох. С ним всё в порядке. С ним всё будет хорошо. Он задержал руку, проведя ею по линии скулы вниз к челюсти. Саймон вздохнул во сне — тихо, почти беззвучно — и повернул лицо к руке Джека. В поисках тепла. Джек убрал волосы со лба Саймона и заправил их за ухо. Мягкие, ещё слегка влажные у корней. Саймон пошевелился от прикосновения, его губы зашевелились, но глаза остались закрытыми. Сколько раз за эти недели Джек пытался сохранить в памяти это лицо? Линия его носа, изгиб его губ. Улыбка, которая освещала весь мир. Он никак не мог её воспроизвести. Какое-то качество, присущее только Саймону, которое его воображение не могло воспроизвести. Саймон слегка пошевелился во сне, и одеяло сползло ниже. Его рука высунулась и легла на край подушки. Длинный рукав скрывал ожоги, но Джек знал, что они там. Он прячется даже во сне. Даже от Джека. Джек заколебался. Его пальцы дрожали, но он набрался смелости и коснулся пальцев Саймона — легко, едва заметно. Они были холодными. Он накрыл их ладонью, согревая, и рука Саймона слабо обхватила его руку во сне. Сердце Джека тоже сжалось. Он хотел сидеть здесь и наблюдать за его сном. Быть рядом, когда он проснется. Видеть, как меняется его лицо, когда он открывает глаза — от мягкой пустоты сна к узнаванию, к той улыбке, которую он скрывал от всех, кроме Джека. Он хотел. Но он не мог. Часы показывали без десяти шесть. Джек медленно разжал пальцы, высвободив руку из слабой хватки Саймона. Выпрямился. Отступил назад. Он в последний раз взглянул на него, прежде чем уйти — долго, голодно. Пытаясь исправить каждую деталь, забрать её с собой. Чтобы дожить до следующего раза. Боже. Боже, помоги мне. Но он не знал, о чём просит. Уйти? Или остаться?