Погружение

Глава 20 Тревор Я со вздохом открываю глаза под звон будильника, медленно привыкая к бледному утреннему свету, пробивающемуся сквозь шторы. Рука вскользь касается плеча Артура, и на губах сама собой появляется улыбка — просто от того, что он здесь, делит со мной постель. Воспоминания о минувшей ночи накрывают с головой, наполняя грудь теплом и долгожданным облегчением. Пусть этот вечер и начался с гнетущего напряжения, грозящего разрушить всё до основания, финал оказался безупречным. Мы засиделись допоздна, играя с Невиллом и просто наслаждаясь близостью, позволяя тишине говорить за нас. И незримая нить между нами лишь крепла по мере того, как мы погружались на совершенно новый, пугающе глубокий уровень доверия и понимания. Такого я не испытывал еще ни с кем. Выключив будильник, я поворачиваюсь на бок, скользя взглядом по точеным чертам лица Артура, и понимаю, что он уже не спит — сверлит потолок тем самым знакомым, напряженным взглядом. — Доброе утро, — сонно бормочу я. — Доброе, — отзывается он, чуть повернув голову. Его взгляд на долю секунды пересекается с моим и тут же ускользает. Я внимательно изучаю его лицо, замечая едва уловимую складку меж бровей и то, как его грудь вздымается и опадает от глубоких, нарочито размеренных вдохов. — Во сколько тебе нужно быть на работе? — осторожно спрашиваю я. — Эм… Я не… — он медлит, морщинка на лбу пролегает глубже, а затем шумно выдыхает и крепко зажмуривается. Сковавшее его напряжение становится почти осязаемым. Глядя на него, я чувствую, как внутри поднимается волна тревоги. Кажется, ему стоит колоссальных усилий просто находиться здесь в эту самую секунду. — Эй, — мягко зову я, протягивая руку, чтобы накрыть его ладонь и крепко сжать. — Что стряслось? — Что? — он распахивает глаза и поворачивается ко мне, хмуро сдвинув брови. — Что происходит? — повторяю я, решив, что он просто не расслышал. Но когда в его глазах продолжает читаться растерянность, я не могу сдержать легкой улыбки. — Кажется, тебя что-то тревожит, — говорю я, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Расскажи мне. — А, — выдыхает он, снова закрывая глаза. В этом вздохе слышится горькое разочарование в самом себе, от которого у меня болезненно сжимается сердце. Я постепенно усваиваю, что ему нужны максимально прямые формулировки, и ради него стараюсь общаться именно так. Но стоит мне оступиться, как он начинает безжалостно корить себя за то, что не понял все с полуслова. Похоже, ему годами вбивали в голову, что он обязан читать между строк, и я ненавижу видеть, как он тащит на себе этот тяжелый крест. — Я не знаю, что делать… — признается он, и его пальцы медленно сжимают мою ладонь — так крепко, словно он сам этого не осознает. — Я еще никогда не начинал рабочий день не из дома. — А-а, — с пониманием киваю я. — Ясно. Значит, нам нужен план. Он поворачивает ко мне голову и в его глазах, встретившихся с моими, вспыхивает искра облегчения, а затем он кивает. — Мне на работу к восьми. Так что у нас есть, — я бросаю быстрый взгляд на телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, — целый час до моего выхода. Где ты сегодня снимаешь? — Нигде, — качает он головой. — Сегодня утром я редактирую материал. — Во сколько начинаешь? Он снова медлит, его взгляд мечется между мной и потолком. — Ну… обычно я просыпаюсь в пять тридцать, — говорит он, на мгновение встречаясь со мной глазами. — Каждое утро. Я просто лежал здесь, пока ты спал, и ждал твоего будильника, потому что ты спишь до шести тридцати, — говорит он, снова переводят взгляд на потолок. — В те дни, когда работаю из дома, я иду гулять вниз по улице до самой воды и обратно. Затем в шесть двадцать я варю кофе и пью его — либо снаружи на террасе, если погода хорошая, либо на кухне за столом, если нет, — и читаю до семи двадцати. Потом готовлю завтрак и ем, и здесь немного сложнее определить точное время, потому что все зависит от того, что именно я готовлю. Но обычно это яйца и тосты, что не занимает много времени, так что к без четверти восемь я уже заканчиваю. Потом принимаю душ, одеваюсь и в восемь пятнадцать сажусь за компьютер работать. Его взгляд быстро метнулся ко мне, и я понимаю, что улыбаюсь. Он невероятно очарователен. Его распорядок дня, такой структурированный и выверенный до мелочей, — идеальное отражение его самого. Точный и вдумчивый, почти не оставляющий места для отклонений. Мне нравится то, как работает его разум, и то, как он выстроил жизнь, которая имеет для него смысл, даже если другим сложно понять. — Что ж, — произношу я, приподнимаясь на локте, — мы немного далековато от воды, но у меня есть кофе, терраса, а еще яйца и тосты. И как по заказу, стоило нам только проснуться, как за закрытой дверью спальни начинается сопение и царапанье. — И, кажется, кое-кто еще не откажется от утренней компании, — усмехаюсь я. Артур смотрит на дверь, под которой уже маячит тень Невилла. Издав тихий смешок, он кивает. — Ладно. Пора проверить, чем этот монстр занимался всю ночь, — говорю я и, улыбнувшись шире, усаживаюсь в постели. Я бросаю взгляд на дверь, уже живо представляя себе тот хаос, который мог учинить Невилл. Прошлой ночью он был ужасно рад приходу Артура, так что остается лишь надеяться, что он не разнес весь дом в порыве безумия. Хорошо, что я закрыл дверь... даже в свои лучшие дни он бывает настоящим кошмаром, так что я мысленно готовлюсь к худшему. Артур берет свои очки с прикроватной тумбочки и надевает их, садясь рядом со мной. Мой взгляд скользит по нему, подмечая взлохмаченные со сна волосы, белую футболку, облепившую худощавое тело, и яркие зеленые глаза, ловящие ранний утренний свет. — Спасибо, — тихо произносит он, поймав мой взгляд и робко, мягко улыбаясь. — Ты не всегда носишь очки, — говорю я, поднося руку к его лицу и невесомо очерчивая большим пальцем линию скулы. — В походах я ношу линзы, — едва заметно качает головой Артур. — Мне нравится, — шепчу я, склонив голову набок и любуясь тем, как ему идут очки. Они добавляют новый штрих к его тихому, задумчивому, сдержанному образу, словно приоткрывают дверь в его потаенные глубины. Его губы изгибаются в крошечной, трогательной улыбке, и я не могу удержаться: подаюсь вперед и прижимаюсь к его губам, упиваясь каждой частичкой его существа. На мгновение я задумываюсь о том, как же мне повезло, что он сейчас здесь, со мной. Что он дал мне еще один шанс понять его и относиться к нему так, как он того заслуживает. Что он впустил меня и готов показать свой прекрасно тихий и сложно устроенный мир. Но затем из-за двери раздается громкий стук, сопровождаемый пронзительным визгом, разрушая момент. Я разочарованно вздыхаю, а Артур резко поворачивает голову на звук. — С ним все в порядке? — спрашивает Артур, поворачиваясь ко мне с широко распахнутыми глазами. — О, — я закатываю глаза, глядя на дверь, откидываю одеяло и встаю с кровати, — он в полном порядке. Просто ему не терпится, вот и закатывает истерику. Артур тоже выбирается из постели и следит за тем, как я направляюсь к выходу. — Готовься, — бросаю я предупреждающий взгляд через плечо, замерев с рукой на дверной ручке. И точно, стоит мне открыть дверь, как Невилл врывается в комнату настоящим торнадо, тут же запрыгивает на кровать и с радостным визгом путается в одеялах. Артур смотрит на него с широкой улыбкой, и его красивый, искренний смех наполняет комнату. Затем Невилл внезапно спрыгивает с кровати и пулей мчится вниз по лестнице. Я шумно выдыхаю и качаю головой. — Теперь он готов завтракать. А потом вырубится и проспит весь день. Мы спускаемся следом за ним на кухню. Птица в клетке тут же начинает щебетать и скакать с жердочки на жердочку. Лицо Артура светлеет, и он направляется прямиком к ней. Я принимаюсь за завтрак для Невилла, насыпаю в миску его обычный сухой корм, добавляю морковь и огурцы, а затем ставлю еду на пол. Следом протягиваю Артуру небольшое блюдце с размоченным собачьим кормом. — Хочешь покормить ее? — с улыбкой спрашиваю я. — Собачий корм? Для птицы? — хмурит он брови, разглядывая блюдце. — Знаю, звучит странно, но именно им я кормлю птиц на реабилитации, — усмехаюсь я, пожимая плечом. — В нем много белка, и это отличная замена насекомым в их рационе. Артур на мгновение медлит, но всё же забирает у меня блюдце. С той же тихой, бережной осторожностью, которую он проявляет ко всему вокруг, он приоткрывает дверцу клетки и ставит угощение внутрь. Птица тут же подбирается ближе и начинает торопливо клевать, словно в жизни не пробовала ничего вкуснее. Бросив быстрый взгляд на часы, я возвращаюсь к столешнице и ставлю кофе. Я знаю, что Артуру скоро нужно уезжать, чтобы успеть домой и собраться перед работой. Но пока кофеварка тихо гудит, мой взгляд то и дело возвращается к нему. Артур сидит на табурете возле клетки, с умиротворенной полуулыбкой наблюдая за трапезой птицы, а солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окно, играют в его рыжих волосах, вспыхивая, точно языки пламени. Его привычный распорядок нарушен, и я знаю, что сегодня утром он нервничал. Но видеть его здесь, со мной, в моем доме… таким расслабленным в это самое мгновение… Я снова чувствую себя до безумия везучим. Он вполне мог бы вернуться домой, в уютную гавань своих привычных ритуалов, и я бы прекрасно его понял. Но он решил остаться здесь, со мной. И это многое значит… для нас обоих. — Какие фотографии будешь сегодня обрабатывать? — спрашиваю я, разливая кофе по кружкам. — Те, что сделал вчера, — отвечает он, не сводя глаз с птицы, которая юркнула под ветку в своей клетке. Улыбнувшись, я возвращаю кофейник на подставку. — Пейзажи или животные? Когда я оборачиваюсь, он уже смотрит на меня, и в его глазах блестит яркое воодушевление. — Европейские золотистые ржанки, — произносит он. Его пальцы, лежащие на коленях, слегка подрагивают, и он прикусывает губу, словно сдерживая себя из последних сил, стараясь не сболтнуть лишнего. Протянув ему кружку, я прислоняюсь к столешнице, обратив на него все свое внимание. — Рассказывай всё. Он берет кружку, широко распахнув глаза, а в уголках его губ дрожит робкая улыбка. — Я видел четырех, — воодушевленно произносит он, и я кожей чувствую исходящую от него радость. Он весь светится, а слова льются всё быстрее. — Обычно они гнездятся в болотистых местностях вроде арктической тундры, от Исландии на западе до центральной Сибири на востоке. Зимой мигрируют в более мягкие климатические зоны Европы, Африки, Азии и даже добираются до Средиземноморья на юге. Но могут залетать и так далеко на запад, как Ньюфаундленд. Они склонны собираться в большие стаи на открытых пространствах. Я видел четырех — небольшая стайка, но раз они забрались так далеко, вполне объяснимо. На Ньюфаундленде они считаются редкостью, но их регистрируют почти каждый год в апреле и мае, обычно из-за того, что сильные штормы над Северной Атлантикой гонят их в ту сторону. Он делает крошечную паузу и выпрямляется, охваченный новым порывом восторга. — О, и я слышал их крик. Я заметил их у маяка в Бэй-Буллс, а потом услышал его. Такой меланхоличный звук «туу», односложный и слегка нисходящий. Мне безумно понравилось. И выглядят они очень красиво. Они похожи на американскую и бурокрылую ржанок, но европейская чуть крупнее, а лапки у нее короче. И подмышечные перья у европейской золотистой ржанки белые, а не серые. — Он деловито кивает, а затем его взгляд стремительно падает на кофе в руках. — Было здорово, — тихо добавляет он. Подойдя ближе, я встаю прямо перед ним, пока он сидит на табурете, и осторожно приподнимаю его подбородок пальцами. — Звучит потрясающе, — говорю я, и моя улыбка становится шире, когда его взгляд теплеет. Пусть он и смущается своей болтовни о птицах, я от нее просто в восторге. — Мне безумно нравится, как много ты о них знаешь. Он смотрит на меня снизу вверх, выражение его лица меняется, становится мягче, и я медленно скольжу рукой от его подбородка, чтобы зарыться пальцами в его волосы. Он глубоко вздыхает, на мгновение прикрывая глаза. А когда открывает их снова, в них читается решимость, которой не было прежде. — Я хочу пойти на свадьбу, — тихо произносит он. Медленно кивнув, я чувствую, как внутри закипает тревога. Не хочу, чтобы он чувствовал давление, чтобы думал, будто ради меня должен заставлять себя погружаться в ситуации, от которых ему некомфортно. — Я просто… — продолжает он, — не знаю, смогу ли. — Знаю. И это совершенно нормально, — я одариваю его мягкой улыбкой. Взгляд Артура скользит к окну, он словно на мгновение погружается в свои мысли. — Я хочу уметь делать то, что всем остальным дается так легко, — произносит он с ноткой неуверенности в голосе, не отрывая взгляда от чего-то вдали. — Всегда хотел… но быть одному просто легче. Поэтому я перестал пытаться. От его слов и от такого взгляда у меня болезненно сжимается сердце. Он предпочитает одиночество… но звучит так, будто это лишь механизм самосохранения. Мысль о том, что он чувствует себя одиноким, разбивает мне сердце, и я больше всего на свете хочу унять его боль. Артур снова смотрит на меня, и, кажется, ему требуется секунда, чтобы сфокусировать взгляд. — Хочу попытаться вместе с тобой. Я наклоняюсь, чтобы оставить мягкий поцелуй на его губах. — Обещаю помочь тебе во всем, что понадобится, — говорю я, снова перебирая пряди его волос. — Ты больше не один. В его глазах мелькает множество эмоций, и он плотно сжимает губы. Но затем в нем что-то неуловимо меняется, и он едва заметно морщится. — Твоим друзьям я, наверное, не нравлюсь. Они считают меня странным. — Вовсе нет, — качаю я головой. — Откуда ты знаешь? — хмурится он. — Просто знаю, — пожимаю я плечами. На его лице отчетливо проступает замешательство, но я лишь улыбаюсь и беру его за руку, крепко сжимая пальцы. — Тебе не нужно принимать решение насчет свадьбы прямо сейчас, — говорю я ему. — Возьми столько времени, сколько нужно, чтобы понять, чего ты хочешь. А я всегда буду рядом, чтобы помочь. На его губах расцветает слабая улыбка, и я вижу в нем то, чего никогда не замечал прежде. Что-то светлое, мягкое и беззащитное. Кажется, это надежда. Я улыбаюсь ему в ответ, слегка покачивая головой. Меня буквально накрывает восхищение. Каждый день он сражается с силами, которых большинство людей даже не замечает, в мире, что, кажется, твердо вознамерился утянуть его на дно. Но он приспосабливается, находя собственный способ выжить, сохраняя свой необузданный дух нетронутым, крепко держась за ту красоту, которая и делает его тем, кто он есть. — Оставайся диким, Огненный лис.