Погоня за скоростью

Глава 1 Тест на выживание Болид, шипя и потрескивая от перегретого металла и резины, резко замер у обочины, где в роли импровизированного бокса ютился зелёный армейский ГАЗ-66 и пара «Волг» с затемнёнными стёклами. Дверца, больше похожая на лезвие бритвы, откинулась вверх, и из тесной капсулы вылез пилот. Семён Персунов, рост чуть за метр семьдесят, не был великаном по меркам гонщиков, но его сложение говорило само за себя: плотные, будто сплетённые из стальных тросов плечи, собранная, лишённая суеты сила в движениях. Это была не грубая мощь штангиста, а точная, экономичная атлетичность стрелка или гимнаста, где каждый грамм мышц работал на результат. Он потянулся, разминая затекшую спину, и снял шлем. На мир смотрело молодое, энергичное лицо с острым, волевым подбородком. Длинные, в духе времени, волнистые каштановые волосы были прилично промокшими от пота. Но что сразу цепляло — глаза. Карие, очень живые, они умели за долю секунды перейти от задумчивой сосредоточенности к искрящемуся азарту, а в уголках их уже собирались лучики первых морщин — не от возраста, а от привычки щуриться на высокой скорости, вглядываясь в убегающую трассу. Не отдышавшись как следует, он уже жестикулировал рукой, подзывая к себе высокого, сутуловатого человека в очках с толстыми линзами — главного конструктора проекта, Виктора Аркадьевича Лобанова. — Виктор Аркадьевич, слушай, тут два момента, — голос у Семёна был хрипловатый от напряжения, но слова лились быстро и чётко. — «Козлит» её на выходе из быстрых правых, будто через колейность гонишь. Чувствую, задняя ось не успевает «дышать». Подумай насчёт увеличения хода этих… новых амортизаторов, что мы в пятницу поставили. На пять, нет, лучше на семь миллиметров. Он говорил на равных, как инженер с инженером, в его терминах не было и тени дилетантства. Лобанов, достав блокнот, тут же начал что-то чертить. — А второе, — Семён перехватил у механика бутылку с газированной водой, отхлебнул и поморщился. — «Боржоми», как визитная карточка. На прямой после поворота номер четыре, когда пытаешься вытянуть на четвёртую… коробка будто кашей давится. Между третьей и четвёртой — провал, мотор орёт, а ускорения нет. Передаточные числа, Виктор Аркадьевич, они требуют жертв. Надо шестерёнки в «четвёрке» покороче сделать, или мы эту прямую так и не покорим. — Семён, ты понимаешь, это снова пересчёт всей кинематики, — устало провёл рукой по лбу Лобанов, но в его глазах вспыхнул азарт. — Опять ночи напролёт… — Зато потом спать будем спокойно, — парировал Персунов, и на его лице появилась знакомая всем ухмылка. Лукавый, тёплый огонёк зажёгся в его глазах. — А то представь заголовок в «Правде»: «Советский болид показал рекордную скорость на прямой! Правда, на третьей передаче, но зато с каким воодушевлением!» Нам такого Гондураса не надо. Механики, стоявшие рядом, фыркнули. Напряжённая, почти мистическая атмосфера испытаний, где каждый скрип болида воспринимался как предзнаменование, на мгновение рассеялась. Персунов обладал редким даром — снимать железобетонную серьёзность ситуации лёгкой, точной шуткой, не теряя при этом фокуса на проблеме. Он был не просто пилотом, рулёвым. Он был нервом и частью мозга этой стальной стрекозы, её главным чувствилищем. Он не жаловался — он ставил диагноз и предлагал лечение. И в этой его эрудиции, подкреплённой не теоретическими выкладками, а свистом ветра в ушах и жёсткой обратной связью руля, была абсолютная уверенность. Виктор Аркадьевич закрыл блокнот и кивнул. — Ладно, профессор. Записали. Ещё круг? Для проверки тормозов? Семён взглянул на небо, где сгущались осенние тучи. — Давай, пока дождь не начался. Только дай мне с собой того юного техника, что с коробкой возится. Хочу на ходу ему в уши напеть, что именно там «кашей давится». Чтобы он прочувствовал, так сказать, на себе, — снова усмехнулся он, надевая шлем. Через минуту оглушительный рёв снова разорвал тишину Бикерниеки. Красно-золотая молния устремилась вдаль. Битва за миллисекунды и миллиметры продолжалась. Битва, которая для них уже давно перестала быть просто испытанием. Она стала первой, тайной гонкой. Гонкой с самим временем, с технологиями всего мира и с недоверием тех, кто считал эту затею красивым, но безумным прожектом. ест набирал обороты вместе с болидом. Машина, «подкрученная» по ходу дня, начала дышать полной грудью. Она уже не просто ехала – она пела на трассе, сливаясь с волей пилота в единый, стремительный организм. Доведённый до ума амортизатор перестал «козлить», и задняя ось теперь чётко, как лапка швейной машинки, отрабатывала неровности, не теряя сцепления. А после очередной тонкой настройки коробки передач, провал между третьей и четвёртой исчез, сменившись упругим, непрерывным подхватом, который вдавливал Семёна в кресло на выходе из любимого им четвёртого поворота. «Г-79» проносился по треку завораживающе. Его красно-золотая стрела не просто была быстрой – она была красивой в своей точности, в математической чистоте траекторий. Каждый вираж, каждый выход выглядел отточенным движением балерины, исполняющей свой главный па на грани возможного. Даже суровые лица военных представителей и партийных наблюдателей у обочины смягчились, озарённые сдержанным, но неподдельным интересом. В этом была магия: машина, рождённая в чертежах и спорах, оживала, доказывая своё право на существование не на бумаге, а в свисте ветра и в чёрных полосах, которые её шины оставляли на асфальте. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багряные тона, тесты объявили завершёнными. Данные записали, машину укатили в закрытый фургон под усиленной охраной, а Семён и Виктор Аркадьевич, скинув промасленные комбинезоны и умывшись ледяной водой из колонки, вновь стали просто двумя усталыми, но возбуждёнными мужчинами в скромных гражданских костюмах. Их ждал рейс в Москву. В салоне «Ту-134», пробивавшегося сквозь вечернюю облачность, наконец наступила тишина, не наполненная рёвом мотора. Сев у иллюминатора, Семён отхлебнал тёплой минералки и первым нарушил молчание, глядя на проплывающие внизу клочья туч. — Живёт машина, Виктор Аркадьевич, — сказал он тихо, но так, что было слышно сквозь гул турбин. — По-настоящему живёт. Сегодня, на предпоследнем круге… ты чувствовал? Она не сопротивлялась, не капризничала. Она хотела ехать быстрее. Просила. Лобанов снял очки и устало протёр переносицу. В его взгляде была глубокая, выстраданная радость. — Данные хорошие. Очень хорошие. На пять процентов быстрее расчётного на прямой. Сцепление с трассой… — он качнул головой, словно не веря собственным цифрам. — Твои правки по подвеске, кстати, были гениальны в своей простоте. Я уже ругал себя, что сам не додумался. — Да брось, — отмахнулся Семён, но было видно, что похвала главного конструктора для него дорогого стоит. — Я просто руки и пятую точку к ней прикладываю, а ты ей душу вкладываешь. Вопрос в другом… — Он обернулся к Лобанову, и в его выразительных глазах появилась та самая, непростая серьезность. — Она живая, согласен. Но хватит ли ей этой жизни, чтобы дышать одним воздухом с Феррари и Лотусом? Мы её на родных, на советских комплектующих, как молились, собирали. А они… у них там титаны, карбон, электроника, о которой мы из журналов только читаем. В салоне приглушили свет. Стюардесса бесшумно прошла по проходу. Виктор Аркадьевич долго смотрел в свою empty пластиковую чашку. — Знаешь, Семён, я иногда думаю, что мы строили не просто болид, — начал он медленно, подбирая слова. — Мы строили доказательство. Доказательство того, что наши умы, наши руки, наша логика… она ничем не хуже. Да, у них бюджеты, как у небольшой республики, и технологии с другой планеты. Но у нас есть кое-что ещё. — Он посмотрел на пилота. — У нас есть нужда. Острая, как бритва, необходимость сделать из того, что есть, нечто большее. Изобретательность от безысходности. И она, эта нужда, рождает свои, уникальные решения. Иногда даже более изящные, чем их дорогущие навороты. Семён усмехнулся в темноте. — Изящные, говоришь? Наш двигатель, если его раскрутить как следует, звучит так, будто внутри чемодан с гайками трясётся. Элегантность, конечно, невероятная. — Но тянет! — парировал Лобанов, и в его голосе снова зазвучал задор. — И надёжный, как молоток. Твой «чемодан с гайками» может пройти весь сезон без замены. А их изящные «оперы» воют красиво, но порой не доезжают даже до финиша. Формула-1, Семён, это не только про технологии. Это про гонку. Про характер. И у нашей машины… у неё характер есть. Суровый, наш, северный. Упрямый и живучий. Самолёт попал в зону турбулентности, слегка затрясло. Семён задумчиво смотрел в иллюминатор, где уже зажигались первые огни подмосковных городов. — Характер есть, не спорю. Вот только примут ли его там? Не осмеют ли? Не спишут со счетов ещё до старта, как курьёз? — А мы и есть для того, чтобы заставить принять, — твёрдо сказал Виктор Аркадьевич. Его усталость куда-то испарилась. — Данные с Бикерниеки — наш козырь. Официальный запрос в FIA мы подадим на следующей неделе. Дальше — бумажная волокита, инспекции, допуски… Но машина готова. И пилот готов. Они помолчали, каждый погружённый в свои мысли под монотонный гул двигателей. Гул, который после сегодняшнего дня казался им тихой, невыразительной симфонией. В ушах у обоих ещё стоял чистый, яростный вопль их собственного творения, рвущегося вперёд по латвийскому асфальту. Впереди была Москва с её совещаниями, отчётами и бюрократией. Но теперь у них была не просто мечта. У них была машина. И эта машина, они оба это чувствовали, уже начала свою гонку. Самолёт выровнялся, турбулентность осталась позади. За окном раскинулось чёрное бархатное полотно ночи, кое-где прошитое золотыми нитями дорог и оранжевыми скоплениями городов. Стюардесса принесла чай в стаканах с подстаканниками. Аромат лимона и чего-то железнодорожно-ностальгического витал в воздухе. — Ладно, с нашей птицей понятно, — Семён отхлебнул обжигающего чаю. — Давай о чужих гнёздах. Как думаешь, Лауда эту корону в этом году отстоит? У него, кажется, уже очков приличный запас. Виктор Аркадьевич оживился. Технические подробности чужих команд он изучал с академической скрупулёзностью, это была его профессиональная библия и поле битвы одновременно. — «Брабхам» у него быстрый, да. Но ненадёжный, как и всё, что делает Берни Экклстоун на скорую руку. А вот Андретти на «Лотусе-79»… вот это машина, Семён! «Грунтовые эффекты» в чистом виде. Они не ездят, они присасываются к трассе, как скаты. Революция. Если Марио не накосячит и техника не подведёт, у Ники будут большие проблемы в последних гонках. — Слышал я про этот «граунд-эффект», — кивнул Семён, с лёгкой завистью механика в голосе. — Умно. Чертовски умно. Нам до таких аэродинамических фокусов, как до Луны на «Запорожце». Наша аэродинамика — это чтобы ветер в лицо не дул слишком сильно. — Он помолчал. — А «Феррари»? Они же обычно ко второму половине сезона разгоняются. — «Феррари»… — Лобанов вздохнул. — У них сейчас кадровые перестановки, интриги. Режьон слишком темпераментный, а команда разбалансирована. Быстрые, да. Но ошибок много. Не их год, думаю. Они обсуждали расклады, пилотов, инженерные решения, как генералы перед сражением изучают карты и силы противника. В этом разговоре не было страха, только холодный, расчётливый анализ. Они уже мысленно примеряли свой скромный, но дерзкий проект на эту пеструю, бурлящую картину мирового автоспорта. Разговор иссяк. Семён откинулся в кресле, глядя в потолок. И вдруг, словно решившись, сказал тише: — Лада вчера звонила. Аня новый зуб показала. Вроде бы. На лице Виктора Аркадьевича появилось тёплое, отеческое выражение. — Растёт человек. Тебе-то когда на неё смотреть? Все тесты да тренировки. — Знаю, — Семён провёл рукой по волосам. — Она… она не жалуется. Понимает, вроде. Сама сказала: «Папу строит большую красную машину, чтобы все ахнули». Вот только я иногда ловлю её взгляд… Она боится. Гонки по телевизору видела, аварии. Он замолчал. Тишину вновь заполнил гул самолёта. — Она права, — тихо, но очень чётко сказал Виктор Аркадьевич. Он смотрел не на Семёна, а в темноту за иллюминатором. — Бояться. Это не «Москвич» на раллийной грунтовке обшучивать. И не нашу «Формулу-1» по ровненькому асфальту Истры гонять. Там… там другие скорости. Другие стены. Другие пилоты вокруг, голодные до победы. Опасная штука, Семён. Чрезвычайно опасная. Я как конструктор должен делать машину максимально быстрой. А как человек… — он наконец посмотрел на пилота, и в его глазах была неподдельная тревога, — я каждый раз, когда ты выезжаешь на тесты, молиться начинаю. Верить в бога учишься на старости лет. Семён слушал, не перебивая. Его лицо стало серьёзным. — Я знаю, Виктор Аркадьевич. Сам об этом думаю. Особенно сейчас, когда Аня появилась. Раньше был только я, моя тачка и дорога. Сейчас… сейчас за спиной будто целый мир вырос, который твоей же скоростью и держится. И он хрупкий. Он помолчал, выбирая слова. — Но понимаешь, если мы сейчас не рискнём… если я не сяду в эту машину и не выйду с ними на трассу… то какой пример я ей потом покажу? Что нужно бояться? Отступать, когда дело становится по-настоящему сложным и опасным? Мы же ей не про безумный риск говорим. Мы говорим про мечту. Про то, чтобы доказать, что мы можем. На весь мир доказать. И ради этого… ради этого можно и нужно быть смелым. Осторожным — да, умным — обязательно. Но смелым. Виктор Аркадьевич тяжело вздохнул. — Убедил. Не меня, так себя. Ты же упрямый, как наш московский двигатель. Лада-то… она сильная? — Сильнее, чем кажется, — на губах Семёна промелькнула мягкая улыбка, думающая о чём-то своём. — В двадцать лет за меня замуж пошла, зная, кого берёт. Ралли, сломанные рёбра, ночи в гаражах… Она из этой же породы. Просто сейчас ставки выше. И опасность… нагляднее. — Береги их, — отрывисто сказал Лобанов. — Они твой самый важный бокс. Единственное, куда ты обязан возвращаться после каждой гонки. Целым и невредимым. Это самое главное техническое задание, ясно? — Ясно, шеф, — Семён кивнул с тенью былой ухмылки, но в его глазах была непоколебимая твердость. — Возвращаться буду. Обязательно. С медалью. Или хотя бы с историей, которую Ане будет не стыдно рассказать. Внизу засверкала густая россыпь огней — подлетали к Москве. Их разговор стих, уступив место гулу шасси и рёву тормозных двигателей. Один думал о семье, которую нужно защищать не только от житейских бурь, но и от последствий собственной отваги. Другой — о машине, которая должна быть не только быстрой, но и, как ни парадоксально, максимально надёжной крепостью для того, кто рисковал всем, включая своё будущее. Их цели сплелись в один тугой узел: создать не просто гоночный болид, а корабль для дерзкого, но обязательного возвращения. Самолёт коснулся полосы «Шереметьево», и знакомый толчок возвратил их в реальность, пахнущую керосином и осенней сыростью. Пока они ждали свой чемодан с бесценными чертежами и данными телеметрии у багажной ленты, разговор снова потек, но уже более приземленно. — Так что, завтра с утра сразу в министерство с отчетом? — спросил Семён, разминая затекшую шею. — Сначала — ко мне в КБ. Нужно всё структурировать, графики подготовить. Чтобы представить не как «покатушки», а как успешный этап государственной важности, — с легкой иронией ответил Виктор Аркадьевич. — А потом уже наверх. Будем пробивать официальное участие в чемпионате мира. Их багаж, наконец, выполз на ленту. Взяв свои скромные чемоданы, они двинулись к выходу, где уже толпились встречающие. — А ты знаешь самого большого нашего противника? — неожиданно спросил Лобанов, придерживая стеклянную дверь. — Кого? Экклстоуна? ФИА? — Нет. Равнодушие, — отрезал конструктор. — Бюрократическое, сытое равнодушие. Мол, «и так живём». Зачем нам эта «буржуазная гонка»? Денег не принесет, слава сомнительная, а вдруг что-то пойдет не так и будет международный скандал? Вот с этим предстоит бороться сложнее, чем с недостаточной прижимной силой. Семён кивнул. Эта стена была ему знакома. Он сталкивался с ней на каждом шагу в своей спортивной карьере, когда пытался выбить запчасти или разрешение на поездку. — Значит, будем драться на два фронта, — сказал он просто. — Ты — с равнодушием и чертежами. Я — с асфальтом и соперниками. Честный раздел труда. На площадке перед аэропортом висела прохладная московская мгла. Виктор Аркадьевич поймал такси, чтобы ехать в свою пустующую холостяцкую квартиру у завода. Семён остался ждать. Он стоял под фонарем, воротник пальто поднят, и смотрел на поток редких в этот час машин. Мысли возвращались к дому. К теплу прихожей, где, наверняка, на вешалке висит крошечное детское пальтишко Ани. К тихому шуму телевизора из комнаты, где Лада, возможно, дожидается его, свернувшись калачиком на диване. Этот образ был таким ясным, таким реальным на фоне абстрактных скоростей, трасс и политических игр. Взгляд из настоящего. Он не знал тогда, в тот осенний вечер 1978-го, что их дерзкий проект столкнется не просто с равнодушием, а с ледяным ветром большой политики. Что «холодная война» на спортивных аренах обострится до предела, и их «Москвич» станет не просто болидом, а разменной монетой. Он не знал, что сезон 1979 года войдет в историю Формулы-1 не их триумфом, а драматической борьбой за сам факт присутствия. Он не знал, что именно ему, Семену Персунову, придется доказывать на трассе не только скорость, но и право на достоинство. Что его скромный, рвущийся мотор будет звучать вызовом не только Ferrari и Lotus, но и целой системе взглядов. И он, конечно, не знал, что годы спустя историки автоспорта будут с придыханием и легкой грустью говорить о «советском чуде», о «красно-золотой стреле», которая так и не сумела развернуться в полную силу. А для него это не будет историей. Это будет его жизнью. Его борьбой. Его любовью и его страхом, когда он, целуя на ночь спящую дочь, будет думать о стенах Монако или о слепящих скоростях Монцы. Такси Виктора Аркадьевича растворилось в темноте. Семён вздохнул, выпустив в холодный воздух облачко пара. Впереди была не просто дорога домой. Впереди был сложный разговор с женой. Разговор о рисках, о мечтах и о том, как совместить долг перед семьей с долгом перед той самой мечтой, которая уже обрела форму красно-золотого болида и рвалась на стартовую решетку самого главного чемпионата в мире. Он помахал подъехавшей «Волге» — за ним прислали заводскую машину. Садясь на заднее сиденье, он в последний раз обернулся к освещенным огням аэропорта. Отсюда, из Москвы, путь к Большим Гонкам казался невероятно долгим и сложным. Но он был начат. И назад дороги не было.