Погоня за скоростью

Презентация команды «AZLK» – именно так, без затей и по-спортивному прямолинейно, назвали коллектив – прошла не на пафосном автосалоне и не в модном клубе Монако. Местом действия был актовый зал Спорткомитета СССР на улице Казакова. Помещение пахло нафталином, свежей политурой на паркете и волнением. Длинный стол президиума, уставленный графинами с водой и микрофонами в массивных чёрных держателях, глядел на ряды стульев, заполненных журналистами центральных газет, операторов с тяжёлыми камерами «Конвас» и начальников в серых костюмах. Антураж был выдержан безупречно: на заднике – огромный алый транспарант с золотой надписью «AZLK» и эмблемой в виде стилизованного руля, обрамлённого колосьями. По бокам – флаги союзных республик. Ни намёка на гламур или буржуазную роскошь – только строгая, почти военная торжественность и пафос труда. Церемонию вёл замминистра автомобильной промышленности, говоривший размеренно и с придыханием, как будто зачитывал доклад о перевыполнении плана по выпуску тракторов. Он говорил о «триумфе советской инженерной мысли», о «выходе на принципиально новый уровень международного спортивного сотрудничества» и о «доказательстве преимуществ социалистического строя в сфере высоких технологий». И вот, под вспышки фотокамер и сухой треск кинокамер, на сцену вывели главных действующих лиц. Первым шёл Семён Персунов. В тёмно-синем, слегка мешковатом костюме, с безукоризненно завязанным галстуком, он выглядел непривычно скованно. Его знали по фотографиям с ралли, где он был в заляпанном грязью комбинезоне, с усталой улыбкой. Здесь же он представал как «лицо проекта» – собранное, волевое, образцово-показательное. За ним следовал Виктор Аркадьевич Лобанов, в своём неизменном пиджаке с нагрудным карманом, откуда торчали карандаши. А затем на сцену вышел второй пилот. Юргис Витолс, 23 года, вице-чемпион всесоюзной «Формулы-1» из Риги. Высокий, светловолосый, с острым, аристократическим профилем и спокойными серыми глазами. Он держался с лёгкой, почти незаметной отстранённостью, как человек, который знает себе цену, но не спешит это демонстрировать. Его представили как «молодое дарование, воспитанное советской спортивной школой», и Семён, поймав его взгляд, кивнул. Витолс ответил едва уловимым движением подбородка. Между ними промелькнула мгновенная, без слов, оценка – коллега, соперник, союзник? Пока загадка. После официальных речей началась часть для прессы. Журналисты, в основном мужчины в дешёвых костюмах и с блокнотами «в клеточку», поднимали руки. Вопросы, как и обстановка, были выдержаны в духе времени. – Товарищ Персунов, как вы оцениваете свою готовность к конкуренции с западными профессионалами, многие из которых являются, по сути, наёмными работниками капиталистических корпораций? – Наша готовность определяется не размером контракта, а волей к победе и поддержкой всего советского народа, – ответил Семён, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без пафоса. – Мы едем не за деньгами. Мы едем, чтобы показать класс. – Товарищ Витолс, вы самый молодой пилот, который будет представлять СССР в таком виде спорта. Не давит ли груз ответственности? – Ответственность – это честь, – чётко, с лёгким прибалтийским акцентом ответил Юргис. – Давление было на тестах, когда нужно было показать результат. Сейчас есть чёткая задача. Я готов её выполнить. Вопрос к Лобанову был техническим, но с идеологическим подтекстом: – Насколько машина соответствует курсу партии на развитие отечественного машиностроения и использование исключительно советских комплектующих? – На сто процентов, – не моргнув глазом, заявил Виктор Аркадьевич. – Каждый винтик, каждый шассированный лист, каждый transistor – плод труда советских рабочих и инженеров. Мы не просто строим болид. Мы создаём полигон для отечественных технологий. Позже, уже в более неформальной обстановке, но всё равно перед камерами программы «Время», к гонщикам подошла корреспондентка с микрофоном и безупречной улыбкой. Освещение стало мягче, но антураж не изменился – на заднем плане всё так же красовался тот же транспарант. – Семён, для вас это пик спортивной карьеры? – спросила она, стараясь сделать голос проникновенным. – Это новая ступень, – сказал он, глядя прямо в объектив. Дома, у экранов, его сейчас смотрели Лада и, может быть, не спавшая Аня. – Самая важная. Потому что за мной – не просто команда. За мной – страна, которая верит, что мы можем быть лучшими в любом деле, даже в таком, которое долго считалось не нашим. Это доверие – самый мощный двигатель. – Юргис, а о чём вы мечтаете, выходя на трассу Формулы-1? Молодой пилот на секунду задумался, его холодноватые глаза смягчились. – Мечтаю… чтобы после финиша люди сказали не «приехал русский», а «летел советский гонщик». Чтобы услышать в эфире не фамилию, а гимн. Эти слова, отточенные и выверенные, разлетелись по всему Союзу вечерним выпуском новостей. В них была и правда, и наивность, и железная воля. В тот миг Семён и Юргис перестали быть просто спортсменами. Они стали символами. Живым доказательством того, что СССР может всё. Когда съёмочная группа наконец уехала, а чиновники разошлись по кабинетам, трое главных действующих лиц остались в опустевшем зале, в запахе остывающего света софитов. – Ну что, полетели? – устало спросил Лобанов, снимая очки. – Полетели, – кивнул Семён, расстёгивая тугой воротник рубашки. Юргис молча надел кожаную куртку. Его взгляд встретился со взглядом Персунова. В нём не было подобострастия новичка. Было уважение и холодный, ясный расчёт. – Завтра на трек? – спросил прибалт. – Завтра, – подтвердил Семён. – Покажем, что мы умеем не только в микрофон говорить. Витолс чуть тронул уголками губ – что-то вроде улыбки. – Хорошо. Я готов. Завтра наступило раньше, чем хотелось бы. Ещё до рассвета они мчались по пустынному шоссе на полигон под Дмитровом, где в обстановке строжайшей секретности уже ждал их красно-золотой болид. Камер, транспарантов и речей не было. Была низкая серая облачность, пронизывающий ветер с Волги и работа. Семён и Юргис облачились в одинаковые, но новые комбинезоны без нашивок. Машина была одна, и её предстояло обкатать обоим. — Знакомься, — Семён похлопал ладонью по обтекателю. — Всё, что у нас есть. И всё, на чём нам предстоит летать. Будь с ней нежен. Но не бойся. Витолс молча обошел «Москвич», присев, чтобы рассмотреть передние тормозные диски, потрогал рукой антикрыло. Его движения были точными, аналитическими. Он не восторгался, он изучал. — Вес распределён? — спросил он, не поднимая головы. — Почти 60 на 40, на зад, — отозвался из-под капота, где что-то подкручивал, Лобанов. — Мощность знаешь. Коробка — наша, пятиступенчатая, не синхронизированная. Будет туго. Особенно вниз. Юргис кивнул и, не спрашивая разрешения, втиснулся в кокпит. Он сидел в нём иначе, чем Семён — выше, собраннее, будто готовый в любой момент к резкому движению. Он примерялся, закрывая глаза, представляя трассу. Через минуту выбрался наружу. — Тесновато. Но терпимо. Первым поедешь ты? — Первым, — подтвердил Семён. — Покажу круг. А потом — твоё. Сравним телеметрию. Рёв двигателя разорвал утреннюю тишину, вспугнув стаю ворон. Семён ушёл на трассу. Через пять минут машина была уже не новым экспонатом, а живым существом, борющимся с асфальтом и гравитацией. Юргис, стоя у края трассы рядом с Лобановым, не сводил с неё глаз. Его лицо было каменной маской, но глаза — эти холодные серые глаза — горели интенсивным, жадным светом. Он ловил звук переключения передач, отмечал, как машина кренится в поворотах, куда смотрит нос на выходе. — Аккуратно работает с газом, — негромко, больше для себя, пробормотал он. — Недорабатывает на выходе из медленных... но в быстрых связках... да, чисто. Когда Семён вернулся, зарумянившийся от адреналина и холода, он вылез и откинул забрало: — Всё твоё. Не рви с места — сначала почувствуй. Сцепление жёсткое. Юргис лишь кивнул. Его подход был другим. Если Семён «разговаривал» с машиной, нащупывая её характер, то Витолс с первой же минуты вёл с ней чёткий, жёсткий диалог. Он не боялся крутить мотор выше, позже тормозил, заставляя машину работать на грани. Его стиль был более резким, более математичным. От него не исходило ощущения слияния с болидом — скорее, полного, беспрекословного контроля. Вернувшись, он вылез, снял шлем. Волосы были прилично влажными. — Недотянута передняя подвеска. На прощете под креном теряет пятно контакта. И шестерня между второй и третьей — зазор. Чувствуется. Семён переглянулся с Лобановым. Молодой пилот за один выезд вычленил две ключевые проблемы, на которые Семён лишь намекнул после нескольких кругов. Это была не критика. Это был диагноз от хирурга. — Точно, — хрипло сказал Виктор Аркадьевич, делая пометку. — Сегодня же будем править. — И ещё, — Юргис повернулся к Семёну. — Ты на одиннадцатом повороте берёшь по внешней, с ранним газом. Я попробовал по внутренней, с задержкой. Выигрыш по телеметрии должен быть три сотых. Но риск выше. Семён усмехнулся. Соревновательный дух, здоровая, профессиональная ревность к каждой тысячной секунды уже витала в воздухе. Это было хорошо. Это заставляло шевелиться. — Покажешь на карте после разбора, — сказал он. — Сравним. Так начались их будни. Дни напролёт на промозглом полигоне, ночи — за разбором телеметрии в тесной комнатушке при ангаре. Между двумя пилотами быстро установились сложные, но прочные отношения. Не дружба — товарищество по оружию. Семён, как более опытный, делился своим пониманием гонок, психологией борьбы. Юргис, с его техническим, бесстрастным умом, постоянно подкидывал инженерам новые идеи и указывал на неочевидные проблемы. Между ними шло тихое, негласное соревнование за каждый миллиметр трассы, но оно не было враждебным. Это была взаимная настройка, оттачивание друг друга, как точат два клинка об один брусок. Однажды вечером, когда они пили перестоявший чай из алюминиевых кружек, Семён спросил: — Родные в Риге переживают? Юргис пожал одним плечом. — Отец говорит: «Раз взялся — веди до конца. Позорить фамилию нельзя». Мать... молчит. Шарф мне связала, тёплый. Больше ничего говорить не нужно. Он помолчал, глядя на пар над кружкой. — А твоя дочь? Как имя? — Аня. — Хорошее имя. Простое. — Юргис отпил чаю. — Ради них, наверное, и летим. Чтобы у них в анкете, в графе «отец», не было пустого места. А была... история. В этой фразе, неожиданно простой и лишённой пафоса, Семён увидел другого Витолса — не холодного технократа, а такого же, как он сам, человека, который взвалил на свои плечи не только свою мечту, но и надежды тех, кто остался дома. — Да, — тихо согласился Семён. — Именно чтобы была история. Не про поражение. А про то, что мы вышли. И боролись. На следующий день из министерства пришёл пакет документов. Предварительное одобрение FIA на участие. Список Гран-при, куда их допускали, был невелик и выглядел как политический компромисс. Западные державы не спешили видеть советский болид на самых престижных этапах. Но дверь приоткрыли. Первым в списке значилось: Гран-при Аргентины, 21 января 1979 года. В тесной комнатушке ангара воцарилась напряжённая тишина. Семён, держа в руках листок, выстукивал пальцем по дате. — Аргентина... Это же через два с половиной месяца, — произнёс он, переводя взгляд на Лобанова. — И это первый этап сезона. — Не этап, — мрадно поправил Виктор Аркадьевич, снимая очки. — Это разведка боем для всех. Для них — посмотреть, что мы из себя представляем. Для нас... прыжок в ледяную воду с разбега. Юргис, склонившийся над картой трассы «Аутодромо Мунисипаль» в Буэнос-Айресе, которую только что нашли в западном журнале, без эмоций констатировал: — Трасса неровная. Много неровного покрытия, волнообразные участки. Наша подвеска, даже доработанная, будет жестоко наказываться. И жара. В январе там лето, за сорок градусов. Для пилота и для охлаждения двигателя — экстремальные условия. Он говорил не как о препятствии, а как о наборе технических параметров, которые необходимо учесть. Но в его словах повис невысказанный вопрос: успеют ли? Успеют ли довести, переделать, адаптировать? Семён откинулся на спинку стула. Мысленно он уже был там, на другом конце Земли, на этой незнакомой трассе, под палящим солнцем Южного полушария. Это был не Монако с его гламуром и историей. Это была суровая, далёкая, почти что фронтовая застава мира Формулы-1. Жёсткий, но честный вызов. — Значит, у нас нет времени раскачиваться, — сказал он твёрдо. — Значит, работаем с сегодняшнего дня не по графику, а по необходимости. Тесты на выносливость в термокамере. Подвеска... — он взглянул на Лобанова, — Виктор Аркадьевич, нам нужен запас прочности, а не только ход. Лобанов кивнул, его ум уже лихорадочно прорабатывал возможные решения. — Будет. Сделаем. Будем готовить две машины. Для Аргентины — в особой, «тропической» комплектации. Воздух в ангаре, и без того насыщенный запахом металла, масла и пыли, наполнился новой, невиданной энергией. Мечта внезапно обрела не только календарные рамки, но и географические координаты. Они ехали не в абстрактную «Формулу-1». Они ехали в Буэнос-Айрес. Сквозь политические барьеры, через океан, в самый адский зной южного лета. Их гонка началась не на стартовой решётке. Она началась здесь и сейчас, в этом промозглом подмосковном ангаре, с листка бумаги, на котором было напечатано слово «Аргентина». Битва за право вписать в историю чемпионата свою, советскую строчку, превратилась в гонку со временем. В гонку на выживание, которая должна была завершиться через два с половиной месяца под беспощадным аргентинским солнцем.