south beauty. hot

июнь. сучка по радио бубнит что-то про аномальную жару и про то, что температура даже ночью не опустится ниже восьмидесяти шести по фаренгейту. будто без неё, блять, было не ясно.  на улице сухо, перегрето – почти вегас, только без казика и цветастых перьев. просто жар, асфальт плывёт под резиной джорданов, и вокруг все что-то пиздят про грязные деньги, из подворотен тянет ганджой, и девочки в мини-бикини лениво плавятся на солнце.  пот собирается каплями на лбу, под нижней губой – оближешь, и солёно, щиплет рассечённую кожу, выедает слизистую. в целом, не так уж и плохо, если честно. особенно для южных кварталов. особенно если скинуть лишние тряпки. кондей в тачке сдох ещё месяца три назад. пока солнце не било так яростно – это не казалось ебанутой проблемой, поэтому никто и не чесался. сейчас же – чистый ад. духота выедает глаза, дыхание сбивается, как у суки в течке, хоть язык высовывай, лишь бы остыть. ладони липкие, скользят по рулю, обтянутому белой кожей, с лёгким нажимом – и его лесейбер, олдскул бьюик, мягко сворачивает через авеню на улицу ангелов. там, где границей идут нейборхуды для набожных католиков, а за ними – церковь с золотым крестом, где по воскресеньям поют халилуя, выжженный парк и дальше уже субсидальные дома-муравейники, где тусуется всякий сброд, вешая кроссы на провода.  танос не прогадал, решив колесить через пристанище святош: дорога там ровнее, лужайки типа ухоженные, и глазу попадается что-то приятней очередной разбитой витрины и обсосанного угла. пиздёж – на самом деле дело не в гномах. котлы на запястье показывают, что уже после четырёх, а последние уроки закончились почти час назад. и танос клянётся своей цепой и своей мертвой матерью, что не шнырял по району как ебанный сталкер, но когда, наконец, за долбаным поворотом он палит эту маленькую жопу – ухмылка трещит на лице, будто под кетамином. пальцы отбивают по рулю влажный ритм, он глушит динамики в багажнике, чтобы бас больше не гремел. крадётся за своей дичью на тачке, через пару дворов. только потом давит на клаксон – раз, ещё раз, так, чтобы заметили, выжимает сцепление своей малышки, и мотор рычит навзрыд, захлёбываясь. потому что танос – ебанный показушник: диски у него огромные и, блять, золотые, а глушняк, по его мнению, вообще придумали белые ублюдки, и ставить его на тачку – всё равно что натягивать резинку, когда тебе сосут. для лохов. троица оборачивается почти синхронно: двое хихикают, что-то щебечут – пташки. третий даже толком на ногах не стоит, хватается за их предплечья, пока колени разъезжаются, будто его сейчас усадят в блядский шпагат. наверно, дело в роликах, но если так хреново катишь – нахуй лезть. таносу на него похуй так-то. он снова сигналит – громко, короткими импульсами, и двое утаскивают лошка к битому тротуару, всё ещё оборачиваясь на его тачку через плечо и всё ещё хихикая. глаза у них блестят на солнце… или это таноса уже слепит эта дерьмовая жара. когда он лениво тянется мимо, его провожают жадными взглядами, которые искрятся чем-то игривым, как пузырьки в спрайте, и смешки всё не стихают, так что даже начинает казаться, будто мелкие сучки его обсасывают – и явно не лестно. но злиться, если честно, сложно: всё же есть что пообсуждать, так что танос это дерьмо пропустит мимо ушей и забьёт хер, разве что снова дёрнет свою механику, когда будет прям близко-близко, заставив машину зарычать громко, так, чтобы все трое дёрнулись и залились хохотом ещё звонче. он проезжает ещё буквально пару метров, пересчитывая белые двери и светлые стёкла домов, и тоже подкатывает к тротуару, цепляя шинами сухую, крошащуюся в пепел бровку, и резко тормозит, вдавив педаль так, что почти царапает заниженной подвеской с бампера расплавленный асфальт. почти – не царапает, а мажет. но похуй, зато ебать как модно: ещё бы гидравлику на передние колёса вьебать – и будет полный лоурайд. хоумис слюнями зальются на такую кралю, и точно все пчёлки на районе будут его. параллельная парковка, а точнее пародия на неё, произведена слегка криво, и он определённо закрыл кому-то подъездную дорожку, но пусть даже не суются – он же ловит момент.  танос дышит на раскрытую ладонь, обжигая её горячим воздухом, проверяет запах: табак и жижа от вейпа, фруктовый микс – вроде как весьма неплохо. потом крутит зеркало заднего вида и палит, как троица решает, кто пойдёт с ним базарить, перешёптываясь и периодически стреляя глазками. хотя он и так знает, что всё давно решено. он откидывает козырёк, чекает свой внешний вид: недавно подрался, поэтому на губе алеющая рана, на носу пластырь, а под глазом всё ещё синяк – но так даже горячее. зубы все на месте, а это главное. о зубах – он проводит по ним языком, снимая налёт; скайсы на резцах слева сверкают каратами, хоть это и фейк, но выглядит солидно. танос собственным потом приподнимает вверх слегка опавший ёжик фиолетовых патл, чтобы те торчали чуть более охуевше, ещё раз затягивается драгом, ухмыляется себе в зеркальце, подмигивает – и выходит из машины. выходит так, что сразу видно, кто тут дедди – в развалочку, с гонором центральных улиц, так что солнце будто слепнет. образ его звенит, как серебряные цепи на шеях типов с северной стороны, там, где лоск дорогих домов из красного кирпича, неон в бассейнах и секс, да – там сучек ебут только в долбаных джакузи. но танос для тех педиков слишком сырой. типо, он жарит котлеты на бите, а не дубайских шлюх, так что его север тупо нахуй не примет, а лизать задницу типочку в студии с профтехникой ради демки – вообще не его вайб. так что похуй, он и так король кварталов, и без всего того кеша, что предлагают лейблы. он ведёт широким плечом, кожа там слегка подпалена солнцем и краснеет, будто выжигает из себя гладкие чернила. лоб блестит от пота, а его бэгги-джинсы с низкой посадкой то и дело сползают с бёдер – он скинул пару кило на строгой диете из газировки и травки – и демонстрируют уже не просто резинку трусов, а почти все его тесные боксеры, вызывающе красного цвета. нет, серьёзно, пояс уже где-то на середине зада, и он показательно подтягивает их вверх, цепляя за лямки сбоку, шагу вообще нихуя не сбавляя. ещё бы ремень поправить, но это уже роскошь. у его тяг плавится подошва от того, как хуярит жаром от асфальта, и, честно, кроссы новые, вычурная бренда, лимит эдишен, коллаб с каким-то баскетболистом – танос вообще-то планировал, чтобы в них его и зарыли, так что даже как-то обидно разхуярить их об городской бетон и щебень.  но ему не привыкать.  сейчас не до нытья. улыбка сверкает стекляшками на зубах, он кивает башкой вперёд, и слова режут воздух: — wassup, my lil’ butterfly? — так, ты уже вышел? — говорит почти нежно. можно было бы даже подумать, что он вроде как парился за него, если бы голос не сквозил этим стервозным холодом, немного отстранённым, будто не говорит, а одолжение делает. но танос всё равно ухмыляется криво и пожимает плечами, легко выплёвывая: — yeah, been out for like two weeks now. в ответ на его нескрываемый пафос и позёрство в улыбке напротив мелькает что-то кошачье – она немного несдержанная, не в роли, зато без фальши. и это, наверное, самый блядски приятный момент за сегодня. нет, за последние дня четыре… после, конечно, того как он нашёл зип сативы, пёрпл хейз, в спортивных шортах. нам гю подкатывает мягко, в прямом смысле: легко толкается ногами и на чуть согнутых подъезжает к нему на роликах, обрисовывая ровный полукруг. осматривает. приценивается даже. щурится немного от яркого солнца и от того, как сверкают тяжёлые цепи на шее таноса, отражая блики. колёса хрустят по гальке и мелкому песку, который ветром надуло, наверное, откуда-то с пляжа, хотя до него миль девять и ветра нет, но почему-то всё равно шуршит. шуршит – и шмот нам гю, призывно. на нём джинсовые шорты какой-то уёбанской длины: недостаточно короткие, чтобы было видно пол задницы, но и недостаточно длинные, чтобы назвать их хоть немного приличными. танос готов забиться, что если тот присядет, будут видны его блядские трусы – и он уверен, что трусы на нём именно блядские, с какой-нибудь надписью на булках или маленьким бантиком на лобке. серая футболка оверсайз, длинная, до середины бедра, но он всё равно то и дело комкает её в руках, задирая так, чтобы она облепляла талию складками. ворот растянут, и танос может видеть грёбаные следы от загара – тонкие полосы на плечах, будто тот таскался в бикини, хотя на деле это была всего лишь майка. заводит не меньше. и, конечно, наколенники. это уже выглядит почти забавно. танос ухмыляется. нам гю лениво роняет голову на бок. — а чё за статья? — волосы заправляет за уши, на шее сверкает пот, ровно на сгибе, там, где капельки собираются и катятся к плечу, и танос облизывает разбитые сухие губы, подмечая, как веснушки лениво обсыпают тело. глаза его блестят, как в эн би эй. — ничё серьёзного, some bullshit possession charge, — снова пожимает плечами. нам гю хмыкает с интересом, прикидывая по опыту: либо наркота, либо пушка, и всё нашли на заднем сиденье тачки, потому что по-другому не бывает. но вопросами он решает не начинать – ему, в общем-то, и не так уж важно. сейчас он на свободе, и это главный прикол. смешок слетает с припухших губ, нам гю ловит его пальцами и снова делает лицо сродни безразличному. — ясно, — слегка напохуй говорит и отводит взгляд. — я просто слышал, что с твоей улицы кого-то закрыли за убийство, думал, может, ты. его чуть тащит назад по дороге – колёса на роликах не то чтобы супер устойчивы, – и поэтому снова приходится толкнуть себя вперёд, сделав один неловкий шаг: такой, чтобы с таносом всё ещё была дистанция, но чтобы было видно – он его не боится, а скорее просто играет. короче, приходится упереть тормоз на носке в асфальт, чтобы не уезжать, и нам гю недовольно фыркает. у таноса уходит секунд пятнадцать на то, чтобы понять, о ком тот сейчас треплет слухи, да ещё и так влажно облизывая свои губы, что, наверное, это ему и мешает думать трезво. он прокашливается, потом снова тянет ухмылку по лицу и щёлкает языком по нёбу. — ты про mg, что ли? c’mon, I ain’t that stupid, — слова мотает на языке, отклоняется назад и машет рукой, даже где-то обиженно, показушно кривя рожу в гримасу. нам гю снова выдыхает, складывает руки в замок на груди, закрывается и бросает сухо, будто это ничего не значит: — его тёлка беременна. — да ты, блять, шутишь? — выжженные брови таноса подлетают вверх. — не, реально, видел её на днях, во-от с таким пузом, типа, наверно скоро бейбик будет, хз, — рот у нам гю грязный, а в словах сухость; он снова хихикает, когда руками обрисовывает размер живота подружки mg прямо у своего – чётким полукругом. танос тоже смеётся: в лёгких у него песок, и он снова машет рукой, кидает без интереса, с грубой насмешкой: — sneaky ass bastard, я-то думал, чего это он так easy копам сдался, а его bitch залетела, прикинь? — тон низкий, хоть и хрипит, скрипучий; он упирается руками в жилистые ляжки, вытирает мокрые ладони о джинсы и теперь палит на нам гю снизу вверх, потому что, когда тот карабкается на ролики, они почти одного роста. танос знал это как закон лёгкого бабла и природы, а ещё – право на долбаного адвоката, даже если тебе почки отбили дубинками, а во рту кровь и слизь из хлюпнувшего носа. — не, не прикидываю, — тот задирает бровь, редкостная сука, меряет слова высокомерием, опускает на лицо таноса звенящий взгляд. — я даже не знаю, чё там было, — констатирует факт, коротко пожав маленькими плечами. — nah, that’s just some street bullshit. пацаны говорили, он пырнул какого-то типа в драке, with a damn fork or whatever, но и сам, блять, тоже крепко огрёб… ya know what I’m sayin’? так, типа, он мог соскочить по самообороне или тупо в отказ уйти, но, сука, тот dumb lil’ bitch сдох в больничке, и boys down the block were sayin’ mg сразу явку с повинной оформил, короче… слушать таноса пиздец сложно: то слова дробит и будто не говорит, а читает – с нажимом, в бит асфальта и треска стекла, под выстрелы пуль, – то вообще проглатывает их, заливаясь бархатным хохотом. но нам гю вникает чётко, наблюдает, как тот снова резко подрывается и руками уже даже не машет – просто складывает ритм, периодически кидая на него взгляды, типа проверяет, выкупает ли тот его речь. нам гю выкупает: лицо мнётся на каждую строку, в провалах глаз – интерес. танос продолжает: — он, блять, по-любому присел, чтобы ditch the kid, типа… you get me?… он когда откинется, малому… или малой… уже лет шесть стукнет, clean, simple play, если он вообще не начнёт базарить, что это не его baby. танос снова ведёт плечом, сразу двумя, корпус клонится назад, как под порывом горячего ветра, и после тут же пружинит обратно со смешком, утыкаясь взглядом в нам гю. тот тоже хихикает, потому что история, которую рассказал танос, ну прости, охуенная и уморительная; честно, нам гю бы расхохотался вслух, согнувшись пополам, но для этого слишком жарко, а его и так сушит от духоты. хочется пить, желательно что-то холодное и сладкое, типа виноградный слаш с ближайшей заправки или черри-колу. нам гю снова облизывает губы и тянет после тихо, задумчивое «м» – глаза отъезжают куда-то вбок. — ты бы так же поступил? — вопрос неожиданный, но резонный, и танос прыскает со смеху в зажатый кулак, выдаёт наигранно серьёзно, с резью в голосе. — nah, если б я выебал какую-то hoe без резинки, то я бы не бросил ребёнка, gotta know how to take responsibility, — на этот раз нам гю хмыкает почти уважительно. ключевое – всё же почти. на лице у него играет лёгкий шок; такая позиция для него… мило. танос ловит этот взгляд и ухмыляется горделиво, снова пожимая плечами. нам гю из тех, кого трахают только с защитой – и то сначала в сопли, под ночь, на стёртых коленях у чужой двери, умоляя впустить внутрь. и только потом таким, как он, позволяют поиграть в контроль. но танос знает: задница у нам гю ещё девственная, как, впрочем, и всё остальное. и это добавляет ему шарма среди пыли, жёваных окурков и алюминиевых банок из-под пива – вообще среди всей той грязи, что тут тусуется вокруг. танос снова давит лыбу. нам гю тоже дёргает уголками губ – и сразу возвращает на лицо равнодушие, переносит вес на правую ногу так, что остро выпирает бедро. — и чё, когда его выпустят? — снова сухо. танос хмыкает. — lemme do the math… — скребёт крашеными ногтями по подбородку, прикидывает в башке: свой срок и сколько могли впаять придурку мён ги с его гонором и этим неприятно отстранённым лицом, будто оно всегда орёт, что принц для кварталов с золотой ложкой в жопе – здесь он. хотя по факту они с таносом с одной улицы и с одной старшей школы. просто mg чуть больше повезло с рожей. танос тянет паузу ещё секунду и потом так же буднично резонирует: — я восемь месяцев отмотал за своё дерьмо, а ему по-любому впаяли жёстко, так что… наверно лет через пять выйдет. смешок издевательский. радоваться такому вроде бы не очень, но таносу похуй. он хочет глянуть на ебло этого утырка после того, как его в камере превратят в куколку для юза – потому что с такими всегда так. слишком уж высоко нос задирал. значит, теперь будет отрабатывать. танос снова не сдерживает хохота, слегка оседая на мягкие колени, поворачивается к нам гю: — а нахуя тебе? — не знаю, — тот тянет гласные лениво, бьёт тормозом роликов об асфальт – сыпятся крошки. выдаёт совсем уж отстранённо, будто даже не с ним разговаривает, а строит планы на завтрашний день: — хочу отсосать ему, когда он выйдет. ауч. ревность колет под рёбра. но танос и бровью не ведёт – только фыркает, дёргая верхнюю губу, и так же быстро переводит тему. говорить про этого утырка тошнотворно. и он прекрасно знает: нам гю специально провоцирует, проверяет на агрессию, на стойкость, на понт. и сегодня он на это дерьмо не поведётся. слишком уж давно они не виделись. — а ты чё? you hangin’ with your friends, or you sneakin’ out the house again? — теперь очередь таноса задавать вопросы, и он определённо выжмет из этого момента всё, что только можно. нам гю немногословен. никогда особо и не был, по крайней мере в такие моменты – когда надо держать игру за шкуру и вести себя предвзято. танос же ганста, а нам гю вроде пытается не вляпываться в проблемы до выпуска. ну, или хотя бы делает вид. натужно, насильно. никто ему, блять, не верит. танос отклоняется для виду, меряет его компашку взглядом, прикидывает расценки. девчонка – он её знает. имя не помнит, да и похуй. короткая стрижка, небрежный каскад, проколы в лице ловят солнечные блики. лента на шее будто рубит её надвое. на ней – велосипедки, блестящий топ от купальника, на узких бёдрах повязана клетчатая рубашка. кожа блестит от спф, золотится. она лениво опирается на забор, слегка горбясь, выгибает спину и внаглую наблюдает за ними. танос хрипло кричит, махнув рукой: — hola, señorita! она машет в ответ – размазано, податливо, уголком губ улыбается, еле заметно. и он вроде припоминает: нам гю что-то пиздел про общие классы – биология там, или половое воспитание… в принципе одна и та же хуйня. ещё парнишка. мелкий, немного неказистый – танос это палит даже несмотря на то, что тот уже устало сел на бровку, вытянув ноги, будто пытается остановить судороги в колёсах. одет просто: шорты до колена с карманами, дранная футболка, гольфы, кепка козырьком назад. по-любому какой-то лейм, которого на этой стороне города сожрут. таносу вроде похуй. но всё равно неспокойно. он не собственник, честно. просто ему не нравится, когда нам гю тусуется с парнями. даже с такими лошками, как этот. и где-то глубоко… да, можно было бы начать беситься. — да нет, просто катаемся, — нам гю резко выдёргивает его из мыслей об убийстве. тоже клонится вбок. солнце скачет по коже, блик на нём – как на дорогой тачке в витрине элитного магазина. он заглядывает таносу в лицо, поднимает брови, и следующий вопрос вырывается у того сам по себе – без шанса вовремя заткнуться, ебаный контролирующий фрик: — чё это с вами за fucker? не видел его раньше. — мин су? — тот снова выдыхает горячий воздух, стирает пальцами испарину над верхней губой, прослеживает взгляд таноса. цокает языком. тот сглатывает. паршиво видно, но одна капля всё ещё блестит прямо над галочкой губ – и это разъедает мозг. — лапушка, правда? — мурлычет нам гю. у таноса брови ползут вниз. хочется сделать шаг ближе, схватить за его блядские покатые плечи, развернуть к себе, сжать и приказать пояснить за пиздёж. пояснить, кто тут для него единственный «лапушка». но он только сжимает кулаки. зубы клацают – скайсы неслышно звенят. нам гю лениво отворачивается, глаза прокатываются под верхним веком. тянет паузу. и только потом, тише: — сэ ми его в этой дыре нашла… типа… как его там… приют святой магдалины. и он теперь с нами тусуется. — он из приюта? — танос попускается нехотя. скорее из вежливости, чем по-настоящему. от раздражения тянется за драгом, втягивает сладкий дым с перегретым треском, глотает приторную жижу и выпускает через нос, как на гоне. снова кривит рожу, складка ложится меж бровей. пялится на этого сиротку с вызовом улиц, дёргает подбородком: — разве такие тусуются на блоке? — нет, ну, типа, кого это ебет, да? — нам гю прыскает со смеху, подмечая, как тот искрится ревностью. животное. такой, за которую перед своими братиками таносу точно было бы дико стыдно – потому что изводить себя из-за сучки в их тусовке не принято. не по понятиям. не по гонору. челюсть у него гуляет судорогой, дёргает, будто он дорогу снюхал до. хотя, может, и так. но так сильно его корёжит точно не из-за этого. нам гю не какая-то там сучка. нам гю создан богом. ему правда нравится смотреть, как танос изводится. но он не хотел перегибать – и тут же расслабляет плечи, ведёт одним, снова становится мягким, почти домашним. толкается от горячего асфальта, подкатывает ближе, почти вплотную, мурлычет чуть ли не в ухо: — у тебя есть новые татушки? наконец. танос готов перед ним на колени упасть. молиться на его жопу. целовать песок, по которому он ходил босиком, даже если тот горячий, как ебаное солнце, и сожжёт ему кожу к хуям. голова резко грузится. перед глазами вспыхивают ярко-голубые фракталы. он прокашливается, прикусывает драг – ароматный дым разъедает лёгкие и глотку. на этот раз выдыхает выше своей головы – из ебейшего уважения к нам гю – и возвращает запотевший взгляд на его почти небесный силуэт. от нам гю пахнет раем. даже сквозь пыль, жару района, сухой воздух и ягодный драг. танос всё равно чувствует его кожу. и она пахнет ебучим раем – чем-то ореховым, не приторно сладким, ванильный крем, смешанный с божественной свежестью и резким цветочным роликовым дезодорантом. слюна вязко клеится к корню языка. нам гю мягко склоняет голову набок и без спроса тянет его цветную, влажную майку вверх, оголяя вздымающуюся грудь и подтянутый живот. у таноса пресс такой твёрдый – можно сыр тереть, как о тёрку. он блестит от пота, будто по нему глиттер размазали. прямо просится, чтобы по нему провели языком – широко, лениво. танос шумно выдыхает через нос. нам гю сначала мажет пальцами по его поджатому животу – и тот начинает мелко дрожать под ловкими прикосновениями. потом скользит выше, мягко указывая на два новых клейма на теле. — двадцать шесть… и двадцать семь, — мурлычет. сначала касается одной цифры – набитой тюремной иглой, прямо над правым темным соском. потом – второй, зеркальной, на левой стороне. гладит её подушечками влажных пальцев, едва ли ласково. — что это значит? поднимает взгляд на таноса. один глаз щурит от яркого солнца, от этого смешно и мило кривит горбатый нос, мнёт веснушки. таносу приходится сглотнуть. тяжело. липко. во рту пересохло – как в аризонской пустыне, как если скурить кило травки за раз. язык трескается. он старается ухмыльнуться. выходит кривовато. но он всё равно подставляет правый бок под его руку – нарочито демонстративно. между ними вспахивает ебаный пожар. дым валит клубами.  или это просто его вейп подтекает. — twenty-six for the money. twenty-seven for blood, baby boy, — тянет слова лениво, с показным пафосом, давая рассмотреть наколки. а нам гю продолжает выводить цифры пальцами, короткими ногтями царапая загорелую кожу.  — а эта? — скользит ниже, как по намыленной плитке в каком-нибудь рехабе. гладит, снова выписывает чернила, на этот раз буквы – с завитками, с грубой линией, с характером готики. читает, растягивая: — ноу мёрси. с этим акцентом, от которого, блять, сносит крышу. танос реально обожает, когда тот пиздит на английском. хоть ломано, хоть криво. гласные он глотает, будто у него во рту чужие пальцы давят на мокрый язык. зато твёрдые звуки чеканит об дёсны – выходит рычаще, низко. в этом есть что-то от зеф-культуры, уличное, как биты из заниженных тачек, когда саб качает так, что вибрирует грудная клетка. танос плывёт. почти хочет уломать его сказать ещё что-нибудь на иностранном – чисто для себя, для кайфа. но нам гю обрывает мысли: — она у тебя давно? — типа, набил ровно перед тем, как меня взяли. nothin’ special, just my concepts, — лениво бросает танос. нам гю хмыкает с интересом, снова обводит пальцами готический шрифт – тот самый, что сейчас модно наваливать на кожу на квартале. типа мексиканский картель-стайл. типа элитно. танос знает типочка, который раньше такие татушки бил на шлюхах где-то в колумбии. бабочки на бёдрах – как метка владения, как штамп статуса и несчастной жизни. сейчас тот шкерится от федералов, живёт буквально в паре улиц отсюда – там, где всё ещё варят стафф, и копы лишний раз не суются. таносу он бьёт почти за даром. потому что танос знает, где снять девок, которые дают за две текилы и дорожку чистого кокса. и ещё он знает, где этот кокс достать. так что у них ебаный, почти официальный бартер. и руки у мастера золотые. тачку держит уверенно, почти всегда с острой болью и сукровицей, впитавшейся в рукав – чтобы каждая капля чернил ощущалась по-настоящему. дыхание обжигает кожу – как из горячей печи, как если встать слишком близко к грилю, который жарит на всех фаренгейтах, когда брови легко подпалить и кожу прихватить до волдырей. нам гю дышит так же – липко и очень горячо. от этого у таноса на ключицах поднимаются колючие мурашки, кадык вздрагивает на каждом вдохе. тот опускает его майку, удовлетворив интерес, и возвращает таносу свой глубокий, пустой взгляд. в этих глазах утонуть можно – чёрные дыры, провалы в неизвестность, бед-трип под экстази, когда падаешь всё глубже в кроличью нору и уже не понимаешь, где верх. пиздец. где-то даже страшно. танос старается долго на его лицо не смотреть. особенно когда обжирается грибами – затянет, не выгребешь, задохнёшься в этих зрачках, растаешь нарко-снегом на ресницах. а ресницы у него длинные, кончики будто выжжены солнцем, вечно слипаются – лапки насекомых, тонкие и цепкие. красиво до одури. рэп бы им посвятить – лирический, медленный, как его чёрным волосам, пухлым губам и… всему, короче. танос уже светил – как священник над паствой, раскладывал его тело на биты и строки. в итоге слишком смутился, чтобы зачитать. но это поправимо. он облизывает губы – быстро, сухо. собирает пот с шеи ладонью, вытирает о подол майки. ухмылка снова дробит лицо на элементы пафоса. нам гю не отъезжает на своих долбаных колёсах. а наоборот – держится ближе. это льстит. особенно после отсидки. под боком иметь кого-то вроде него приятно: он ласковый, когда надо, мурлычет, стонет во сне, прижимается, утыкается лбом в плечо. и таносу уже хочется этой мягкости под руками – бедра нащупать, талию перехватить, круглый зад сжать, хоть что-нибудь. нам гю хватает его за предплечье, подтягивает себя чуть вперёд. дорога ровная, разве что галька жалобно хрустит под колёсами, будто её давят без шансов. звук приятный – как хруст косточек в свежем, горячем бакете из кфц. но ещё приятнее – его ладонь, сжимающая кожу. — скучал по мне? танос хмыкает – игриво, властно. строит из себя хвалёного хаслу с членом размером с его эго. и это, кстати, чистая правда – спроси любую шавти с его района, подтвердит и про аппарат, и про эго. он сцепляет руки впереди, замыкает пальцы, ноги чуть раскидывает в стороны. поза тяжёлая, крепкая. теперь он похож на бодигуарда – личного для нам гю. вся эта комедия разыграна чисто ради близости, чтобы тому было удобно хвататься за его руку – как за опору, за поручень в метро. а таносу бы носом по его шее провести, чтобы запах кожи остался на губах дымкой. но он держится. ухмыляется. хотя смотрит жадно – туда, где растянутая футболка мягко сползает по острой линии ключиц. — не то чтобы, — нам гю отводит взгляд, будто не особо заинтересован. цокает языком. играет в невинность, в невиновность и холодность одновременно. хотя сам знает – враньё позорное, почти собачье. танос просто догадывается. нам гю ведь в календаре каждый денёчек зачеркивал – с ноября и до сегодняшней даты. долго. невыносимо. фиолетовой гелевой ручкой с блёстками и запахом черники. хотел обычную фиолетовую, но нашёл только эту – блядски девчачью. сначала бесила. потом эти блёстки залипали у него в волосах, когда он под молли дрочил, щекой мазал по проклятому календарю, думая о таносе. пару раз даже плакал над ним.  навзрыд. но об этом никто не узнает. нам гю из тех, у кого есть зубки. и все на этой стороне города слишком хорошо это знают. репутацию портить нельзя. он будет молчать, даже если пальцы переломают. такие правила. такие понятия. он снова отстранённый.  чуть надменный. у таноса зубы скрипят. нам гю склоняет голову набок, стреляет взглядом в его тачку, потом обратно в него. ухмыляется лениво: — а ты чё, выслеживал меня, как псих? — нет, — отвечает сухо, по закатной пластинке, как любимые строки на хриплом языке знает наизусть, когда сохнет не то что горло – лёгкие выедает жарой, и танос слизывает пот с верхней губы, лениво кидает: — just passin’ through, — чуть откидывается корпусом назад, плечи разъезжаются, и этим движением тянет нам гю за собой.  тому приходится напрячь колени, осесть, ролики снова хрустят по асфальту, грубо, с песком, но он только хихикает, стреляет глазками-колодцами, будто раскусил таноса заранее, ещё до того как тот успел слово сказать в своё оправдание, и теперь веселится, довольный, что оказался прав, – маленькая сучка – не вслух, а в ритме, в том как губы закусывает и волосы за ухо поправляет, почти флиртуя, почти нарочно, чтобы потом тем же ледяным, отстранённым тоном, который вообще не клеится к его палящимся щекам, бросить: — понятно-о. тянет это «о» медленно, по-своему, с насмешкой. танос ухмыляется клыкасто, по-бандитски, видит как у нам гю алеют яблочки уже не от жары, и наглеет в край – щёлкает языком по передним зубам, закатывает глаза, будто ему и правда похуя на такой расклад, похуя на нам гю, на его суету, на эти игры, только стоит всё равно слишком близко и никуда не двигается, и воздух между ними густой, тяжёлый, как выхлоп над раскалённым асфальтом. — слышь, — это даже не вопрос, так, скрип по костям, песок на зубах, сухой табак на языке, таносу бы сейчас затянуться кислотным дымом, чтоб смелости добавить, чтоб мозги ягодной жижей залило, но руки сцеплены, и нам гю на них висит, так что приходится складывать буквы в слова на сухую, без допинга, — я сегодня вечером буду на батле в рокси.  буднично.  как будто не зовёт, а просто факт озвучивает. солнце жмурит глаза, плечи уже печёт – кожа обгорела, но он стоит, держит этот ленивый хасл. нам гю в этом свете вообще как издёвка – золотой ореол, будто его с небес спустили, дорогой, блестящий, с обложки пошлого глянца или первого сырого альбома, где одни демки и звук иногда шипит на беках. — I mean… you can pull up, — он чуть пожимает плечом, — if you want. wouldn’t mind seein’ you there. нам гю вскидывает бровь. выдыхает горячо, почти в лицо. — во сколько? — в девять начинаем. но я, наверно, только к десяти выйду, you know, — танос снова жмёт плечами, кожа тянет, будто на ней соль. — постой тут. и это не просьба. пальцы нам гю с его руки не просто исчезают – соскальзывают. медленно. без лишних слов. и в этом касании больше секса, чем у таноса было за всю его жизнь, поясницу сводит, низ живота тянет горячими лентами, и он бы сейчас сорвался, но стоит. конечно стоит. будет ждать, как пёс на привязи, если тот так решил. сглатывает. тяжело это все, пиздец. нам гю откатывается назад, задом, не разрывая зрительного контакта, ухмыляется по-кошачьи, лениво, будто знает, что делает, будто уже всё решил, и только играет. таноса крутит.  реально крутит.  ломка. судороги под кожей. дерьмо высшей пробы. потом нам гю разворачивается – чисто, горячо, как девчонки из центра на роллерпарках, с лоском и грацией, в пару быстрых толчков долетает до своего движа, заскакивает на бровку, упирается животом в забор рядом с девчонкой в бикини-топе.  говорит что-то быстро, лепечет почти, перехватывая горячий воздух ртом, и танос издалека видит, как он вскидывает руки, тычет себе за плечо – прямо в него, обозначая суть того, что было между ними пару секунд назад, сжимая это до пошлой выжимки. танос уверен – там грязь, сладкая, дикая, аж на языке до сих пор привкус металла и ореховый мускус его тела. куколка рядом вскидывает подбородок, отклоняется, заглядывает за нам гю, лениво смеряет таноса взглядом – сверху вниз, как ценник читает. что-то говорит, потом упирает руку в бок, машет длинными пальцами перед лицом нам гю. они хохочут. у таноса верхняя губа дёргается в раздражённом спазме. он тянется за вейпом, делает глубокий вдох – так, что индикатор на корпусе вспыхивает звездой, лёгкие охуевают в край, и он выдыхает густой белёсый клубок, который почти перекрывает солнце, ягодный туман стекает вокруг головы, липнет к ресницам. ещё тяга. не скромнее ни на грамм. а они всё пиздят, перешёптываются, посмеиваются. третий – тот лошок-сиротка – тоже оборачивается, что-то спрашивает, нам гю отмахивается, девчонка бьёт его в плечо, лезет за мобилой. пальцы бегут по экрану быстро, нервно, она печатает, поджимает губы, а нам гю заглядывает в телефон и сдержанно хохочет, по привычке прикрывая рот пальцами – со своими этими блядскими манерами, – потом стреляет в неё глазками. они опять что-то бурно трут, она ведёт плечом, оба синхронно оборачиваются на таноса, заливаются мягкими смешками, будто это просто прикол. софт-бой тоже снова поднимает глаза, ведёт взглядом к дымящему таносу – и тут же отворачивается, когда ловит его тихое, тяжёлое раздражение. те двое переглядываются, кивают друг другу. шавти что-то бросает лейму, тот лупит глаза. нам гю комкает оверсайз-футболку в узел, подворачивает её выше – открывает задницу, типа случайно. и танос уже смотрит только туда. поэтому не видит, как пацанчик пытается подняться, как ролики едут по раскалённому асфальту и сажают его обратно на жопу, как подруга подкатывает ближе, помогая удержаться. нам гю стоит ещё секунду. потом разворачивается. танос отводит взгляд – почти стыдливо – в землю, чтобы не палиться, что пялился, а тот уже катит обратно, руки за спиной в замок, будто вообще ни при чём. — я подумаю, — подъезжает сразу, без лишних слов, почти врезается, и танос ловит его за плечи инстинктивно, пальцы впираются в ткань, нам гю поднимает глаза с вызовом, улыбается легко, с хитрецой, точно всё это время вел игру и просто проверял, сколько ещё тот выдержит. танос не сдаёт позиции, дёргает уголком губ. — sure. I’ll be around, — бросает ровно, режет уверенность лоскутами, плечами пожимает коротко, смеётся низко, глухо, рассматривает его лицо вблизи, эти ресницы, этот рот, и нам гю тоже едва сдерживает смешок, прикусывает щёку изнутри, глотает ложь вместе со слюной и гласными, ведёт корпусом чуть вбок, и руки таноса с себя сбрасывает вниз – типа брезгливо, типа случайно. замечает в его пальцах свежий, почти нетронутый драг. забирает. без спроса. присваивает, как своё. пухлыми губами обхватывает мягкий сладкий пластик, тянет неглубоко, лениво, и выдыхает тихо – ягодным дымом прямо таносу в лицо. — тогда пока. — yeah… see you there, baby, — он отмахивается от тающего тумана, от запаха его губ, с той же наглой рожей, на понт, легко толкает нам гю в грудь, чтобы тот покатился спиной назад, посмеиваясь, с его вейпом в руке, как местные придурки на заниженных великах обычно отжимают чужое. но таноса это только смешит. он снова хохочет, коротко, глухо, снова опирается на ноги, сутулится, машет ему рукой на прощание. нам гю такой чести не даёт. просто разворачивается на носках, толкается – и не оборачиваясь катит к тем двоим. танос хмыкает сухо, выпрямляется, тянет спину с хрустом, разворачивается тоже, петляет обратно к своей тачке, заводится, разгоняя июньскую жару.