south beauty. hot

ползёт алый полумрак от неоновых вывесок, расползается по стеклу, отражается от свежего асфальта. в тачке ещё жарче, чем было в клубе – духота такая, что голова кружится, кислород в лёгких густеет, как сукровица в ранах, как сироп в шприце. температура сжимает виски раскалёнными пальцами, стучит по ним под бит из старой магнитолы; трясутся сиденья, стекло дрожит. танос мог бы окно открыть, впустить хоть глоток задушенного ночного воздуха, да не хочет. стёкла у тачки глухо тонированные, пузырятся тёмными пятнами, так что с улицы нихуя не видно, а на гибкой шее нам гю блестит пот, тонкая жилка дрожит. тот сидит у него на бёдрах – весь влажный, распалённый после грязного танцпола – так что спиной неудобно упирается в кожаный руль, и потом, может, на плечах даже останутся круглые отпечатки от него, по форме. он лениво качает головой в текст, иногда одними губами дочитывает короткие строки, сдержанно махнув рукой, и тянет в себя жирный, слюнявый блант. до хруста бумаги, до того, чтобы кончик заискрился и стал оранжевым. щёки втягиваются, лёгкие раздуваются, будто он прямо сейчас сосёт что-то медленно и глубоко – и при этом смотрит в глаза так призывно, так, сука, вызывающе, что у таноса слюна во рту собирается, липнет в уголках губ, пузырится, когда он облизывается хищно. скайсы тихо клацают на зубах. руки таноса ползут по его упругим бёдрам вверх, к тазобедренным костям, наспех нащупывают замок на олимпийке у самой линии загара – рвануть его, разорвать – и скользнуть ладонями по опасной талии. нам гю растягивается в улыбке. траву держит в лёгких почти профессионально. и, нагнувшись вперёд, хватает таноса за впалые щёки – силой разжимает ему рот, чтобы вторяк тонкой струйкой выдохнуть прямо в губы. чтобы глотал. судорожно. он глотает. глотает каждый выход – пусть горло сводит и лёгкие сдавливает, похуй. задохнётся нахуй, но проглотит всё, что нам гю захочет, чтобы он проглотил, по команде, как надрессированный питбуль. жёлтый дым кружит под крышей, лениво заворачивается кольцами, растекается между ними мутными линиями, обволакивает нам гю за покатые плечи, гладит своим неосязаемым языком. тот куртку уже скинул – она висит теперь на локтях тряпкой, сковывает движения – а танос ладонями скользит ему на спину. поясница влажная, липкая под пальцами, и штаны чуть топорщатся сзади, так что можно достать до копчика – туда, где нам гю любит, чтобы касались, слегка надавливая. су бон касается – и нам гю сразу ёрзает у него на бёдрах, медленно, тягуче, потираясь в ритме флоу. дым выходит из лёгких тяжёлым выдохом, а бёдра нетерпеливо толкаются вверх, будто плавятся под тяжестью сладкого тела нам гю. трения хочется, но танос только сильнее сжимает в пальцах его талию, подаётся вперёд, утыкается носом в ключицу – вдохнуть этот ебучий эдем: яблочки в карамели, бошки сативы, липкий жар, от которого мозг плавится как пластик. у таноса снова пересыхает во рту. он кусается – слегка, через тесную ткань, по сути царапает зубами – и нам гю сразу отгибается назад, покорно открывая больше пространства, прогибается в спине, одной рукой упираясь в колено су бона. вдохи срываются горячие, рваные, ещё сильнее раскаляют пространство, хотя в тачке и так ебучее пекло. запах ганджи вперемешку с мускусом бьёт в нос, рвёт слизистую, так что пот стекает по виску, собирается на задней стороне шеи, и на тёмном стекле выступает конденсат – будто тачка потеет вместе с ними. нам гю позволяет су бону пропитать его футболку слюной, когда тот ползёт по телу поцелуями – языком, зубами, прикусывая кожу через ткань, чтобы не оставить следов, всасывает её. на языке солоно, аж шипит. танос послушно спускается ниже, прикрыв глаза, мажется щекой, лбом; ткань неприятно трёт чувствительную кожу. нам гю снова тянет косячок – на этот раз глубже, тяжелее, до того что дым уходит в нос. выдыхает лениво в потолок, расслабляясь. тело у него тяжёлое, расплавленное, но каждая мышца дрожит от того, как пальцы су бона сжимают изгибы, мнут, растирают, а крашеные ногти проходят по низу живота. он тушит самокрутку в откинутую пепельницу, бросает её туда же, не докурив, и сразу же пальцами зарывается в крашеные влажные пряди, сжимает их в кулак. вдох срывается тяжёлый, почти со стоном, когда губы таноса снова находят его возбуждение под футболкой. он жадно проводит языком по правому соску, а пальцы продолжают мягко давить ниже, у самого лобка – чтобы дрожал сильнее, чтобы сбить с него эту ебучую наглость и дыхание заодно. — ты пирсинг снял? — низкий голос вибрирует в груди, отдаётся глухими ударами баса из магнитолы, заставляет сердце хуярить в унисон, даже если это нихуя не здорово. и нам гю снова ёрзает у него на бёдрах, лицо дёргает гримаса страсти, брови ломаются дугой, и приходится опять прикусить припухшую губу. он чувствует, как танос его хочет – по тому, как тесно в джинсах – и тот машинально ниже съезжает по сиденью, заваливается немного, так, чтобы зад нам гю упёрся прямо в тяжёлый стояк под тканью. — да… ах… заебал… нам гю вязнет в полу-стонах, пока тонкие губы таноса выцеловывают возбуждённую бусину, мажут тесно языком, лениво и влажно, а пальцы тем временем тянут мягкую кожу на животе, ползут выше, погладив впалый пупок – там, где раньше болталась с вызовом серёжка. фейк-караты, металл под позолоту, дешёвый блеск, но всё равно красиво. по телу нам гю от этого бегут навязчивые мурашки, и он снова срывается на тихий стон, сжимая волосы су бона в кулаке – так, будто со скальпом содрать хочет. пиздёж, бессмыслица – чисто забить тишину между куплетом и припевом текста, разнести по салону машины голос, чтобы сдавленные стоны нам гю не так сильно давили на мозг. и на член тоже, если честно. танос втягивает ткань в жар рта, вылизывает послушно. на тонкой футболке уже расползаются мокрые пятна – вязкая слюна су бона. она хоть и чёрная вся, почти не видно, но, бля, нам гю чувствует, как они текут, остаются кривыми мазками языка. он снова трётся о стояк в джинсах, медленно, так чтобы зад прошёлся прямо по нему, срывая ещё один тяжёлый вдох, пока су бон стонет ему в грудную клетку – этой своей блядской низкой вибрацией, от которой дрожат рёбра. поцелуями через ткань, протягивая влажную дорожку, он переползает на другой сосок, и там уже прихватывает зубами – чуть жёстче. нам гю срывается на более громкий стон и выгибается сильнее, ломаясь в спине. — блять… — выпаливает с полу-вскриком, и пальцы цепляют фиолетовые пряди, раздражённо оттягивая голову таноса назад, а коротко стриженные ногти впиваются ему в жилистое бедро. его лицо. бля, лицо су бона – бесценно. как какой-то блядский спам-постер, как картинка с пиратского торрента, старая обложка журнала для взрослых из восьмидесятых, вся в зерне и выгоревшем глянце. он выглядит как последняя тварь, как настоящий убийца, который уже знает, что идёт на дело. щёки багровые, распалённые, пятна плывут по коже разводами крови. зрачок распидоращен в край, жрёт голубую радужку, глаза мигают красным от дыма. зубы скалит как животное, губы блестят слюной, на лбу пот сверкает каплями. дыхание срывается тяжело, шумит как старый видак с гаражной распродажи – греет эту ебучую жару ещё сильнее, будто сейчас вообще потечёт. нам гю уже течёт, как сука.  в штанах мокро, и он не может его не поцеловать. губы срываются – липко, шумно – раскатывают эту ебаную похоть, звук мешается с дикой читкой из динамика. слов уже не разобрать, какая-то каша на корейском, дум-да-да, типа того. магнитола хрипит. танос хрипит сильнее – от того, как жопа нам гю всё стелется по нему, качает бёдрами лениво, в такт биту. а вокруг – галимый шум с улицы. там у всех своя пати. стаями стоят у входа в рокси, трут что-то на разных языках, ломая акценты. визги время от времени. кто-то палит холостыми в чёрное небо без звёзд – чисто понтануться, будто они в каком-то дешёвом ганста-муви. где-то дальше долбит ебучий рейв. на картонке кто-то крутит дикий брейк-данс – кости стучат по асфальту, бутылки звенят, стекло хрустит под подошвами. по пустым бутылкам даже устраивают показательные выстрелы, чтоб лоли на блоке заценили меткость и стиль. кто-то поджигает мусорку – ржавая бочка скулит металлом, пламя лижет воздух, греет эту сторону города ещё сильнее. зато, блять, стилево. огонь рвётся вверх, отражается в лужах и в облупленных стенах, и во всей этой глянцевой грязи, в шероховатых кирпичах и старых граффити вдруг можно даже увидеть свою уличную романтику. если только в башке в этот момент не крутится другая мысль – что завтра может случиться с хоуми, которые сегодня тут зависают, грея руки в трусах-нитках местных малышек. таносу нахуй поебать сейчас. пока губы нам гю скользят по челюсти, по подбородку, растекаясь влагой по коже, как тёплый сироп. он размазывается пятнами, в смазанные вздохи. грудь дёргается резко, воздух в лёгкие втягивается через силу, с глухим свистом. нам гю находит его дёргающийся кадык, кусается – как маленькая киса – и тут же зализывает шершавым языком. серьёзно, таносу иногда кажется, что язык у нам гю реально шершавый. и мысль тупая, липкая, как дым: бля, как же это будет охуенно, когда этот язык будет вылизывать ему головку. но сейчас мысли просто вытекают из ушей – мозг перегрелся, варится, нихуя не соображает. поцелуи ползут по шее. властные прикусы. зубы делают тихое клик-клик по влажной коже, и тут же нам гю втягивает её в рот – до фиолетовых отметин, до лопнувших капилляров. нам гю декорирует его шею. помечает. чтоб не забывал, чей он. кому он принадлежит. на кого молиться. ставит всё на зеро, будто в казике, где ставки только ва-банк. очередной укус – смазанный, горячий. засос тянется вниз вместе с потом, с этой липкой жаждой, по груди к ключицам. там тоже надо метки поставить – чтоб выглядывали из-под широкой баскетбольной майки. пиздец. танос стонет гортанно, низко – так, что хочется это на беки записать для какого-нибудь грязного ганста-трека. голова запрокидывается назад, он дышит тяжело, ловит носом запах кожи, тела и старого салона. духота оседает на языке сладкой ванилью. он снова мнёт руками талию нам гю, стягивает наконец этот долбаный олимпос с его рук и швыряет на заднее сиденье. на предплечьях тату, а тело под ними такое пиздатое и стройное, что хочется, блять, рыдать. ладони снова ползут – горячо – по худым бокам, на спину. поддевают чёрную футболку, считают выступающие позвонки один за другим. пока шея су бона синеет под чужими губами, истерзанная нахуй – награда за долгое ожидание живого тепла. ещё один стон. су бон широко гладит узкую спину под тонкой тканью, смыкает на ней сухие пальцы и тянет ближе, не в силах сдержаться – просто сгребает его в объятия. нам гю послушный. нам гю на деле прибежит, как только танос свистнет. но нам гю строит из себя ебучую недотрогу лет с шести, поэтому продолжает эту свою игру в невинность – даже сейчас. хотя в руках таноса сжимается с явным удовольствием. прогибается. снова ёрзает на бугорке в джинсах, трётся всем, что сладко между ног. руки обвивают влажные плечи су бона. — fuck, baby… you’re so fuckin’ perfect. got me wantin’ to fuck you so damn bad. can’t wait till your birthday… танос хрипит это ему прямо в шею, почти шёпотом, обжигая дыханием, и тут же ставит туда смазанный поцелуй – как печать, как клеймо своего желания, как тихую исповедь во всех этих грехах, что копятся в крови. руки у него всё такие же нетерпеливые, тяжёлые, тискают нам гю в горячих объятиях, будто пытаются вдавить его в себя глубже – чтобы кожа расплавилась, как раскалённый металл, чтобы запах въелся в поры. — не так много ждать осталось, — нам гю хмыкает мягко, с этой своей нежной ухмылкой. пальцы лениво плетутся в его волосах, путают фиолетовые пряди, те липнут ко лбу влажными трещинками. он отгибается назад – такой нереально красивый, кажется, будто светится изнутри. глиттер на щеках размазан, смешался с веснушками – россыпь ебаной дорожной пыли, как когда асфальт перегрет и миражом блестит на солнце где-нибудь на трассе через пустыню. жара такая, что пейзаж плавится. нам гю снова мажет ладонями по шее таноса, скользит ниже, щупает, дразнит, щипает за ключицу, играясь почти по-детски, и чмокает его в уже раскрасневшуюся щёку. потому что су бон, как ни крути, милый в этих своих принципах. в этих странных уличных понятиях. будто какая-то честь для него всё ещё что-то значит – важнее понтов, важнее этой игры в районного бандита. хотя, если честно, какая нахуй честь. если тот же самый су бон спокойно толкает за школой драгсы каким-то мелким долбоёбам из седьмого – пакетами, почти спортивной сумкой, – а потом ещё и ставит их на проценты, чтобы те толкали по туалетам за копейки. а когда дело доходит до расчёта – все бабки всё равно отжимает себе. и если кто-то начинает вякать – су бон просто улыбается той самой улыбкой и тихо обещает: либо колени битой. либо пуля. и обычно этого хватает.  нам гю потом с этих историй смеётся громче всех, почти захлёбывается, и требует, чтобы су бон пальцем тыкал – кто из этих лохов кто, чтоб легче было потом стебать, чисто по приколу. особенно когда он заскучает на очередной физре, стоя на старом стадионе, где дорожка вся в трещинах, и училка опять орёт бежать кросс. смех катится по салону – глухой, звонкий, будто бутылки перекатываются по асфальту. нам гю хохочет, утыкаясь ему в плечо мокрым лбом, видать вспомнил какую-то хуйню, и давится этим смехом – вязко, тяжело, почти стонет сквозь него. су бон только бровь вскидывает, щурится задумчиво, пытаясь скосить взгляд на его макушку. нам гю возбуждён и дрожит, как старая пробитая стиралка на отжиме. плечо у него подрагивает судорожно, а пальцы всё так же лениво цепляют оголённую кожу таноса – гладят мягко, по-кошачьи, по-хозяйски, будто территорию метит перед тем как свернуться клубком и зависнуть там на пару часов. таносу тоже смешно. не до истерики – но в груди хрипят какие-то звуки, трещит веселье. он знает этот приход. травка всегда так работает: сначала залипаешь в потолок как овощ, потом внезапно вспоминаешь какую-нибудь дикую хуйню – и тебя выносит так, что аж живот сводит. ещё немного – и точно дико захочется жратвы. чего-нибудь жирного, мерзкого, идеального: картошки, кебаба из ближайшей забегаловки на углу, где тип за стойкой после сортира даже руки не моет перед тем как трогать стафф. но, бля, какие же они охуенно вкусные. за пару баксов сверху он ещё и крошит в ролл сухие рифлёные чипсы, чтобы всё хрустело как стекло. танос любит с беконом. нам гю такой мусор вообще не ест, даже если там гордо написано “веган френдли”. ладони таноса вдруг хлопают ему по заду – сразу обе. жопу сминает мягко, но крепко. нам гю выдыхает тяжело, давясь смехом, и снова отлипает от его плеча, поднимая голову. милашка. кьюти. бейби бой. румянец на щеках выглядит как какой-то люксовый фильтр – будто только для випов. он дышит часто, облизывает пухлые губы. бля. танос опять залипает на нём, теряется в возбуждении. ладони снова мнут зад – и ещё один раз шлёпают уже с размахом, глухо, чтобы тот опять захихикал от того, как хлопок глохнет в джинсе. по голому было бы громче. но су бон его почти никогда не раздевает – трогает через одежду, будто держит себя на поводке. и то старается не зарываться слишком глубоко. хотя иногда он слишком пьян. слишком заведён. и его паршивые руки перестают слушаться. нам гю кусает губу – и в ответ вдруг хлопает его ладонями по впалым щекам. смеётся от того, как тот дёрнулся. а потом тут же наваливается поцелуем.  мокрые поцелуи давят в тонированные стёкла, хлюпают по салону тёплой слюной, мешаются с шорохом одежды и глухим трением таза об таз. диск в магнитоле уже крутит какой-то новый трек, бас лениво давит по сиденьям, и танос стонет ему прямо в рот – горячо, вибрацией. мысли у него скачут криво: как он потом будет дрочить в душе перед сном на этот святой образ, чтобы кровь в висках кипела, чтобы запястье ныло до звёзд перед глазами – как после драки за баром, когда неудачно разбил кому-то скулу. стояк горит под джинсами, давит в ширинку. он снова лапает зад нам гю, ладони скользят ниже, хватают крепче, поднимают его чуть вверх – чтоб не так наваливался, а то танос реально не выдержит и кончит прямо в штаны, как зелёный пацан. жопа у него под пальцами охуенно мягкая и упругая. нам гю стонет в поцелуй, послушно приподнимает бёдра, округляет спину, наваливается всем весом на таноса. губы у него влажные, скользят по щеке, он снова тихо хихикает, а потом мурчит прямо в ухо, прикусывая мочку, посасывая её так лениво и нагло, что танос дёргается, выгибается в спине и хрипло стонет, ещё сильнее впиваясь пальцами в его зад. — а сделай как тогда… пальцами… нам гю мажет языком по ушной раковине, игриво, почти лениво. он сам подставляется под его ладони, прижимается плотнее, ищет больше трения, больше тепла кожи, дышит уже тяжело. специально так, чтобы было слышно. голос у него срывается на хрипы, на стоны, на тихий скулёж – и танос чувствует, как контроль уходит из рук. мышцы сводит короткими судорогами. он сглатывает вязкую слюну, челюсть ломает спазмом, и голову он отворачивает чуть в сторону – подальше от этого блядского дыхания у уха. будто если вдохнёт его глубже, вся выдержка полетит к чертям. нам гю девственник – но, бля, девственник с явным шлюховатым вайбом. из тех мальчишек, что трахают чужих папаш, а потом распускают сплетни по дворам, делятся опытом на пул-парти, когда мамин вискарь можно глушить прямо из горла. но каждому блядскому хоуми на районе известно: по воскресеньям нам гю ходит в церковь. молиться. хранить себя до брака. ну… по крайней мере он так говорит. хихикая. пальцы в карманах крестиком складывая. бог его простит. сто процентов простит. стоит нам гю только встать перед святошей на колени – и всё, игра закончена. потому что его взгляд снизу вверх – это отдельное произведение искусства. невинный и развратный одновременно. таким лицом можно граффити на кирпичной стене бахнуть – чтоб полквартала башню снесло. танос знает. видел. пару раз смотрел в эти его глазки-колодцы, кусая губы до крови. а потом скуривал столько крепкого стаффа, что перед глазами только мультики начинались – трёхмерные, кислотные, без всякой связи с реальностью. сверху шлифовал всё это бутылкой липкого, блевотно-сладкого вина. и вырубался потом на диване, мордой в подушки, слюной пачкая худые щёки. пока нам гю продолжал тусоваться под хайтек-флоу какого-нибудь очередного андерграунд-рэперка. полу-голый. снимая свои тупые тик-токи. на фоне его тела, которое уже почти сдохло от того, сколько дерьма он в себя влил. зато так спокойнее. так хотя бы можно быть уверенным, что он не натворит какой-нибудь хуйни. потому что нам гю – блядский провокатор. он шлёт таносу голосовые в ватсапе – и стонет там на придыханиях, сладко и лениво. фотки языка присылает. звонит среди ночи, когда су бон на каких-нибудь разборках торчит, и просит его побасить этим своим низким голосом в трубку, пока не уснёт. нам гю рассказывает ему свои влажные сны. и там такая грязь, что су бон черри-колой чуть не давиться, нервно ржа. а потом нам гю хлопает ресницами – невинно, как святой – и просит рассказать о его фантазиях. и каждый, сука, раз танос зависает. потому что его фантазии – это чистая статья. его за такое лицом в капот уложат без разговоров. поэтому он только отшучивается. а нам гю губы надувает, цокает языком, закатывает глаза и отворачивается к окну – показательно обиженный. долбаная лолита. — shit, nam gyu… I can’t… танос дышит тяжело. руки – предатели – снова сползают на его поясницу, и ладони размазываются по голой коже у пояса джинсов. резинка трусов липнет к копчику. нам гю срывается на тихий стон – на этот раз уже раздражённый, почти обиженный. брови сходятся, он бросает на таноса короткий, колкий взгляд. щёки у су бона заливает румянец – жар, похоть, трава в крови. бля. ну что это вообще такое. во рту пересохло. пальцы скребут по чужой пояснице, будто ищут, за что зацепиться, а в глазах уже не одно возбуждение – там почти паника. ужас. потому что лицо нам гю перед ним сейчас – как грёбаная икона. икона, только перепачканная в крови и похоти. в нос бьёт запах его возбуждения. кожа блестит, как дорогой бархат, по ней ползут красные неоновые отсветы — и танос реально задыхается. маленький демон в цепях и обтягивающей футболке смотрит на него сверху вниз. хмурит свои бровки. облизывается. губу кусает. и выдаёт с претензией: — почему? ну просто пиздец. танос слизывает пот с кончика носа, тихо хохочет – типа весь такой непринуждённый, гангста до костей. как будто нихуя не происходит. как будто он только что не ссыканул по-настоящему – в тот самый момент, когда понял, что может поехать башкой и разложить его прямо сейчас на заднем сиденье. разобрать его на ноты. на стоны. на визги. на тёплую липкую кашу из дыхания и тел. и сожрать эту его девственную задницу, жадно причмокивая. — ты знаешь почему… су бон сипит это на выдохе, тяжело сглатывая. у нам гю глаза сверкают алыми звёздами – как на каком-нибудь ебаном флаге диктаторской сверхдержавы. он хмыкает, дергает бровью призывно, а потом тянет губы в мягкую, хитрую улыбку, щурится. и таносу кажется – до этого он вроде как испугался его чёрных глаз. но нет. вот сейчас был настоящий повод бояться. ебучий замкнутый круг. слюна вязко стекает в горло, сразу превращаясь в густой мазут. он откидывается назад, ловя воздух, а руки нам гю уже ползут по его груди вверх, натягивают кожу, скользят к плечам. подушечки пальцев лениво чертят линии по чёрным татушкам. нам гю перехватывает его запястья – и без слов возвращает ладони обратно себе на зад, заставляя сжать. в спине он гнётся так плавно, так профессионально, что сразу ясно – дома тренируется просматривая извращенное порно. тело выворачивается гибко, хоть цифру восемь можно сложить из него, если захочет. танос стонет через нос, подбородком цепляет воздух и старается не рвать зрительный контакт. хочет ловить каждую мелочь – дрожь ресниц, блеск зубов в этой наглой улыбке. потому что нам гю – опасная штучка. а у таноса кровь уже кипит в венах, и сердце хуярит по рёбрам тяжёлым хардкор-битом. он сжимает его зад сильнее, вжимается глубже в сиденье. нам гю снова склоняется ниже – к уху, к самому слабому месту – лениво прикусывает мочку и шепчет горячо: — хочешь, чтобы я умолял? маленькая сучка. кожа у таноса плавится под его дыханием. нам гю лениво слизывает пот с виска, губами снова касается уха – влажно, нагло, без малейшего стеснения. — плиз, дэдди… ай бин сач э гуд бой… вэйтин фор ю ту гет аутта призон… танос тяжело сглатывает, закатывает глаза.  нам гю играет не по правилам. вообще. и если он сейчас не заткнётся – получит по заднице. шлепок разлетается по салону резко, звонко. нам гю взвизгивает, но вместо того чтобы отстраниться, только подаётся выше – руками снова обхватывает его шею, сжимает до бледных пятен, выгибается, коленями упираясь в спинку кресла. и, сука, даже не думает останавливаться. наклоняется обратно к уху, горячо дышит и шепчет дальше: — диднт ивн плэй виз майселф… джаст синкин баут ю ол зэ тайм… диднт си ноу азер бойз… танос сыпется. буквально. как гнилой песок из ладоней. взгляд у него падает вниз – туда, где бёдра нам гю раздвинуты, узкие, обтянутые влажной джинсой. тот будто специально медленно качает задом, призывно. стояк у таноса уже такой, что больно – упирается в ремень, в ткань джинсов. нам гю замечает этот взгляд. дыхание у него становится тяжелее. его рука тоже тянется вниз. он продолжает выстанывать на ухо свои грязные шёпоты – и между делом цепляет пальцами металлическую пуговицу на джинсах. тянет вниз молнию, медленно. и выдыхает: — пожалуйста папочка… плиз… ай уонт ёр фингерз диип инсайд ми. таносу реально хуёво. воздуха мало – тот тонет в дыму, в запахе разгорячённого пота и кожи. нам гю пахнет мускусом и стручками ванили, и на вкус он, наверное, как чистый грязный секс – тот самый, после которого ещё неделю отходишь, с болью в яйцах и натёртым членом, будто тебя переехал этот долбаный ночной район. танос шумно втягивает воздух носом и не может оторваться от того, как рука нам гю медленно скользит по расстёгнутым джинсам, ловко раздвигая пальцами замок. какой-то ебаный пиздец. провокация. почти исповедь, только без всякой святости. у нам гю стоит – видно даже через бельё. контур чёткий, наглый. ляжки подрагивают от возбуждения, но ладони таноса всё ещё застряли у него на заднице, как стальные тиски. и как бы ни хотелось скользнуть пальцами между, просто провести по шву, на пробу, он всё ещё держится, тяжело дыша и не в силах оторвать мутный взгляд от его таза. нам гю в ответ только ближе прижимается. оставляет поцелуй у него на виске, сглатывает, требуя ласки, и одной рукой цепляет край ремня. медленно начинает приспускать штаны. от этого су бону хочется выть. пальцы предательски перестают слушаться голову и сами помогают – стягивают плотную джинсу чуть ниже, так что ремень оказывается под круглым задом, а ладони ложатся на хлопок белья.  через ткань чувствуется жар. влага. тело под пальцами будто кипит. а нам гю всё продолжает шептать – почти урчит ему в ухо, обжигая дыханием кожу: — я весь такой мокрый… фил ит? ох, бля. танос чувствует. бельё под пальцами правда влажное – от пота, от духоты улицы и тачки, от того, что нам гю два часа прыгал на танцполе, разбрасывая мокрые волосы под светом неона. и ещё от того, что он реально возбуждён. нам гю жадно вдыхает терпкий запах кожи су бона – химозный табак, жжёную бумагу, дым. от этого его только сильнее ведёт, и он снова вздыхает у самого уха. танос кусает щёку до крови. взгляд у него опять падает вниз – на эти его бёдра. гладкие, как расплавленный воск. так и тянет оставить на них россыпь следов – вдавить зубы, чтобы отпечатки остались дорожкой по задней стороне ляжки, прямо к этим упругим булкам. метки. чтобы потом они прятались под его тесными боксерами, а когда нам гю будет переодеваться в раздевалке – все видели, чей он. так нельзя. танос тяжело откидывается затылком на кожаный подголовник, будто воздух из него выбили. пальцы зарываются в волосы, дергают их, и из груди вырывается глухой стон – именно в тот момент, когда пухлые, тёплые губы нам гю снова находят на его шее бешено бьющуюся венку. он буквально прилипает к ней. язык лениво скользит по коже, вылизывает медленно, чувственно, будто зализывает собственные же засосы, которые уже темнеют на шее синеватыми пятнами. а танос всё ещё слишком взрослый, чтобы его трахать. слишком взрослый – но ладони всё равно жадно облапывают округлый зад, и он снова шлёпает по нему, с тем самым собственническим размахом, чтобы точно остался след. красный. след в форме его ладони. правда поза для такого неудобная, и су бону на секунду кажется – если он реально въебёт по голой коже со всей своей дурной силой, у нам гю на заднице просто полопаются капилляры, и отпечаток пятерни останется злой, горячий, почти пульсирующий. и какая-то тёмная мысль в голове шепчет, что он бы мог. мог бы избить его до крови, чтобы тёплые капли выступали бусинами, чтобы тот скулил, хныкал, закрывался руками, лопатки сводил до хруста – за это своё блядское поведение. бежать тут всё равно некуда. су бон глубоко втягивает воздух, ноздри раздражённо раздуваются от жара, дыхание выходит почти паром, пока пальцы медленно скользят по джинсе, стягивая её ещё немного ниже.  потом так же лениво проходят по шву трусов, который обнимает правую ляжку. он сжимает её аккуратно, почти нежно – и тут же впивается ногтями в мягкую кожу, проверяя, достаточно ли скользко, чтобы тот заскулил. но нам гю только стонет ему в ухо. лениво облизывает ушную раковину. — шлюшка… су бон рычит это гортанно, почти не разжимая зубов, глотая собственные слова. ладонь ведёт по изгибу его открытой талии, ломает её чуть вбок, пальцы ныряют под рёбра. нам гю снова ведёт тазом. медленно. танос тянет его ближе, всё так же сжимая узкое бедро. — shit… lil’ bitch… you want daddy to jack you off that bad, huh? слова летят из него искрами. он даже толком не думает о смысле – просто башку рвёт от того, как сильно ему сейчас хочется трахаться. кровь шумит в ушах. всё, что было в голове, давно стекло вниз, в тяжёлый, болезненно твёрдый член. а ведь он почти трезв. просто слишком долго скучал по этому голосу, по этим рукам, пока торчал на зоне – играл в покер на горькие сиги, гонял три на три на раскалённом бетоне с такими же придурками из гетто, у которых за плечами угон, бытовуха и пара тёмных историй, о которых лучше не спрашивать. сейчас это вообще не помогает. голос у него хрипит. ладонь снова с размаху шлёпает нам гю по маленькому заду – и тот выстанывает громче: — пожалуйста, дэдди… упершись ладонями в плечи су бона, нам гю ползёт выше, почти выравниваясь в тачке. приходится гнуть шею, упираясь макушкой в крышу – её бы откинуть, да только тогда весь долбаный рокси сразу спалит, какая нам гю на самом деле блядь. он весь разгорячённый, влажный, тело гнётся в каком-то нервном экстазе. мышцы подрагивают спазмами, щёки горят, пока он дерёт плечи су бона ногтями. джинсы уже съехали на середину бёдер, и двигаться теперь неудобно – слишком уж он раскрыт, полураздет. а су бон слишком собственник, чтобы показывать его такого хоть кому-то. разве что зеркалу. или камере своего телефона. и то такие фотки он долго не держит – ссыт, что если кто-нибудь отожмёт мобилу, эти кадры разлетятся по блоку кривыми распечатками, выцветут на солнце на каждой кирпичной стене. и в этом есть какая-то ебанутая дикость – потому что прямо за окнами жизнь кипит. пипл шныряет туда-сюда. пьяные тени долбятся сквозь бас. дым клубится, пахнет гарью и дешёвыми сигами. кто-то орёт, кто-то ржёт, парни читают рэп на акапелла-баттле прямо на парковке, девчонки визжат, обещая за мини-победу свои трусики очередному мс. и какой-то бухой тип уже успел ебнуться о капот таносовой малышки – так, что та подозрительно качнулась на подвеске и снова замерла. но этот лейм-щет даже не догадывается, что творится внутри – за пузырящейся тонировкой. алый неон вспыхивает на стекле. в салоне всё плывёт в этих отсветах. танос только сильнее сжимает его ляжку. пальцы медленно ползут вверх по внутренней стороне бедра, ведут по линии загара – там, где кожа вдруг становится молочной, нетронутой этим похабным ночным воздухом, почти фреш, пахнущей сладкими персиками и потом после танцпола. другой рукой он держит нам гю за талию крепко, почти грубо, будто боится, что тот сейчас выскользнет из рук и растворится в этом дыму и неоне. и танос уже почти не соображает. ладонь ныряет под тёплую влажную ткань боксеров, сминает властно ягодицу – проверяет, как кожа играет под пальцами. он сжимает её всей ладонью, до упругого сопротивления, а потом резко отпускает, снова хватает, тянет чуть вбок, порыкивая себе под нос, как зверьё, которое метит территорию и заявляет права на своё.  рука скользит дальше – бессовестно. он снова сжимает, сильно, стягивает бархатную кожу, ныряет глубже, чуть между, и у самого глаза закатываются от тёплой, вязкой отдачи форм. это сладко, это дико, грязно – как трёп под аддеролом в пять утра, когда солнце лениво лижет стены рассветом, и допита последняя банка редбула. пальцы идут выше, на ощупь, и нам гю весь влажный, дрожит от касаний. танос ловит это кончиками – как сжимается его колечко мышц, стоит только слегка зацепить, чуть надавить. находит вслепую, не глядя. рука ныряет ещё глубже, и он растирает мокрую дырочку, с нажимом, медленно, пока та не начинает сжиматься от жара и стимуляции, дёргаться под подушечками, отвечать. бёдра трясутся. разъезжаются сильнее. подаются навстречу – без стыда.  нам гю тяжело дышит где-то сверху, выгибаясь в спине. пятернёй зачёсывает спутанные пряди назад – и тут же снова впивается в шею таноса, царапая её ногтями. котёнок требовательный. котёнок капризный. маленькая папина принцесса, которой всегда надо всё и сразу. и надо – прямо сейчас. танос глухо ругается себе под нос, какой-то мутный мат на английском, перемешанный с именем нам гю, всё это вязнет в хриплом низком голосе су бона, тонет в бите старой магнитолы, которая надрывается на заднем фоне, плюётся басом и шипением. рука выскальзывает из белья. танос подносит её ко рту. дыхание горячее, почти обжигающее. он медленно облизывает средний и безымянный пальцы, пару раз проводит по ним языком, смачивая слюной. понимает, что этого мало, по-хорошему бы просто сплюнуть и не играться. но он всё равно тянет время. потому что нам гю смотрит. кусает губы, глаза мутные от желания, взгляд опущен вниз – туда, где рука таноса. грудь у него ходит ходуном, он втягивает тяжёлый воздух салона, пропитанный кожаной обивкой, дымом сигарет и жаром двух тел, которые уже давно забыли, что вокруг вообще был мир. голос у нам гю срывается на тихий всхлип, когда танос, закончив с пальцами, резко опускает руку вниз – уже почти готовый нырнуть под промокшую ткань белья снова. нам гю послушно шире разводит ноги. если попросят – он и сам подержит себя, чтобы было удобнее. одной рукой вцепляется в спинку кресла так, что плечо напрягается до дрожи, мышцы под кожей перекатываются, как струны. ему хочется до звёзд перед глазами. потому что самому себя ублажать он уже заебался, а ждать ещё паршивых три с половиной месяца – это просто пытка. ему нужна демка. хотя бы бета-версия таноса. хоть что-то, что притушит этот голод по су бону – тот самый, из-за которого он каждое утро меняет бельё на сухое. глаза у него закатываются за веки… — ТАНОС!! КОПЫ!! ВАЛИМ НАХУЙ!! грохот кулака по стеклу взрывается прямо рядом. оба дёргаются так резко, что тачка качается на подвеске, скрипит и недовольно воет, будто её пнули под рёбра. ген су сначала лупит по лобовухе, нервно озираясь по сторонам. пару чётких ударов  глухих, тяжёлых, как крики с улицы – рвут весь этот липкий вайб на куски. стекло почти трещит под его ладонью, дрожит в раме. он тут же оббегает к водительской двери и снова хуярит по окну – уже быстрой, злой дробью, чтобы те, кто внутри, точно очнулись. следом бахает по крыше кулаком. у него ебло трясётся – видно, сколько стаффа он сегодня закинул в нос. руки дрожат. он складывает ладони рупором и орёт что-то кому-то на беках, слова тонут в басе и визге толпы. не дожидаясь ответа, он резко срывается с места. почти спотыкается, матерится, тычет кому-то факи – и уже несётся к кучке типочков, которые в панике грузятся в другую машину.  старый, убитый джип. крыша оторвана к чёрту. диски светятся дешёвым неоном, как у циркового аттракциона. таносу нужна ровно секунда, чтобы всё сложилось в голове. возбуждение с него слетает мгновенно – будто ледяной водой окатили. по коже течёт холод. алое лицо над ним вдруг заливают вспышки красно-синих мигалок. сирена воет, как проклятая. где-то рядом визжат колёса, кто-то уже заводит мотор, фары лупят прямо в глаза. танос резко сталкивает нам гю обратно на пассажирское – без церемоний, как есть, с наполовину спущенными джинсами и спутанными волосами. — бля… бля… бля… он сползает по сиденью вперёд – то самое сиденье, которое пару минут назад специально отодвинул назад, чтобы нам гю поместился у него на коленях. рука вслепую находит ключи. он резко проворачивает зажигание. двигатель кашляет – и оживает. танос срывает колёса с ручника так резко, что рычаг почти вылетает из ладони. дёргает передачу на таких нервах, что в голубых глазах реально вспыхивает паника. каждая вспышка полицейских фар бьёт прямо в лицо. — fuck… if they catch me with someone your age – я снова поеду в тюрьму. без вариантов. зубы у него клацают. он резко выкручивает руль. тачку дёргает на месте – колёса визжат по липкому асфальту. машина сдаёт назад резким рывком, бампер скребёт по кромке парковки. танос подрезает какого-то придурка, который как раз выруливал с соседнего ряда. даже не включая аварийку, он сразу жмёт газ. две сплошные – похуй. бьюик рвётся вперёд прочь от парковки, где уже подваливают патрульки, и красно-синие огни режут ночь, как нож-бабочка по мокрому асфальту. на повороте зад у машины ведёт вбок – выходит кривой, паршивый дрифт. резина шипит по липкой дороге, и танос на секунду отпускает газ, ловит руль, выравнивает тачку, выкатываясь на главную улицу. район здесь дышит жаром. ленивый поток машин тянется по дороге редкой цепью фар, где каждая тачка будто плывёт в своём собственном дыму. неон с вывесок течёт по стеклу, растекается по капоту розовыми и алыми лужами. копы остаются где-то во дворах. им, похоже, лень устраивать цирк в стиле дешёвых боевиков. скорее сгребут тех, кто слишком долго тупит у клуба, или тех, кто уже еле стоит на ногах. покрутят пару часов в клетке, может позвонят чьим-нибудь предкам, если паспорта не найдут, а может и забьют – район привык к таким ночам. танос и сам не святой. бывало, из тачки по приколу стрелял по патрулькам из пейнтбольного ружья – когда они торчат по углам как декоративные пугала. фиолетовая краска потом течёт по лобовухе липкими потёками, а в крови гуляет джин с тоником из жестяной банки. если за рулём кто-то с холодной головой. но сейчас у су бона руки на руле дрожат. не смешно. музыка всё ещё долбит из магнитолы – тяжёлый бас трясёт салон, будто сердце бьётся где-то в приборной панели. танос тянется к ней пальцами, скользит по ручке громкости и немного душит звук. бит становится глуше. он тяжело выдыхает. это было слишком близко. настолько близко, что на секунду ему реально показалось – холод уже дышит в шею. тот самый холод, что тянется из зала суда, где молоток падает по столу, как выстрел. присяжные могли бы вытащить. если повезёт. можно было бы разжалобить пару нормальных людей, надавить на драму, сыграть парня из района, который просто оказался не там и не с теми. но по факту бабок у него всё равно нет даже на приличного адвоката. опять подсунут какого-нибудь гос-клоуна в белом воротничке – такого, что будет подтягивать очки на переносице и жевать слова, как заевшая пластинка: признай вину… срок скостят… выйдешь раньше… аж блевать тянет. танос всегда считал себя виноватым в последнюю очередь. долбоёбы сами лезут под кастет. а жить «правильно» он никогда не умел. так что расклад этот всегда пахнет дерьмом. танос резко трёт лицо ладонью. нет. об этом он думать сейчас не собирается. в себя приходит более-менее, когда тачка притормаживает на перекрёстке. здесь стоит тот самый массивный ебучий светофор – единственная, блять, гордость всего района. и то в него уже пару раз шмаляли шальными пулями, чисто по приколу, когда кто-то проносился мимо после мутной драки у местного обшарпанного тц. перекрёсток тут дурной: главная улица режет район пополам, а сбоку в неё втыкается какое-то кривое ответвление шоссе, так что по ночам здесь постоянно гоняют, давят газ так, будто за спиной горит. типа местный стрит-рейсинг, только без флагов и зрителей – просто пацаны с блока, которые жгут резину после полуночи, если тачка тянет под сотку и сцепление не подводит. закрытое ралли для своих. чужих здесь не любят, и если какой-нибудь левый решит вкатиться в тусовку, его обычно быстро шлют нахер. почти элитный клуб, если бы не тот смешной факт, что половина этих «гонщиков» закупалась как все, у одного и того же дилера, и движки у них ревут одинаково. сердце у таноса всё ещё долбит по рёбрам, отдаёт прямо в виски. кровь шумит в голове тяжёлым гулом, будто бас всё ещё качает салон. он откидывается на сиденье, наконец расслабляет плечи и дергает рычаг под креслом, подтягивая его ближе к рулю, устраиваясь поудобнее. пальцы ещё немного дрожат, но дыхание постепенно выравнивается, и только когда звон в ушах начинает стихать, он вдруг ловит тихие смешки с пассажирского. и тогда вспоминает. эта мелкая сука всё ещё здесь. брови у таноса медленно ползут вниз. он фыркает сквозь зубы и поворачивает голову к нам гю. — ты вообще нахуй соображаешь, чё делаешь? в ответ – только тихое хихиканье. нам гю весь ещё размазанный после этого адреналинового кача, привстаёт на сиденье и вытягивается в длинную гибкую линию, приподнимая зад и упираясь плечами в спинку кресла, чтобы подтянуть джинсы обратно на бёдра. ткань скользит по коже, ширинка сходится с коротким металлическим дзынь – и этот звук таносу будто прямо по нервам проезжается. он косится на него раздражённо, палит на эту его барби-фигурку через салон и цыкает языком, демонстративно громко, сжимая руль сильнее, чем надо. внутри всё ещё гудит кровь – только теперь этот жар уже не про то, что было пару минут назад. теперь это больше похоже на желание кому-нибудь въебать. просто чтобы выпустить пар. хоть первому долбоёбу, который косо глянет через лобовуху на перекрёстке. если надо – он и из тачки выскочит. нам гю же будто в другом фильме. всё ещё тихо хихикает, заправляет волосы за уши, аккуратно снимает блёстку, прилипшую в уголке глаза, и пару секунд пялится в фронталку телефона, смешно приоткрывая рот, проверяя как выглядит. потом блокирует экран и только после этого поворачивается к таносу, надув губы нарочно по-детски. — папочка злится на меня? щебечет так, будто вообще ничего не произошло. долбаный провокатор. сучка в чёрном без тормозов и без стыда. — ничего же не случилось. он говорит это легко, лениво растягивая слова, и откидывается глубже в сиденье. длинные ноги тут же нагло закидывает на торпедо, пятками чиркая по новой обшивке. по-любому ведь оставит эти свои чёртовы полосы – такие жирные, чёрные следы, которые потом оттирать заебёшься. танос зло хмурится и тянется к нему, хлопком бьёт по голеням.  без слов. намёк предельно понятный. нам гю фыркает, но ноги всё-таки убирает. подтягивает колени к груди и разваливается на сиденье лениво, как кот, который только что устроил бардак и вообще не считает себя виноватым. подошвы всё равно мажут по креслу, но таносу сейчас уже почти похуй. чехлы поменяет. чехлы потерпят. — fucking shit… нам гю… танос цедит это сквозь зубы. желваки у него ходят туго, будто под кожей что-то дергается на спазмах. он слишком трезв сейчас, чтобы проглотить такую ебучую беспечность, а у нам гю в глазах ни грамма раскаяния – только искры и отражения цветных вывесок, что пролетают по стеклу, когда тачка снова трогается с перекрёстка. танос щёлкает передачей, сильнее сжимает руль, и машина катится дальше – уже хер пойми куда, просто по улицам, которые медленно выползают из освещённых кварталов в сторону старой мили. туда, где начинаются заброшки, где стоят обгоревшие скелеты домов, подпаленные когда-то подростками, и где под ногами хрустит стекло и бетонная крошка, будто кто-то рассыпал по району мешок битых бутылок. если бы нам гю его не знал – мог бы подумать, что танос сейчас увезёт его туда и просто прикончит нахуй. придушит где-нибудь у кирпичной стены или пустит пулю между этими его чёрными глазками за такой характер и за этот гонор. но нам гю знает. с су боном ему слишком спокойно, почти до абсурда спокойно. настолько, что он иногда вообще забывает, как это – нервничать. потому что су бон – его мальчик. глупый иногда, тёплый, ласковый. заботливый по-своему. дурачится как дворовый пёс, когда видит его: хвостом бы вилял, если бы мог, подпрыгивал бы на задних лапах, выпрашивая лакомство или почесать за ухом. выполняет команды. сидит – когда нам гю говорит сидеть. и рвёт глотки ублюдкам – когда нам гю говорит апорт. милашка. вот и сейчас надулся на него, как обиженный ребёнок. нам гю тихо хихикает через сжатые губы, лениво потягивается на сиденье и почти сразу тянется к раскрытому бардачку, где в углу лежит пакетик с травой, чуть рассыпавшийся от тряски машины. пальцы ловко подхватывают тонкую бумажку – она шелестит тихо, на каком-то старом семпле. другой рукой он скручивает типсу из кусочка картонки, привычно катает её между пальцами, а потом марихуана мягкой зелёной россыпью падает на прозрачную бумагу. нам гю крутит блант небрежно, но уверенно. крошки травы сыпятся на его тёмные джинсы мелким зелёным снегом. он только фыркает тихо, стряхивает их ладонью и высовывает кончик языка, быстро проводя им по краю бумаги. язык у него розовый, быстрый. бумага послушно склеивается. он прокатывает готовый блант между пальцами, ещё раз смачивает край слюной – медленно, почти лениво – пока танос косится на него боковым взглядом из-под бровей. — ты всю мою траву решил скурить? — бля, чё у тебя тут такая духота? нам гю даже не пытается отвечать по делу. специально игнорит, сучонок. губы плотно обжимают фильтр, он прикуривает блант, поджигая кончик, и тянет в себя сладкий, едкий дым так глубоко, что лёгкие почти ноют от жара. на секунду глаза прикрываются, голова чуть кружится, и когда он выдыхает с хриплым сипом, дым лениво стелется по салону. нам гю тянется к панели и щёлкает замком, наконец откидывая эту ебучую крышу. прохладный ночной воздух сразу вваливается в машину, перемешивая запах травы, старой кожи и горячего пластика. хозяйничает в тачке как у себя дома. уже шарится в бардачке, вываливая оттуда всякий мусор: зажёванные глянцевые журналы, пару потрёпанных порнушных вкладок, горсть дохлых вейпов и ещё какой-то мелкий хлам. всё летит назад, на сиденье. нам гю перебирает коробки с дисками с таким видом, будто реально оценивает коллекцию, и одну за другой тоже отправляет через плечо. — пф… херня… херня… пока не находит что-то нужное. диск щёлкает в магнитоле, и из динамиков вываливается какой-то дикий трек из конца нулевых – грязный, качающий. нам гю чуть подкручивает громкость, и салон снова наполняется тяжёлым битом. машина катится по улице с редкими, полудохлыми фонарями. ветерок треплет его чёрные локоны, когда они пролетают мимо очередного квартала, и щёки у него всё ещё разогреты – то ли от травы, то ли от того, что совсем недавно почти случилось. танос закатывает глаза. косится на его профиль. нам гю лениво качает головой в ритм музыки, облизывает губы – медленно, влажно – и снова присасывается к самокрутке. и вот тут су бон не выдерживает. огромная ладонь тянется через салон и одним движением выхватывает косяк прямо из его припухших губ. — э-э… — коротко возмущается нам гю. танос только глухо хмыкает, зажимая блант между пальцами. затягивается глубоко, держит дым в лёгких пару секунд, а потом резко выдыхает его с коротким кашлем – горло всё ещё саднит. дым вырывается наружу и сразу уносится ветром, растворяясь в темноте ночного квартала. фары выцепляют из асфальта глубокие трещины, машина подскакивает на кочке, бампер снова чиркает по дороге, и танос чуть выворачивает руль левее, выкатываясь на пустое выжженное кольцо. по задумке здесь когда-то должна была быть клумба, но по факту – только сухая земля да жёлтая трава, которая каждый божий день выгорает под солнцем. у них тут нет пальм. и уж точно нет никаких красивых клумб и зелени. только дорожная пыль и переёбанные судьбы. но сейчас как-то похуй, когда рядом нам гю, притихший под боком, липнет в свой телефон. танос снова затягивается, дым щиплет язык, пепел осыпается мелкими искрами, а он чуть отпускает газ, словно специально тянет этот момент подольше – просто чтобы посмотреть, как мягкий свет экрана бликует на кончике его носа. нам гю красивый до одури. просто нереальная детка. как будто ангел – посланный с небес. или наоборот, вышвырнутый из рая за грехи. кому как нравится думать. глаза у него блестят почти мультяшно, как в аниме, кожа гладкая, чистая, будто её вообще никогда не трогала вся эта гормональная херня. на носу россыпь веснушек – мелких, аккуратных. и су бону иногда хочется каждую из них расцеловать. от этого ощущения становится странно. он рядом с нам гю тупеет. реально тупеет. мозги ватой забивает, мысли расползаются, как будто сердце в груди начинает бифиться с башкой – и пока они там разбираются, кто главный, всё вокруг уже разъебывает тяжёлым битом. нам гю для него как эти ебучие лямы в крипте. когда смотришь на экран и видишь круглые нули – много, красиво, почти твоё. а снять нельзя. слишком сложный процесс. хотя поначалу казалось, что бабки сами в руки текут, пока ты вообще ничего не делаешь.  электронная биржа, блядь. с нам гю примерно та же история. шмотки с него снять не выходит, хотя он сам иногда стягивает свой плотный аутфит так спокойно, будто вообще не думает об этом. но у таноса в такие моменты башка начинает кипеть, он отворачивается, сцепляет руки в замок, ломает себе пальцы, кусает язык, глушит мысли никотином. и когда нам гю бродит рядом в растянутом свитере, светит ключицами, танос даже кокс не нюхает. просто чтобы не сорваться. — so… you stayin’ with me tonight? танос снова откашливается, глушит голос в облаке травяного дыма и чуть склоняет тяжёлую голову набок, возвращая взгляд на тёмную дорогу впереди. пальцы всё ещё держат тлеющий блант. — могу приготовить тебе vegan wrap… как ты любишь. су бон в такие моменты почти домашний. мягкий какой-то, даже жалобный чуть-чуть. голос проседает, он затягивается снова, будто от нервов, слишком глубоко – так, что пальцы начинает жечь. фильтр уже тлеет почти до конца, бумага горчит, и во рту появляется этот неприятный вкус подгоревшего табака, чуть песочный, сухой. танос морщится, выдыхает дым через зубы. плечи всё равно постепенно расслабляются. хотя внутри он всё ещё нервничает, странно и глупо, как подросток в середине пубертата, который вдруг решил заговорить с тем, на кого давно пялился. и это особенно тупо, потому что предложение у него самое бытовое на свете – обычное, как вечер на районе. нам гю у него ночевал уже сотни раз. примерно с того момента, как получил свой первый паспорт. ночёвки стали чем-то таким же привычным, как музыка из магнитолы или запах травы в салоне. они спят в обнимку, тискаются по утрам на кровати, лениво залипают в телек, смотрят всякую чушь – тупые телешоу про секс и мексику, или ещё более тупые сериалы про первую любовь. нам гю шастает по дому в его огромных толстовках. босиком. после душа оставляет на паркете влажные следы, будто метки, и половину своего гардероба уже давно перетащил к нему. у таноса в ванной даже две зубные щётки стоят в пластиковом стакане, рядом с целой армией дурацких кремов, которые пахнут карамелью, кокосом и ещё какой-то сладкой ерундой. если со стороны посмотреть – они вообще будто давно съехались. хотя по факту это не совсем так. и от этой мысли у таноса иногда неприятно тянет где-то под рёбрами. но ему бы точно зубы повыбивали вместе с дёснами, если бы нам гю вдруг пропал у себя дома больше чем на четыре дня подряд. так что приходится мириться с раскладом – ждать, как покорный щенок, тихо поскуливая от одиночества, пока его бабочку снова выпустят немного полетать по ночному воздуху. — бля… слово почти тонет в общем гуле – тяжёлый бит из колонок дробит салон, резина шуршит по горячему асфальту, где-то под днищем хрустит мелкий гравий. танос хмыкает и косится на него, приподняв бровь. нам гю кусает губу, брови сведены, пальцы быстро строчат что-то в телефоне. экран заливает его лицо мягким зелёным светом мессенджера, зрачки бегают по строчкам, и через пару секунд он выдыхает чуть обиженно, бросая небрежно, всё ещё не отрывая глаз от дисплея: — мама пишет. говорит, чтобы я был дома через два часа. ебаный облом. танос поджимает тонкие губы и фыркает себе под нос. только сейчас до него доходит, что он уже прилично укатил в сторону – почти до тех потрескавшихся кирпичных высоток, где у него по воле судьбы и старых семейных дел завалялось его скромное жильё. теперь придётся разворачиваться, потому что блок нам гю вообще в другой стороне. он недовольно щёлкает передачей и выкручивает руль, лениво разворачивая тачку на пустой улице. нам гю тихо хмыкает, уголок губ у него тянется в полуулыбку. он поворачивается к таносу спиной, тряхнув волосами, поправляет их быстрым движением и вытягивает руку вперёд – открывает свою любимую фронталку. танос ловит это боковым зрением. лицо у него наконец немного отпускает, напряжение сползает с челюсти. он откидывается глубже в сиденье, хрипло усмехается и лениво поворачивает голову в его сторону. — чё ты делаешь? — маме скидываю, что с тобой тусуюсь. нам гю говорит это вообще без задней мысли, корчит рожи в камеру, крутит телефон в руке, пытаясь поймать нормальный ракурс. ещё и желательно так, чтобы какой-нибудь редкий фонарь хотя бы на секунду осветил лица. танос вскидывает брови – сначала с удивлением, потом с каким-то ленивым пониманием – и тоже наклоняется ближе. автоматически позирует в камеру: пальцы складываются в один из его замороченных знаков из этой тупой полубандитской рэп-тусовки, что-то между истсайдом и крипс-подобным гонором, где пальцы перекручены так, что со стороны кажется – ещё чуть-чуть и сломаются. нам гю так и не научился запоминать, что именно означают все эти его жесты. камера щёлкает. вспышка срабатывает сама, ловит их лица и на секунду выдёргивает из темноты салона. на фото танос хмурит брови, губы сжаты в кривую линию, верхняя чуть приподнята, так что на лице собираются складки – он старается выглядеть опасно, по-районному круто, будто реально держит тут весь блок. а нам гю щурится рядом, ухмыляется так, типа уже где-то нашкодил. только губы не облизывает – и так хватает. глиттер на щеках ловит разноцветные отблески фонарей и вспышки, сияет почти нарочно, как будто это фотка для какого-нибудь дорогого журнала, а не из тачки на ночной улице. нам гю доволен. он быстро отправляет фото матери в чат – даже без фильтров – а потом, подумав секунду, закидывает её и в сторис в инсте. туда же летит геолокация и пара стикеров с разбитыми сердцами где-то на фоне, чисто чтобы после выходных в школе все только об этом и трещали, косились на него в коридоре и строили догадки. нам гю же охуеть какой крутой. катается ночью на тачке с парнем постарше, может заставить его кому-нибудь настучать по лицу, если сильно попросить. поклонников у него хватает – ну, по крайней мере так кажется, потому что на него постоянно пялятся. особенно на задницу. они с се ми ржали над этим до слёз, шептались в столовой, отмечая каждого очередного страдальца. какие-нибудь парни из параллели могли позвать на скейт-площадку – мол, посмотри, как мы дерпи крутим на перилах. нам гю иногда соглашался. чисто из вредности. просто чтобы потом немного побесить таноса, вызвать у него этот его приступ тупой ревности. очень забавно смотреть, как у того зубы скалятся. хотя по факту все эти школьные клоуны его вообще не интересовали. потные ладони, нервные шутки, пустая бравада. нам гю всегда считал себя немного старше своих лет, так что болтаться с ними – это скорее один большой прикол, повод потом поугарать, отшивая очередного неудачника. а по-настоящему у него был только су бон. и нам гю снова откидывается в кресло. ветер гуляет по салону, треплет намокшие от влажного воздуха волны его шелковых волос, они липнут к вискам и скулам, и он тянет к груди свои острые колени, шуршит джинсой, устраиваясь удобней. и вдруг начинает давиться смехом. сначала тихо, почти в кулак. потом плечи начинают ходить ходуном, дрожат округлыми перекатами, и он ловит пальцами очередной слишком громкий смешок, будто тот может выскочить и разлететься по салону. совсем не в тему. танос косится на него, бровь лениво поднимает. пальцами постукивает по рулю в бит – потому что трек в колонках сейчас просто пиздец какой хороший, хриплый, жирный, из тех старых записей, где бас будто бьёт прямо в рёбра. — че ты смеешься? нам гю машет рукой: мол, подожди, у меня тут разборки. пальцы тут же начинают скакать по экрану телефона – быстрые, тонкие, красивые. сенсор глухо постукивает под подушечками, почти попадает в ритм бита. су бон терпеливо ждёт. даже не торопит. просто время от времени косится на него, разглядывая его фигуру, разлитую по сиденью в мягком свете редких фонарей. они катят в сторону даунтауна – сначала через мёртвые улицы, потом через основной центр, а там уже свернут в закрытый квартал, где у нам гю этот его блок с бетонными подъездами и вечно горящим окном на лестничной клетке. ещё один тихий смешок. у таноса от этого уголок рта ползёт вверх. он медленно облизывает губы, почти по-хищному. и только тогда нам гю наконец разворачивается к нему, облокачивается спиной на дверцу тачки и, щурясь в экран, зачитывает: — если этот ебучий урод хотя бы пальцем его тронет, я клянусь, я ему переломаю ноги, оторву его маленький член и в глотку запихаю, а потом пристрелю. секунда тишины. и нам гю тут же складывается пополам от смеха, откидывается назад, переворачивает телефон экраном вниз, плечи снова трясутся. танос пару секунд вообще не въезжает, что сейчас произошло. так что смешок у него выходит короткий, чуть нервный, почти случайный – и тот тонет в хохоте нам гю. — я думал, я нравлюсь твоей маме, — выдыхает су бон, пожав плечами. он бросает быстрый взгляд на дорогу и, не особо думая, прибавляет газу. тачка легко пролетает на красный на одной из пустых улиц, ведущих к центру. таких тут полно. мёртвые нейборхуды перед даунтауном: тёмные дома, облезлые заборы, где-то лают бездомные псы, с задних дворов иногда доносится чей-то крик – но на такие вещи тут давно никто не реагирует. даже наркоши здесь почти не трутся. слишком тихо. нам гю пожимает плечами. глаза у него блестят. — это она папу цитирует. и сразу всё становится понятно. танос снова поднимает брови, голова чуть падает набок. он старается выглядеть расслабленно. вообще-то он не боится. нет. но реальный папочка нам гю в гангстеров уже не играет – у него это всё по-настоящему. и танос чувствует, как где-то в горле собирается густая слюна, которую приходится тихо сглотнуть. но выглядеть перед нам гю ссыклом – вообще не вариант. за такое проще сразу самому пулю в лоб пустить. поэтому танос дёргает плечами, стряхивает эту мысль, натягивает на себя привычный уличный гонор и снова разваливается в кресле. — передай ему, что ты fine, baby. — сам ему тогда и скажи, — нам гю хохочет. танос предпочитает списать это на травку. с сативой всегда так – на смех пробивает, и хочется лбом в кулаки упереться, развалиться на каком-нибудь продавленном диване, хихикать как идиот, пока воздуха не начнёт не хватать, и нести всякую лютую чушь. типа того, что будет, если выйти раз на раз с енотом. а потом зажарить его на костре. и сожрать. короче, тот ещё бред. таноса вдруг слепит яркая вспышка – аж белое пятно по глазу плывёт, когда он оборачивается на нам гю, щурясь, прикрывая один глаз. тот уже почти сполз в сиденье, утонул в нём, ниже съехал, телефон держит двумя руками и, походу, видео пишет. и всё так же стреляет в него глазами. ну просто пушка. танос прокашливается, виду не подаёт. только подбородок вскидывает, рожу корчит позлее – потому что всё равно на экране он останется силуэтом, тенью, чёрным пятном в свете вспышки. а думать о том, как потом бэху отца нам гю обходить десятой дорогой, чтобы ему случайно из окна колено не прострелили – он будет потом. не сейчас. сейчас у него гонора – хоть отбавляй.  для нам гю это всё игра. лёгкая, как щёлкнуть сторис. а танос – долбаный игрок с рождения. и ударить в грязь лицом сейчас – это был бы риал шейм. так что он лениво откидывается на сиденье, плечом чуть сползает ниже, и машет рукой, будто вообще не при делах. — sir, listen… I swear he’s alright. he’s safe with me. I got him, — голос у таноса хрипит, когда он уже корпусом разворачивается, разыгрывая из себя приличного, ответственного взрослого. губы поджимает, делает лицо серьёзное – аж театрально, и это всё тут же трескается на фоне плохо сдерживаемого хохота нам гю. тот растёкся по кожаным сиденьям, колени лениво разводит, ловя угол, свет, себя и его сразу, цепляясь камерой за таноса, и стоит тому только глянуть – как на всё остальное резко становится похуй, прям обрывает, в животе тянет нервом, глухо, ниже, как перед прыжком с моста, когда уже не остановиться. танос только ухмыляется, ловит этот вайб и резко тянется вперёд, выхватывает у него телефон. — только посмотрите на него. теперь уже он держит кадр, ловит нам гю в объектив, чуть криво, на ходу. нам гю хихикает, машет в камеру, кидает какой-то дурацкий, нарочито вежливый «привет», заправляет волосы за ухо, открывая шею, строит из себя невинность – и это, блядь, вообще лишнее, потому что у таноса в голове щёлкает окончательно, он уже не тормозит. резко, коротко, грубовато хлопает его по коленке – без злости, но с этим своим «я сказал», жестом показывает: шире, чтоб видно было лучше. ладонь тут же скользит выше, по внутренней стороне бедра, медленно, с нажимом, через плотную чёрную джинсу, цепляя ткань, ведя её за собой, чувствуя под пальцами тепло, напряжение, как тот подаётся навстречу, сам того не замечая. — yeah… your boy’s fuckin’ happy with me. и нам гю на этом месте уже конкретно ведёт – он шире разводит ноги, без этой своей показной скромности, смех давит пальцами у губ, будто тот может сорваться и всё испортить, плечи подрагивают, дыхание сбивается, и танос, не отрывая взгляда, сжимает его бедро крепче, демонстративно, проверяя, как отзовётся. и тут же шлёпает – коротко, с весом. в ответ вырывается тихий звук – острый, почти случайный вскрик, который тут же тонет в смехе, как будто его и не было, но остаётся где-то между ними, в воздухе. танос уже лениво выравнивается обратно, откидывается в сиденье, переводит камеру на себя, ловит свой ракурс – свет по скуле, тень под глазами, линию челюсти, дёргает бровью. — I take real good care of him… make sure he’s satisfied, — ухмылка выходит грязная, с намёком, чистый пиздёж, но сказанный так, будто это факт. он подмигивает в камеру и сразу глушит запись, без пауз, не давая себе даже секунды подумать, и тут же скидывает прямо матери нам гю. и только когда сообщение отмечается двумя галочками – его чуть отпускает. он возвращает телефон уже осторожнее. — бля… он меня убьёт. пальцы сжимаются на руле, смешок срывается сипло, нервно, а нам гю всё так же давится смехом и, вообще не парясь, закидывает ноги ему на бёдра. — меня дома убьют, — констатирует по итогу нам гю, уже примерно представляя, как его будут разносить за это блядское дерьмо, потому что, по словам злого папочки, если он будет тусоваться с хуесосом и мамкоебом по имени чхве су бон, его закроют под домашний арест до самого конца школы и будут выпускать разве что к сэ ми на соседнюю улицу, под присмотром, чтобы всякие утырки рядом не ошивались. но сейчас в крови поёт адреналин, и бухло ещё не до конца отпустило, только сильнее разгоняя этот прикол, и нам гю вырубает телефон, переводит на су бона этот свой мягкий, почти тёплый взгляд, улыбается лениво, а тот в ответ тоже стреляет глазами, расслабляет лицо, ведёт плечом и бросает как бы невзначай, на выдохе: — ну мы же ещё можем немного ride around… целых два часа? нам гю улыбается ярче, кивает сразу, потому что два часа – это, блядь, целая жизнь для них сейчас, и потому что ему нравится ночной даунтаун их района – пусть там пустовато, пусть стреляют где-то на улицах, шляются ночные бабочки в рваных колготах, и периодически шныряют патрульки, но то, как сверкают неоном редкие вывески, как фонари льют этот ржавый, жаркий свет – его это всегда тянуло. и нам гю уже знает – когда он выпустится, они с су боном съедут куда-нибудь, где таких огней дохуя, где ночь не заканчивается, где центр живёт, дышит, где студенты, офисники, бары, открытые до утра, поток машин, аварии на перекрёстках, билборды с киношками, и всё это гудит без остановки. там танос будет крутить своё дерьмо с этим ганста-рэпом, толкать всякую дрянь по углам, чтобы закрывать аренду, а нам гю влезет в какой-нибудь убогий ночной клуб официантом, где его будут лапать всякие придурки, а он будет пиздеть коллегам-картонкам, что вообще-то он начинающая модель, потому что нам гю не из тех, кто собирается ещё четыре года гнить в колледже, пялиться на морщинистых стариков с заплатками на пиджаках и параллельно думать, не пристрелили ли там таноса на его блоке, пока он грызёт ручку до стержня. это будет охуеть как романтично. как в фильмах на зернистой плёнке, где всё чуть плывёт и липнет к коже. тесная, маленькая квартирка-студия, в которой будет периодически пахнуть едкой аммиачной краской, сигаретным дымом и свежим стиральным порошком. такая, где медленно убивают себя. окно – с выходом на пожарную лестницу. железо за день нагревается так, что ночью от него всё ещё тянет теплом. кирпич крошится, сыпется на подоконник рыжей пылью, остаётся под ногтями, в складках ткани, в постели. из мебели – минимум. стол, два стула, тумбочка, комод, который толком и не нужен. шмотки проще кидать на вешалки или прямо на пол. и кровать – большая, двуспальная, с мягкими, вечно тёплыми простынями, которые всё время сбиваются в ком. матрас удобный. слишком удобный для того, что на нём происходит. они там залипают часами. грязно. медленно. без суеты. лоу-темпо.  липкий бит, тянущийся под кожей. танос тянет его за волосы, наматывает на кулак – держит, как своё. без лишних слов, на грани, где уже начинает темнеть в глазах. спина уходит дугой, тело само подстраивается, ловит этот ритм без команды. бёдра сбиваются, дрожат, подхватывают кач, как будто где-то фоном играет грязный трек, и он отзывается прямо в костях. он дышит в ухо – жарко, липко – и шепчет всякую дешёвую муть, ту самую, от которой всё сжимается сильнее. почти с ухмылкой, с этой уличной издёвкой: «мой… слышишь?» «не дёргайся…» «смотри на меня». голос тянется низко, вязко, как дым индики в комнате без окон. и нам гю от этого кроет – конкретно, без тормозов. ему такое дерьмо заходит. он плывёт под руками, как перегретый пластик, становится мягче, податливый, горячий, сам тянется ближе, почти трётся, дыханием сбивается, цепляется пальцами за су бона – за ткань, за кожу, за всё, что попадётся. он теряет ритм, сбивается на вдохах. глаза мутнеют, мысли плывут, как неон в луже после дождя. всё становится слишком близко, слишком тесно, слишком глубоко. отпечатки ладоней потом будут гореть на жопе, как метки. и танос это считывает сразу. его это прёт не меньше. по-настоящему. этот контраст – чистый кайф. он наклоняется ниже, ловит его взгляд, искрит глазами, усмехается криво, скалит зубы, и шепчет ещё грязнее, уже почти в губы, – тоном, от которого внутри всё сводит и тянет: «good boy…» «моя сучка.» нам гю сыпется ещё сильнее — резко, быстро, липко, почти по фану, когда он срывается на его имя, на кличку, снова тянет это «дэдди» сквозь сбитое дыхание, закатывая глаза, теряясь. и им обоим это, блядь, заходит. нам гю мечтает об этом, сидя на отработке – за то, что снова тянул джул на последней парте во время урока, припёрся в спортзал под ебейшими спидами, стонал слишком показушно, когда играл в волейбол, или тупо подставил подножку какому-то очкарику. список длинный, как всегда, но нам гю похуй – он маркером выводит пошлую хрень на полях, давит смешки в ладонь, залипает в свои же мысли, пока училка что-то жужжит фоном. в ванной зависает подолгу, закрывается на щеколду, фоткается голым в запотевшее зеркало, ловит себя в этом мутном стекле – а потом пальцы уходят в тепло дырочки, одна нога на холодной плитке, вторая на бортике, тело ловит этот ленивый ритм, и он глушит звуки рукой, кусает костяшки до следов, чтобы не сорваться в голос. пальцами трахает себя всегда медленно, растягивая стенки. единственный плюс – душ не стучит. не расскажет его маме, с какого хуя он там зависает так долго. всё это – его липкие фантазии. у таноса всё проще.  всегда было проще. не сесть за мокруху раньше двадцати семи – раз. потом уже мутить свой свэг, толкать хасл, крутиться как умеет – два. а сейчас – просто вырулить с этого ебучего запутанного авеню и катить по центру без цели, дать тачке немного подышать. может рыкнуть мотором на какого-то левого на светофоре. может сыграть в шашки с такими же отбитым по ночи. может навалить бас так, чтобы из багажника шипело и давило в грудь, и пугать залётные чистенькие машинки, которые ещё не вкурили, в какой район заехали – те, у кого на стекле наклейки с бейбиком и детское кресло сзади. катить, пока шины не начнут ныть об этот перегретый асфальт. а потом они свернут в круглосуточную забегаловку – конечно, куда нам гю ткнёт пальцем. возьмут что-то сладкое, липкое, типа шоколадного милкшейка, соус за доплату, булки мягкие, как задница нам гю, тёплые тоже, в пальцах промять можно и вернут форму. поесть, не вылезая из пропахнувшей травой и потом тачки. может, зависнуть на парковке у закрытого волмарта, или хоумдепо, под единственным живым фонарём, где свет жёлтый и дохлый, и всё вокруг будто в плёнке. и танос, как хороший мальчик, отвезёт его домой. может, даже вовремя. чтобы не так сильно бесились предки. это его ебучий способ сказать «я люблю тебя». это ебучая лирика на бите. это ебучий сахарный калифорнийский движ. строки почти как на сэмпле – меджик пипл, когда ещё немного, и пена пойдёт от кайфа. от нам гю у таноса слюни текут, тянутся, пузырятся, глаза голодные – как будто он пялится на жирный бургер по накурке, когда уже ломит на хавчик и внутри всё ноет, и ещё чуть-чуть – и он реально землю жрать начнёт. танос бы сожрал нам гю целиком. до костей. вылизал бы, вылакал, как сладкий лимонад в жаре, обсосал, как липкий леденец. нам гю его тати, его малыш. бабл-гам сука. на блоке самый сок – в чёрном в облипку, сияет как надо. у нам гю во рту тепло, карамелью тянет. он хохочет звонко, щурится мило, облизывается быстро, юрко, прыгает на месте, весь на нервах, а мечтает прыгать на чьем-то большом члене, от которого глаза закатываются и губы сами кусаются. и это всё так ебуче заводит су бона, что у того в башке коротит – хочется въебаться лбом в руль или вылететь на встречку на спидах, просто чтобы не разорвало к хуям от этого перегрева. а нам гю уже телефон достаёт – снова. вспышка бьёт по глазам, режет. он щёлкает пару быстрых фоток, смазанных, липких’’, где пыль в воздухе кружится в белом свете, и у таноса грудак блестит от пота. ноги длинные закинуты ему на бёдра – ловит кадр так, чтобы тяги новые видно было, чтобы люминесцировали, светились, шнурки широкие, как ленты, и носки с тремя полосками. нам гю – стайло. а таноса цепи тянут к земле, тяжёлые, давят на шею, чтобы он ниже держал голову и прямо в глаза ему палил – разница в росте, но так даже лучше. — … и это сука мне фейл влепила. нам гю щебечет что-то про ебаную биологию, про заваленный тест, и щёлкает ещё селфи – руки вверх тянет, ловит угол, улыбается, потом губы дует, щёки втягивает, корчит эту свою тупую утку, и тут же расслабляется, ладонью лицо наполовину прикрывает, кольца на пальцах блестят, цепляются друг за друга, и вспышка снова выжигает силуэт. танос только глотает смешки. рука то на руле, то передачу дёргает, то обратно – на лодыжку нам гю, лениво, почти на автомате, и он прикидывает, может ли обхватить её двумя пальцами под костью. может. и это почему-то пиздец как радует. этот браслет из пальцев – чистый свэг. нам гю под него ложится идеально. хочется в стопу поцеловать. жаль, что он в обуви. — … и потом она берёт и тупо её башкой в стену, и орёт, типа, бля, эта сука трахнула моего парня… всё ещё пиздит о своей дешёвой школьной драме, закатывает глаза, ногу подгибает в колене, голову на бок роняет, языком цокает – а тачка катится дальше, лениво, тянет этот ночной кусок, как жвачку. на повороте выезжают к старому ебучему кинотеатру, где крутят всё просроченное, афиши выцвели, солнце их выжгло почти до костей. су бон слушает. типа слушает. ему, по факту, вообще так похуй, кто там кому отсосал на этой тупой вечеринке с красными стаканчиками, блевотным пуншем и галимым музлом – главное,чтобы нам гю не сосал. остальное не ебёт. но нам гю эти слухи таскает, как драгоценности, собирает по туалетам, по углам, по шёпотам – так что приходится держать лицо, кивать, делать вид, что вникает, что ему это хоть как-то интересно. — … типа, у меня даже видео есть. и снова этот смешок – придушенный, липкий. он никогда не спрашивает разрешения. вообще. и сейчас, конечно, не станет. перетекает ближе, почти переползает – уже на коленях, уже рядом, слишком рядом. упирается рукой в его бедро – сухое, жилистое – и, сука, специально ближе, чем надо, так что ладонь зависает опасно рядом с вялым членом, соскальзывает. телефоном тычет в лицо, смеётся под нос. танос закатывает глаза только на секунду – потому что пальцы нам гю тянут ткань джинсы, а ладонь сжимает кость почти дробяще. он же, блядь, специально и это тоже делает. сучок. и ещё дышит – нарочито – в ухо, горячо, с этим своим влажным придыханием. танос сглатывает вязко, косится на экран.  а там реально пиздец. одна девчонка – мини-юбка, гетры – бежит за другой, у той волосы пушатся, она орёт, уже на грани истерики. звук рвётся, будто микрофон не вывозит. первая на бегу скидывает туфли – и догоняет. резко. и в следующую секунду – башкой в кирпич. звук глухой. мясной. и сразу понятно – крошатся кости. визг рвётся вверх, крик ломается, всё в кашу, нихуя не разобрать. и на этом фоне голос нам гю, который чисто ловит микро, звенит как стекло об асфальт – разъеби её – и камера трясётся в его руках от смеха. су бону тоже становится весело. не сразу – медленно, но накрывает. ухмылка трескается по лицу, расползается. он, если честно, вообще без проблем может представить нам гю на месте той первой – как тот в волосы вцепляется, как коленом бьёт в живот, с этой своей ебанцой в глазах, со злостью в маленьких сжатых кулаках. если бы к таносу какая-нибудь размалёванная хое полезла – с поплывшими филлерами, с этой дешёвой рожей – нам гю бы её разложил. не думая. такое уже было. вроде было. что-то с крашеным жжёным блондом, с криками, с кровью на подошвах новых кед.  но тогда танос был под ксаном так, что нихуя не вывозил, всё плыло, не складывалось, как в фиолетовом тумане. так что сейчас – да похуй вообще. — …мы с сэ ми хотим в молл сгонять в воскресенье, но не в наш галимый, а в тот, что в мидтауне открыли… и он снова валится в сиденье, растекается, мурчит под нос, тянется лениво, телефон откидывает в сторону – и теперь уже просто взглядом по таносу скользит, медленно, с прищуром, кончик языка прикусывает, волосы за уши заправляет, довольный собой, будто кого-то сейчас грязно так подцепил. конкретно его. таноса. и тот, конечно, ведётся. как всегда. — тебя подкинуть? — ну если хочешь… нам гю этого и ждал, по факту. а теперь строит из себя недотрогу, типа весь такой «я ни при чём», пожимает своими худыми плечами, святую корчит, блядская невинность. танос только ухмыляется на это. всё, договорились, без слов даже – и уже где-то на фоне мелькает мысль, что к воскресенью тачку надо будет отмыть, чтоб блестела, как новая, раз они попрутся за пределы района, в этот их мидтаун, где всё вылизано и светится. нам гю со своей этой подружкой – у которой на теле всегда меньше ткани, чем надо – пойдут шароёбиться по шопам, таскаться из магазина в магазин, щёлкаться в каждое зеркало, как заведённые. танос сначала думает, что зависнет на парковке – покурит, может, толкнёт кому-нибудь чуть-чуть за углом, пока охрана не начнёт коситься. и тут же понимает – нихуя. потому что нам гю по кайфу тянуть его за собой. за руку. таскать рядом. чтоб вместе бродить, вместе смеятся с херни, вместе в фотобудке липнуть, щёлкать эти сахарные кадры, потом залипать у витрин, целоваться на отражении, будто весь мир им зеркало. и в итоге он его дожмёт. сто процентов. утащит ещё и в киношку – на какую-нибудь сопливую подростковую хуйню, где танос отрубится к середине, уткнувшись в его плечо, пока на экране кто-то страдает и признаётся в любви под дождём. новый шмот ему нахуй не сдался. единственный плюс – фудкорт. и то, что нам гю, может, скинет ему половину недоеденного, как обычно. жрал бы он ещё мясо – танос бы вообще без вопросов каждый день с ним по этим моллам шарился. а так – приходится давиться веганскими бургерами с этой их фейковой курицей и запивать всё это пепси без сахара, как будто это вообще считается. — ты голодный? нам гю снова щебечет что-то своим голоском, и танос, ухмыльнувшись, быстро кивает, скосив на него покрасневшие глаза: — пиздец просто, baby… и всё как по накатанной – лучший вариант свиданки после лонг-дистанса всегда упирается в жирок из какой-нибудь забегаловки. они сворачивают с мэйн-стрит, туда, где асфальт уже побитый, в трещинах, и фонари через один мёртвые  лениво мигают. — скрути ещё косячок. танос кивает на бардачок. нам гю сразу оживает, узкими плечами ведёт, почти качается в бит, сначала лениво щёлкает трек на диске – ставит что-то медленнее, вязче, под этот ночной перегрев, чтобы тянуло, как в жаре. и только потом тянется за бумажкой и травкой, привычно – а таносу залипательно смотреть, как у него язык розовый скользит по липкому краю, как он закатывает блант, и прикуривает кончик. в итоге они сваливаются на парковочный блок – такая плаза для своих, для нищих и тех, кто просто не вывозит центр. неон льётся по стенам, пятнами течёт по кирпичу, всё немного липкое на вид.  рядом, у стрёмного сабвея, залипают какие-то кенточки – разворачивают свои влажные сэндвичи, с которых сочится сладковатый химозный соус, сыпется жаренных лук, шелухой летит на асфальт. они провожают тачку таноса взглядами, облизывают пальцы, кто-то закуривает – не быкуют, нет, просто держат на стрёме. танос тут свой. но всё равно – мало ли. ген су вон – вообще отбитый, вечно подбивает его толкать палёную дурь по углам, без спроса у тех, кто реально держит блоки. а после последней ребухи его совсем переклинило – теперь он уже не просто барыжить мелко хочет, а варить, лезть выше, играть в большую рыбу, пока кто-нибудь не пристрелит по-тихому. так что да, компания у таноса так себе. поэтому его бьюик и пасут – хмурятся, глазами ведут. но сегодня планы другие. он чуть скручивает музло – не вырубает, прости приглушает, чтоб не лезть лишний раз, выглядеть дружелюбно. а нам гю, конечно, наоборот – через плечо на них косится, хихикает, затягивается глубже, и потом, выдыхая дым, лениво скидывает руку в окно, показывает всей этой компашке средний палец, типа бессмертный. и танос только губы поджимает, чтоб не разъебаться со смеха. зеркало ловит, как те дёргаются, как бошками крутят – и внутри всё растекается этим тёплым, тупым кайфом, от которого тянет в животе. косяк плывёт дальше – из пальцев нам гю обратно в руки таноса, и только сейчас он палит, что ноготь на большом уже неприятно пожелтел, заусенцы разошлись – от того, сколько фильтров за сегодня на нём истлело. и это даже смешно, потому что пальцы нам гю всё такие же бледные, чистые, аккуратные, хотя тот тоже дымил весь день, танос в этом почти уверен. и дело не в возрасте. нам гю просто умеет – ловко, красиво – сделать детку, когда тянет плотный дым через пластиковую бутылку. танос сам видел, на какой-то гнилой пати, в сыром заброшенном подвале, пару лет назад. стены там сыпались, трещали, а нам гю губами обхватывал горлышко, тянул до темноты в глазах – и потом даже не кашлял, просто оседал плечами, как будто его выключили мягко, без суеты. танос, походу, тогда на него и залип. жёстко. по полной. потом караулил его на улицах района, выцеплял, звал зависнуть в рокси днём, когда жара давит и солнце бьёт через мутные окна, или у него на хате разнюхать на двоих грам мяу – и потом, по плану, трахаться, пока не отпустит, пока не станет пусто и тихо в башке. а потом вскрылось – четырнадцать. и танос мог тогда конкретно влететь, но вовремя пробил у пацанов его бекграунд и слился с этой мутной темы, не стал лезть глубже. всё равно потом как-то само склеилось – через пару месяцев опять пересеклись, снова начали тереться на квартале, и этот краш только сильнее разъебало, как будто его наоборот подогрели разлукой.  первый поцелуй – на спидах, когда в крови уже гоняло, било по башке этим тупым бесстрашием, а смотровая площадка светилась городом так, что глаза резало до боли. красиво до ебанутости. и пиздец как подростково.  у таноса такого не было даже когда он сам ещё таскался в хай скул. рядом мигает круглосуточный ломбард. тот самый. куда танос когда-то сдал последние золотые серьги матери – та сдохла от рака, когда он ещё зелёный был, вообще не выкупал, как жить и крутиться, и пришлось просто тащить туда, что было, потому что коммуналка душила. и он тогда даже не парился особо. она и так была той ещё сукой – так что без драм, просто скинул это золото, хуй пойми откуда у неё взявшееся, и протянул на этом ещё месяц, почти не голодая. сейчас всё иначе. деньги есть – даже после отсидки, раскиданы по бачкам, по нычкам, по знакомым. схема крутится. на мать всё так же похуй. на могилу он не ездит. зато теперь есть нам гю. а ломбард так и стоит, как стоял – с этой жёлтой «кэш онли», липкой, дешёвой, светит в ночь, тянет к себе малолеток и торчков без принципов. дальше – задрипанная парикмахерская, в которую даже местные русские шлюхи не сунутся стричься: окна залеплены картоном, и эти «модные» стрижки на выцветших наклейках такие стремные, что кажется – у них вместо лиц чёрные провалы, как глазницы, и они палят на парковку, выжидают, когда тут кого-нибудь размажет в кровь и мозги по асфальту. чуть дальше – уёбищный нейл-салон, весь в кислотно-розовом, где мелкие тайки пилят ногти лезвиями и дышат этой пылью с чужих рук. после полуночи он по всем законам превращается в блядскую массажку, и танос только по рассказам хоумис знает, какой там пиздец творится – как визжат эти нелегалки, «насилуют, насилуют», ага, нахуй, пизди дальше. сам он туда не сунется никогда, блять, в жизни – мерзко, и подцепить можно что угодно, потом ебаться с этим месяцами. а нам гю, по факту, достоин только лучшего члена, так что такие места танос обходит стороной, даже дышать рядом не любит – косится, как на заразу. а вот огромный доллар-стор в углу плазы – это уже точка сбора. реально. там полрайона тарится: жратва, шампуни, посуда – вся хуйня, что дома нужна. кто-то вечно орёт на кассе, дети пиздят шоколадки, суют по карманам и, хихикая, съёбываются, и энергетик можно взять за доллар двадцать девять – почти даром, так что днём там народа дохуя. и его, сука, никто не грабит. из принципа. из какого-то странного уличного уважения. поэтому работать там – почти элитка. элитка, потому что безопасно. и все пытаются пристроить туда своих детей на каникулы – пусть за копейки, зато без риска словить пулю в первом же ночном рейде. нам гю это всё вообще не впёрлось. безопасность – это скука, это мёртвый вайб. он с таносом катается, у него же ночует, выкуривает его вейпы, пока остальные думают, как бы выжить и не сдохнуть за лето. нам гю в это время будет залипать на пляже – чтобы полосы от загара легли ровно под тонкие бретельки, потягивать черри-колу, играть в волейбол, и потом вытряхивать песок из таких мест, о которых лучше вслух не говорить. су бон сворачивает на драйв-ин, лениво докуривая тлеющий косяк, и выкидывает его куда-то в темноту – искры стреляют, рассыпаются в неоновом трипе. шины мягко шуршат по тёплому асфальту, нам гю наваливается на окно, щекой к стеклу липнет, палит на грязные рекламные щиты, щурится, пытается выцепить, что он вообще хочет, пока в глазах всё плывёт бликами. и по факту хочется всего сразу. трава виновата, сто пудов. мороженое – точно. потому что духота так и висит, и хочется измазать губы этим липким, белым и холодным – чисто чтобы поиздеваться над таносом. и фрайс туда макнуть – святое. забавно же. он облизывается лениво. танос подкатывает к терминалу, локоть закидывает на раму, зевает в поллица, щурится на экран. — добро пожаловать в бургер кинг, ваш заказ? динамик шипит так, что нихуя толком не разобрать – один треск и каша, приходится на интуиции вывозить, что там вообще сказали. голос тянется резиново, уставший, грубый, с носом – сразу ясно, никакого тебе сервиса, спасибо, что нахуй не послали с порога. танос цыкает тихо, недовольно, будто его уже чем-то задели, натягивает этот свой уличный гонор и лениво тянет в ответ, даже не парясь звучать нормально: — бейконг кинг, воппер… потому что он, бля, реально голодный. так, что хочется в себя запихнуть всё самое жирное, тяжёлое – углеводную бомбу, залитую соусом, маслом, прожаренную до хруста. — большую картошку… и два соуса – би-би-кью и ранч… короткая пауза, он щурится, будто сам себе добавляет: — и колу. большую. без льда… слышал, нахуй? без льда. последнее уже с нажимом, почти прикрикивает, махнув рукой – типа если там есть эта убогая камера, пусть видят, как он быкует. в ответ – только треск, шипение, и тяжёлый, заебанный вздох в динамике. сразу всё ясно. на экране тускло начинают загораться позиции из меню, одна за другой. танос разворачивается к нам гю – без слов. тот уже и так лезет ближе, почти на него заползает, коленом упирается в сиденье, наклоняется к панели, чтобы этот тип на том конце точно его услышал. — импосибал вопер, — он хватает таноса за широкое плечо, вытягивается, нависает, голову клонит на бок, периодически косится на яркие рекламные вывески, — картошка… нет, две картошки, большие, луковые кольца, хершейс пай, софт серф… глаза закатываются куда-то вверх, нам гю на секунду зависает, как будто пересчитывает всё это в голове, пока танос глушит хриплый смешок и укладывает руки ему на поясницу – как на стол, лениво, по-хозяйски. ведёт чуть вбок, пальцы сходятся, сжимают худую талию, и он уже почти автоматически прикидывает, куда это всё в него вообще влезет. а нам гю, выцепив что-то на афише с фреш-новинками, тут же продолжает, не сбиваясь: — тоже два соуса, только кетчуп и свит эн саур… о, и ещё спешл стравбери шейк. смешок слетает с губ – мягкий и липкий – когда он почти полностью переносит вес на руки, всё так же упираясь в плечо таноса. су бон хмыкает, тоже тихо ржёт, заглядывает ему в лицо, бровь вскидывает: — слышь, а это по вегану? в голосе чистая подъёбка. нам гю поджимает губы, цокает, вскидывает волосы – те хлещут таноса по лицу, резко, почти специально. — это норм… ну типа. и он валится обратно на сиденье, снова забирается с ногами на чехлы, плечами жмёт лениво – как раз под очередной тяжёлый вздох из динамика. — так значит… воппер комбо, большая кола без льда, бейкон кинг бургер, би-би-кью, ранч… — голос тянется уставленно, заезженно сбивается, — ох, бля… импосибал воппер, две большие картошки, хершейс пай, софт серф… кетчуп, свит эн саур и клубничный шейк… он читает как по шаблону, но срывается на вздохах, тяжёлых, заёбанных. слышно херово, но даже сквозь треск улавливается, как он давит по клавишам жирными пальцами. на экране снова тускло всплывают позиции, одна за другой. короткая пауза. и потом, уже тише, почти без сил: — это всё? — yeah, — танос чеканит почти картечью, коротко, как пули по корпусу тачки, и недовольно кривит морду – на чай эти ублюдки точно нихуя не получат, ни копейки. снова шипение давит из динамика, режет уши: — сорок семь, проезжайте к следующему окну. всё так же сухо, по госту. и почти сразу – щелчок, – на том конце уже отрубились. танос выжимает сцепление, нога давит лениво, и его малышка, тихо порыкивая, катится дальше по узкой дорожке драйв-ина. слева выжженный газон, местами голая земля, и этот один лохматый куст, воткнутый прямо у окна выдачи – жалкий, пыльный. на капоте лениво поблёскивают рекламные щитки с новинками, будто свежими, но уже заебавшими. ехать – децл. а тянется, как будто вечность. трава, понятно. в голове пусто, приятно пусто. во рту слюна собирается, густая, скатывается пузырями в горло, а запах дешёвой забегаловки уже лезет внутрь, гладит по носу – этот жир, эта поджарка, соус тысяча островов… бля, лучшее, что можно словить после трёх косяков на двоих и алко, влитого без остановки. танос дёргает головой – тиком, почти незаметно, и ухмылка сама ползёт по лицу. нам гю рядом на секунду зависает – будто перегрелся от тишины – и потом тихо, неуверенно, даже чуть смущённо, косится в левый угол, голос сбивается: — а не дохуя?.. танос глядит на него в ответ, всё с той же дикой улыбкой, лениво, из-под ресниц. — типо… аж сорок семь… почти полсотки вышло… нам гю жуёт слова, губы поджимает, мягко, виновато почти. и таноса от этого клинит – во рту пересыхает, но уже не от хавки. в груди шипит, жжёт, как будто воздух там горячий стал, и вдох даётся туже. он втягивает его глубже, ноздри раздувает, а в голове уже бред мешается с адреналином, гонит кровь быстрее, выбивая из этого травяного чилла. смешок срывается – сырой, суховатый. танос цокает языком, откидывается в сиденье, и почти сквозь ржач режет воздух словами: — бля, baby… you really think I’m payin’ for this? нам гю поднимает на него взгляд, чуть хмурит тонкие брови, теребит тринити-кольцо на пальце. по привычке хотелось бы спрятать ладони в рукава олимпийки, натянуть до кончиков пальцев – но та уже давно валяется на заднем сиденье. танос только отмахивается от его неуверенности, по-своему, – коротким движением кисти, будто это вообще не тема. разгоняет сомнение одним щелчком пальцев. и, не напрягаясь, шарит в двери, вытаскивает оттуда новенький многозарядный ган: — check it. бля. инграм мак-десят. ебанутая штука, чисто под разнос – и он, сука, фиолетовый, в тон хозяину. почему бы и нет. весь исчиркан маркером, как будто татуировки на теле: похабные надписи, кривые уебские рисунки по крашеному корпусу. сбоку на скотче примотан какой-то недо-фонарик – чисто чтобы “подсветить”, если что. выглядит максимально колхозно. и при этом – охуенно. нам гю выдыхает почти со звуком, подскакивает на кожаном сиденье, прикрывает лицо уже двумя руками. глаза распахиваются – чёрные, блестят, как опалы в неоне. цепляются за эту игрушку намертво. плечи подрагивают, он смотрит на су бона снизу вверх, выдыхает, почти шёпотом: — настоящий? вопрос тупой, но ему сейчас вообще не до логики – он в ахуе и под травой, а пушка из-за вида кажется почти игрушечной. хочется трогать, вертеть, проверить самому – и он себе это, конечно, потом позволит. танос дёргает губой, с этим своим гонором, и небрежно водит дулом по салону – охуеть как небезопасно, но ему норм: — конечно, baby… где ты такие фейки видел. нам гю на этом месте почти пищит, зажимает рот ладонью, снова дёргается на месте от восторга. потому что его дэдди – ну реально – самый ебанутый и самый крутой на этом выжженном квартале. у него есть пушка. есть травка. и он, сука, его. по мелочи – респектует, зовёт бейби бой, бабочкой, держит рядом. из принципа не лезет трахать до восемнадцати – и вот это, если честно, иногда бесит. но сейчас всё это мимо. взгляд липнет к крашеному металлу, к этим кривым надписям. танос без всякого стыда укладывает пушку себе на бёдра, уже подкатывая к окну выдачи. а нам гю давится смехом в кулак, плечи трясутся – он уже почти видит, какое сейчас начнётся месиво. — сорок семь восемьдесят, нал или карта? парень за окном – прыщавый, стремный. тупая полу-кепка с лейблом компании, из-под неё лезут сальные, спутанные волосы. на вид – лет девятнадцать, может больше, но выглядит уёбано уставшим. слова жуёт, глотает на ходу. форма такая же мерзкая – липнет к телу от жары и жира, поблёскивает влажными пятнами под мышками. бейджик он, походу, даже не надел, так что имя этого клоуна так и повисает в воздухе. впрочем, всем похуй. очередная мелочь. фон. такие лица тут не держатся – растворяются в темноте переулков, стираются, будто их и не было. он, скорее всего, так и будет, сторчиться до упора. или зависнет с матерью-инвалидом, пока та не откинется, и ему не останется этот одноэтажный дом с грязными окнами и скрипучей дверью. может, даже какая-нибудь девка от него залетит – по пьяни, на очередной убитой пати. родит такого же прыщавого лейма. и тот потом тоже встанет за это же окно. и всё по кругу. колесо сансары крутится, сменяются только морды в жирном стекле. танос – не про это. он выше этого дерьма. он из тех, кто вырывается. как эти братики с районов – из детройта в нью-йорк, грызут асфальт зубами, ловят пулю, валяются в рехабе, но всё равно потом сияют каратами. нам гю – тоже. слишком свит, чтобы застрять в этом дерьме. не его уровень — эти закусочные, эти парковки, этот вечный неон, который жжёт глаза. так что тип за окном – даже не фон. затылок максимум. танос давит лыбу, зубы блестят в свете вывески, он корчит рожу – лениво, почти играючи – и тянется за пушкой. поднимает. направляет прямо в его стрёмный еблет. — окей, бро, let’s make it easy, — это, по факту, чистый прикол: обносить закусочную на один ебучий заказ – бессмысленный абсурд, чисто показной понт, как в дешёвых гангстерских боевиках. но в крови шумит адреналин. и им обоим просто весело. так что – почему бы и нет. у таноса с бабками, если честно, вообще норм. особенно в последнее время – после того, как один знакомый втянул его в этот мутный движ с нелегальными пушками и такими же кривыми документами. но, бля, среди местной шпаны столько борзых, что каждому нужен свой ствол – пусть нечищеный, пусть кривой. чисто для пафоса. так что бабло течёт – липкое, быстрое, и таносу неплохо перепадает грязной наличкой. да ещё и он сам катается с пестиками, пока их не заберут пацаны с соседних блоков. так что отдать сейчас хоть сотку за любую хуйню – вообще не вопрос. особенно если эта хуйня – для нам гю. серьёзно, танос мог бы дождь из денег ему замутить – прямо на задницу, засыпая кэшем булки, чтобы липло к коже, к узким бёдрам, щедро. потом стряхивать, глотая угар, тем же веером из бабок. пошлая фантазия. чисто их уровень. а пока – предохранитель щёлкает. коротко. и танос машет пушкой – без интереса, под приглушённые смешки с соседнего сиденья. — да бля… парень за окном косится на обоих, выдыхает. брови съезжаются домиком, усталость тянет лицо вниз, жрёт мимику, и всё это сразу вываливается наружу сырым раздражением: — чел, ну серьёзно, что ли? он сжимает кулаки, сглатывает, потому что дуло всё-таки палит в лицо, и каким бы заёбанным и привыкшим к этому дерьму он ни был – всё равно стрёмно. а танос выглядит дико. реально дико. татухи поблёскивают чернилами, будто шевелятся под кожей – и всё в нём орёт, что он не просто понтуется, он в этом варится. с криминалом – почти церковно. и оранжевый ему уже шёл. не раз. парень за окном морщится, тяжело выдыхает и всё равно пытается давить обратно: — я понимаю, тебе похуй, но бля, у меня потом это вычтут, а ты тупо перед своей малолеткой хочешь понтануться, — его дёргает, он кивает в сторону нам гю. тот, конечно, уже лезет ближе, как и раньше – ладонью в бедро таноса, голову на бок, смотрит с этим своим игривым интересом, будто шоу включили специально для него. чистый понт. не больше. но танос скалится, и злость его накрывает – коротко, резко, так что волосы на руках встают, кожа будто искрит. он снова ведёт пушкой – уже резче, и выплёвывает слова, дёрнув башкой, с этим липким нажимом. — бля, ты глухой что ли? let’s. make. this. easy… shut the fuck up and pass me my shit, or I’mma blow your head off!! — неясно, что таноса так завело – то ли этот утырок назвал нам гю малолеткой, то ли реально уличил его в дешёвом понте, ткнув носом, – но теперь как будто совсем расхотелось шутить. дуло уходит вбок, клонится в руке под ганста-углом, и голубые глаза искрятся в свете ржавых фонарей. парень поджимает треснутые губы, дёргается, косит взгляд на вычурный, почти мультяшный ган, где чёрная дыра дула зияет, обещая пулю, и снова тяжело выдыхает: — сука, ну, мужик… ну пожалуйста, у меня ж ребёнок, мне её кормить надо, а у менеджмента штрафы пиздец… с угроз он быстро съезжает в нытьё, в уговоры, и танос кожей чувствует, как нам гю закатывает глаза – прям под веки, от этого дешёвого спича про какую-то галимую мораль. пальцы сильнее сжимают его сухую ляжку, короткие ногти царапают джинсу. у су бона от этого ухмылка криво ползёт по лицу, поясницу приятно ломит, губы дёргает вверх – дёсна чуть кровят, и палец уже ложится на курок, угрожающе. он снова выёбывается – чуть привстаёт на сиденье, второй рукой цепляется за раму лобовухи, как будто и правда на спидах, от которых гонор поднимает до стука в жилах, и его разносит в кровь. но нам гю – пизже любых спидов. и пахнет он не дерьмовой синтетикой, а терпкой ванилью, кокосовой стружкой, маслом ши, мускусом, яблоками в карамели, химозным бананом – всем сразу, всем, от чего крышу сносит, и ты улетаешь в нокаут. в волосы бы ему носом уткнуться и тянуть этот запах, пока глаза не закатятся. су бону такой движ нравится. но сука не нравится, когда кто-то тявкает в сторону нам гю хуйню. поэтому кровь кипит. и он уже почти готов – на ебаный выстрел. — I don’t give a fuck what you got goin’ on! give me my fuckin’ order – why you actin’ so damn bold?! — он уже срывается, зло, с рыком, голос тянется от грубого баса почти в хриплый визг, как будто акцент, нихуя себе, британский, и дуло ходит перед рожей кассира, уже без намёков. — ну бля… ну почему в мою смену… — тот мнётся, выдыхает почти шёпотом, и снова лезет, не вовремя, — ну чувак, ну реально, там же хуйня денег, а ты, блять, не выглядишь нищим… и танос коротко: — huh. и это «huh» только сильнее бесит. мышцы тянет под кожей, как струны на перегрузе, натянуты до визга. он чуть откидывается назад, чтобы не мазать, и –  стреляет. не в него. в щиток. глухой хлопок рвёт ночь, ломает тишину парковки. стекло крошится под пулей – мелко, остро, сыпется вниз, как злой снег, звенит по асфальту. нам гю дёргается, не успевает – валится обратно на сиденье, уши зажимает ладонями, потому что бахнуло жёстко, с давлением, с отдачей. парень за окном тоже проседает, прикрывает голову, и видно – его трясёт. реально трясёт. глаза распахнуты, как у ссыкливой собаки. — бля, ты ебанный псих!! сейчас дам, сейчас, только нахуй не пали! руки дрожат, он тянется за пакетами, почти роняет. а танос только скалится, держит его на мушке, не отпуская ни на дюйм. кивает нам гю – забирай. тот уже хохочет, нервно, захлёбываясь этой дичью, тянется вперёд за заказом. лезет через него гибкой кошкой, спину гнёт – напыщенно, специально. цепочка на талии блестит золотом в неоне, сплетается звёздочками, и охуенно пошло ложится на его персиковую кожу – мягкую, тёплую, с этим подростковым пушком. таноса будто режет прямо по сетчатке, и он цепляется взглядом за изгибы, губы подворачивает в голоде, уже никак не про сочные котлеты из бургер кинга. адреналин ебашит в мозг – нам гю хочется укусить за худой бок, но он только зубами клацает, всё ещё держа придурка на дуле инграма. тот выдыхает сдавленно и дрожащими руками передаёт заказ. сначала два крафтовых пакета – бургеры, сайды, десерт, всё вперемешку. потом трей на четыре стакана: большая кола уже потеет, шейк – сахарная бомба, клубничный, и ванильное мороженое плывёт в духоте. нам гю забирает всё быстро, всё так же держится за су бона. кожа на шее – в засосах, скользкая от пота. пакеты укладывает на торпедо, напитки перехватывает крепче, чтобы не пролить – потому что танос точно будет ворчать, если он заляпает кремовые сиденья ещё сильнее, чем уже – следами кросс и асфальтной пылью. потом так же, выгнувшись, валится назад, подставку перехватывает двумя руками, устраивает на подогнутой ноге – криво и очень неудобно. а су бон уже прячет пушку, щёлкает затвором легко, почти лениво, корчит наглую, гадкую гримасу и салютует перепуганному парню в окне: — have good night, уёбок. сплёвывает на асфальт. и газует. тачка с места срывается пиздец как резко – потому что танос чётко понимает: копы теперь – вопрос времени. выстрел бахнул так, что, кажется, вся плаза услышала как стекло рассыпалось в крошку, а может и весь блок. перепуганные придурки точно уже тянутся к телефонам, если патрулька, что тут обычно шарится, сама не ползёт сюда на свет. а связываться с фараонами в эту сухую, пыльную ночь су бону вообще не в кайф. мотор рычит, подвеска глухо отрабатывает, шины визжат по тёплому асфальту, оставляя чёрные полосы. бампер чиркает – искры сыпятся, когда он срезает поворот и цепляет бордюр днищем, не вписываясь до конца. нам гю подкидывает на сиденье, резко, потом вжимает обратно в спинку – от того, как стрелка на спидометре лезет вверх. его ведёт вбок, вместе с тачкой – и пакеты по торпеде тоже уезжают, скользят, шуршат. волосы падают на лицо плотной занавеской, как чёрная вуаль, и тут же разлетаются в стороны от ветра. в руках – трэй, стаканы балансируют. он вскидывает его выше, держит, чтобы не пролить, но ебучая кола всё равно выплёскивается – тёмными карамельными лужами растекается по крышке, шипит, липнет к пальцам. танос за рулём ржёт в голос, крутит руль резко – тот скользит в ладонях, греет кожу. он косится на нам гю, как того размазывает по сиденью на поворотах, и присвистывает, с этим явным, почти детским угаром: — you good over there, baby boy? нам гю вскидывает волосы назад, отбрасывает их с лица, наконец выравнивается, устраивает трэй на коленях поудобнее. бросает взгляд на су бона – ухмылка кривоватая, нагло-снисходительная, с остатком адреналина в глазах: — ты ебнутый. — yeah… probably, — и снова хохот. нам гю, честно, не думал, что тот начнёт стрелять – но выглядело это пиздец как горячо. пушки всегда заводят, потому что адреналин бьёт в виски, и нам гю точно на это подрочит сегодня ночью, когда танос завезёт его домой. сначала – как всегда – выслушать душную лекцию от отца про поведение и «шлюханство с парнями по страшные», пока мама будет упираться в обратное: мол, это не шлюханство, если су бон у него один.  смешно до боли в животе. главное – стоять, глаза в пол, глотать смешки, прятаться за волосами, чтобы не спалиться, насколько ему на всё это похуй. и что с таносом он всё равно продолжит видеться, даже если его закроют на ключ, как принцессу в башне – он просто съебёт через окно, по простыням. потом кивнуть пару раз – типа понял – и свалить в комнату под крики про «я тебя посажу под арест» и «чтоб больше к этому уёбку не подходил». хлопнуть дверью, чтобы стены дрогнули – чисто для вида. подпереть ручку стулом, чтобы не лезли. и уже там – выдохнуть. залипнуть, прокручивая, как су бон палит по щитку. наушники в уши – его сырые демки или голосовые, где он ему поёт, лучше акапеллой, чтобы прям по коже. стянуть с себя бельё, развалиться в подушках, уткнуться в его футболку, втягивая остатки одеколона вперемешку с травой – и трахать себя мокрыми пальцами, пока не накроет, представляя, как скоро его будет иметь су бон. всё равно завтра суббота. вставать не надо. можно убить на это всю ночь, пока солнце не встанет и не начнёт жечь воздух. сейчас же он только смеётся – звонко, с прикусом, – ловит эту мысль, кусает губу и подхватывает стакан. шейк холодит ладонь, конденсат течёт по пальцам, сам пластик липкий от жары. руки слегка потеют. нам гю вытаскивает пластиковую трубочку – нихуя не экологично, да и похуй – рвёт бумажку, со скрипом втыкает, размешивает густую розовую жижу, ломая лёд и тягучее мороженое. губы плотно обхватывают кончик. тянется тяжело, сладко, липко – приходится втянуть щёки, чтобы эта клубничная масса медленно полезла вверх по прозрачной трубке и наконец ударила холодом по зубам. — м-м, вкусно, — нам гю хмыкает, косится на шейк с лейблом бургер кинга на запотевшем пластике, снова бьёт лёд трубочкой, лениво мотает стакан в руках. и губы опять обжимают ебучий пластик – щёки втягивает, мелкая сучка. танос косится – голодно, жадно, искоса, цепляется за это взглядом, срывает вдох на какой-то животный хрип. пиздец. провокатор ебучий. в ответ нам гю кидает на него короткий взгляд, вскидывает брови, прокручивая стакан в пальцах: — хочешь? су бон сглатывает вязкий ком – горячая слюна, похоть, с привкусом гари и пепла – и коротко кивает, чуть клоня голову вбок. нам гю снова подлазит ближе – ебать какой подвижный, весь как на спидах; слизистая только-только зажила после крепкого стаффа, но его барыга другого и не держит. стакан тянет ближе. танос зажимает пластик зубами, прикусывает, тянет густую розовую массу, напрягаясь – потому что тянется она хуёво, как криво скрученная самокрутка. и стоит ей коснуться языка – рожа сама ведётся: брови дёргаются, плечо передёргивает, по позвоночнику скатывается липкая дрожь. — ебать как сладко, — коротко выдыхает су бон. нам гю недовольно цыкает, сразу забирает стакан, паркует в подстаканник, закатывает глаза – небрежно – и, отставив трей между ними, тянется к жирному пакету. — ты в курсе, что в твоей коле сахара ещё больше? он снова цыкает, шуршит крафтом в пальцах, даже не поворачивается на придурка таноса – уже роется в заказе, проверяет, не проебали ли соусы эти уёбки с ночной смены. по первой проверке – всё на месте. нам гю лезет внутрь, подхватывает картошку – даже не думая чья – и тут же откусывает половину. — coke’s a classic, — танос снова дёргает плечами и, подрезав две сплошные, через встречку мягко сворачивает на одну из улиц ближе к границе окраины, где ещё не побили все фонари и свет там мягче, теплее, почти романтичный, ложится на их лейтнайт перекус, и дорога ровнее – можно катить уверенно, даже отпуская руки с руля. потому что совсем недавно её переложили за бабки каких-то тупых волонтёрских организаций, которые раз в пять лет внезапно вспоминают про эту часть города и начинают париться, сливая донаты на очередной «проект»:  то угол подлатать,  то библиотеку открыть,  то влить деньги в элитную католическую школу, в которую, кстати, нам гю и ходит. хотя, если честно, лучше бы вложились в крэковую долину, в тех бедолаг, которых крутит от ломки и которые потом шатаются по переулкам, еле переставляя ноги – чистый ебучий зомби-апокалипсис. или в безработицу, из-за которой половина не доживает до тридцати, или просто идёт на мокруху от безнадёги. а не спонсировали юбочки и шортики покороче для малолеток. таносу ли не знать – он эту форму видел сотню раз, и да, смотрится эффектно, особенно на нам гю с его острыми коленями и узкими бёдрами, но долго на этом не вытянешь. и су бона иногда всё же подгрызает что-то вроде совести, когда он узнаёт про очередного убитого мс из рокси. но сейчас – не до этого. его будто клинит секунд на двадцать, потому что нам гю уже успевает достать свой хершейс пай, откинуть картонную упаковку назад, не глядя, и утопить десерт в мягком сливочном пломбире. ломая его пластиковой ложкой – неаккуратно, вяло, давая растекаться очередной сахарной бомбе, после которой можно не спать сутками, почти как на порошке, что гонит кровь по венам и крошит мозг в пыль. и танос палит на это слишком долго, роняя взгляд потухших голубых на его руки – небольшие, ловкие, которые так уверенно справляются с дешёвыми десертами из бургер кинга. — что, опять будешь бубнить, что слишком сладко? — нам гю давит ухмылку, выбивает его из мыслей, как шар для боулинга – кегли, с тем же звонким стуком об начищенный паркет, и этим тупым саундом после, когда снесло все десять, и на экранчике уже пляшут хуёвые три-дэ модельки, тупые эмодзи. у таноса в башке такие же мультики – только хуже, грязнее, с голыми сиськами и стрингами, а слова нам гю резонируют в ушах, как будто их кто-то ангельским хором гоняет по кругу. танос моргает пару раз, возвращая сознанию что-то вроде пародии на ясность, поднимает взгляд – и не сразу вообще выкупает вопрос, просто косится на его губы, слегка липкие от шейка, пухлые, приоткрытые, в этом призывном жесте, хотя, по факту, нам гю просто нагловато тянет звук, что-то вроде «да-ах» – разве что пальцами по-сучьи не щёлкает перед лицом, веером их не ломает. и танос всё равно ведётся. даже с учётом того, что его никто толком не провоцировал. просто трещит лицом, растягивая ухмылку, щёлкает зубами– и лениво тянется вперёд, срывая короткий поцелуй. липкий. слегка смазанный. крадёт его вместе с невинностью нам гю, чтобы закинуть в копилку таких же – чужих, тёплых, на мягких губах, которые хочется хавать, как спелую малину, с этим тихим, сочным чмоком. — охуеть ка-ак сладко, — су бон облизывается голодно, тянет гласные, мурлычет, как кот, или уже рычит, как дикая псина в гоне – хуй поймёшь, но если башку побреет, точно станет похож на бешеного питбуля, с влажной пастью и тяжёлым дыханием, и тогда нам гю всё же придётся посадить его на цепь – с ебейше тяжёлыми звеньями, – хотя, если коситься на его загорелую шею, видно: он и так уже на цепи, и она ловит свет, сверкает золотом в редких фонарях. а поцелуй реально почти приторный – резко клубничный, молочный, липкий, с лёгким оттенком травки, и где-то по краям рта су бону даже чудится мятная паста, или это ганджа такая химозная, с привкусом пластика – и тогда понятно, че его так ведёт уже минут тридцать, как на дешёвых спидах. но с нам гю всё норм. так что хуй разберёшь. он лупит на него глаза – ресницы дрожат, в них путаются блёстки с порозовевших щёк, губы влажные, на нижней – белый блик, как застывший сахар. и неожиданные поцелуи с ним всегда такие – немного растерянные, парные, на вкус как взбитые сливки, ягодный коктейль, как будто накуренным нырнуть в море крема, или как выпускной, на который тебя зовёт тот, на кого ты залипал годами, и всё внутри трещит от этого «наконец-то», или вообще смерть – с белым светом в конце, такая, типа тебя чёткий крузер на трассе снёс в мясо или пристрелили за долги, просто щёлк – и темно. короче, метафор танос может набросать дохуя, а потом кинуть это всё на бит – и выйдет очередной пиздатый трек. нам гю – его муза, его спасение и его же кара небес. и он снова облизывается, дожимает вкус до конца, слизывает его с губ, и, наконец выцепив этот баланс сладкого и гари, откидывается на сиденье, кидая коротко – с нежным смешком, но всё равно как будто обиженно: — придурок, — покусывает трубочку, косится на него из-под дрожащих ресниц. флиртует, видно сразу, да так по-блядскому, что ногу поджимает под себя, колено уводит в сторону, и чёрная джинса на изгибе собирается складками, в которые хочется зарыться носом, до упора, искусать их, вылизать эту ебучую ложбинку между тазом и бедром. сука, как же танос хочет его вылизать. сожрать его задницу, трахать языком, пока не начнёт выстанывать его имя, глотая буквы, пока глаза не закатятся в белок, чтобы на простынях вился, выгибаясь дугой, и влажными бёдрами сжимал голову – так, чтобы уши закладывало, чтобы вообще ничего не отвлекало от процесса. хочется так, что слюна во рту набирается и катится в горло – вязко, голодно. танос шумно выдыхает через нос. пока приходится довольствоваться только бургер кингом. но тоже не плохо. там тоже булки сочные. нам гю хихикает – глупенько, типа специально, стреляет взглядом, и тот темнеет под жёлтым светом фонарей. танос в ответ тянет ухмылку, на клыках блестят поехавшие брюлики, почти щёлкает языком о зубы – и они оба эту игру знают наизусть. смотреть друг на друга украдкой – это уже ритуал.  их личный.  только для двоих.  как флиртовать с другими – а потом всё равно целоваться до боли, чтобы губы опухали и пятна лезли по коже.  они пара. это всем было понятно с самого начала. просто никто это вслух не говорил. но нам гю все фотки с таносом в инсте подписывает этими своими красными разбитыми сердцами, звёздами, и нарочитым «май бейби бой». а су бон его вообще в ленту не выкладывает. потому что знает – кенты у него уроды. и в голове у них гниль. красоту нам гю от них надо прятать. мысли у них грязные, пальцы ещё грязнее. так что, чтобы не проебаться, танос говорит о нём обтекаемо. и в свою тусу не водит. ну, по крайней мере, пока трезв. а когда в крови шипят витамины и литр джин-тоника – там уже вся жизнь идёт вразнос, на волю случая. как и сторис, куда сливается вся похабщина. без фильтра.  нам гю снова тянется за своим блядским телефоном – тот блестит стразами на слегка через чур чехле, и танос косится ревниво, когда очередная вспышка засвечивает лицо. нам гю фоткает его на ленивом. щёлкает пару кадров – как тот хмурится и щурится за рулём от белого, ослепительного света, от того, что внимания опять мало, и приходится ловить его через отблески камеры. но всё равно красиво. свежие раны уже схватились тонкой корочкой, блестят бордовым, морщинки на лбу – тоже в тему, хоть и накидывают ему пару лет, но в этом есть своё. весь его блядский вид – мило. лоб влажный, блестит. у нам гю вроде даже где-то в кармане олимпийки валяются матирующие салфетки, но лезть за ними впадлу, так что похуй – пусть бликует на фотках, так даже дороже смотрится. он переворачивает камеру на фронталку, снова валится на дверь тачки, и уже щёлкает себя – высовывает прохладный язык, кривляется, дёргает верхней губой, моргает, чтобы глаза заблестели, чуть заслезились, прикрывает лицо влажным стаканом, делает ещё один пак селфи. и ещё. и ещё. серьёзно – он щёлкает себя, наверно, раз двести, не меньше, периодически посмеиваясь с того, как танос косится на него. у нам гю зависимость от фоток. от того, чтобы фиксировать каждый долбаный шаг. пинтерест забит досками, идеями. инста – миллионами кадров его жизни, почти поминутно. он строчит в твиттер, кусает губы, чекая майспейс, потом делает очередное селфи в снапчат – и туда же летят фотки таноса, с тупыми масками, типа заячьих ушей или аниме-глаз. бесит? ну… может, чуть-чуть. су бону вообще сложно на него злиться. он только фыркает, лениво, и тянется за своей колой, пока та окончательно не нагрелась в этой душной жаре. трубочка скрипит об пластик. — надо парные костюмы на хеллоуин замутить, — нам гю листает свою забитую галлерею, лениво свайпает, удаляя не особо удачные кадры с собой, а не особо удачные с таносом – наоборот лайкает, чтобы не потерять, потому что они забавные. телефон в руке уже нагрелся до предела, почти обжигает. память эти чёртовы фотки жрут нереально, так что теперь мобила сама начинает выёбываться, позиции ставит, и скоро по-любому сдохнет. придётся копить на новый с карманных. или просто стрельнуть у папочки су бона. тот, что подороже. нам гю не дешёвка, чтобы таскаться с каким-то битым б/у. — не рановато? — танос ухмыляется, растягивает спину, руки запрокидывая вверх – позвонки тихо хрустят, и, слегка приглушив газ, лениво думает, хочет ли парковаться, или бургер можно впихнуть прямо за рулём. нам гю пожимает узкими плечами, палец его тащит светотень на экране – фотка становится чуть светлее. он кривит нос, недовольно, и почти сразу возвращает ползунок обратно. танос наблюдает за этим лениво, взгляд плывёт, вязнет, и его даже забавляет, как тот возится с кадром, будто там есть что править. будто можно докрутить то, что и так уже идеально. его лицо. оно вообще не требует тюнинга. и так сверкает. кожа гладкая, почти стеклянная, как фарфор с тёплым отливом. загар целует розовые скулы, веснушки рассыпаны по горбатому носу и чуть ниже по щекам – как пыль. разрез глаз – кошачий, наглый, ресницы длинные, цепляют брови. губы надутые, вечно капризные – ну просто пиздец, а не набор. будто со страниц набоковской «лолиты», с обложек вога шестидесятых, из клипов фифти – выиграл эту генетическую лотерею без шансов для остальных. танос, кстати, с его мамой знаком лично. и может подтвердить – там тоже всё на уровне. если не нам гю, он бы, наверное, не отказался, если бы та вдруг предложила перепихнуться. но она пока предлагает только заезжать на ужин по пятницам. и он, конечно, соглашается. подлизывается. пытается выглядеть приличнее – почти рубашку надевает, как будто в церковь в воскресенье собрался, волосы укладывает, тачку вылизывает до блеска, матерится через раз, строит из себя взрослого, зрелого. почти получается. если бы не, блядский, нам гю под столом. босой ногой, медленно, с нажимом, ведёт по стоячему колом члену, пальцами играет, давит на горячий бугор под ширинкой джинсы, не торопясь – и у таноса в этот момент вся эта показная приличность летит нахуй. слова рвутся, срываются на тяжёлые вдохи, приходится ладонью рот зажимать, кивая на очередной её вопрос – о том, где он работает сейчас. плечи каменеют, тянет судорогой. и он до сих пор, ложась спать, иногда ловит себя на том, что мысленно молится – чтобы она тогда ничего не поняла, когда он резко сорвался в туалет прямо перед десертом. у нам гю тогда глаза горели похотью. и мороженое он выбрал ванильное. а таносу пришлось дрочить у него дома, давясь матами в кулак. — слышь, там же ещё перед хэллоуином твой birthday, — танос снова словами бьёт по воздуху, лениво, и переводит взгляд на нам гю, плавающе цепляя, как тот уже выкладывает очередной набор фоток в сторис – сразу четыре, почти как ебучий поп-арт, только тусклее, и лицо у него всё равно симпатичней любых этих актрисулек с выцветших плакатов. су бон ждёт.  как собака на привязи, честно.  пока тот доклеит себе в зрачки эти стикеры-сердечки, выровняет, закинет, и только потом наконец отлипнет и повернётся к нему с этой своей мягкой, тёплой улыбкой, чуть склоняя голову на бок. — ага, бёздник, — мурлычет.  слова тянутся сиропом, липнут к губам, к уголкам, смешиваются с клубничным шейком, ванильно-розовым, сладким до приторного. глаза блестят, как чёрные дыры – там похоть, густая, тянущая, и оба это знают.  просто делают вид, что нет. из приличия.  или чтобы сильнее разогреть.  да и похуй, в целом. нам гю облизывает губы медленно, и у таноса сердце долбит в рёбра, почти бит нового трека. прямо так, сыро, грязно, так, что хочется вскрыть себе грудину, записать этот стук, пока нам гю рядом, загнать на студию, взорвать всё нахуй, стать легендой андерграунда, а потом сдохнуть. чтобы нам гю ревел на похоронах, а после дрочил на его голос в записи, пока не потеряет сознание. ебучая романтика. су бон ведёт плечом, позвонки в шее тихо щёлкают, и смотреть он уже может только туда – на узкую полоску кожи над поясом джинс, где кроп обрывается липкой тканью, где загар держится теплом, где цепочка сверкает золотом в редком свете. пиздец. и да, наверно, он всё же жалеет, что тот пирсинг в пупке снял. ему шло. — так че, как праздновать будешь? — горло приходится прочистить сухим кашлем, рука снова тянется за колой, сладость залипает в глотке. нам гю оживляется резко, перестаёт жрать его глазами и, наконец усаживаясь удобней, откидывает мобильник на сиденье под жопу, тянется к пакету, заглядывая внутрь. есть всё ещё хочется, а всё на халяву всегда вкуснее, так что вообще похуй, что картошка фри уже, по-любому, чуть отсырела – так даже пизже, чистый гранж и хасл. нам гю снова берёт пару поджаренных во фритюре сайдов, закидывает в рот без соуса и звонко облизывает пальцы. — какой ты будешь? — коротко вскидывает бровь. — bacon, — танос мотает головой, кивает. нам гю достаёт ему упаковку с жирной булкой, разворачивает плотную бумажку – заботливо, аккуратно, убирает лишний латук, складывает так, чтобы пальцы не заляпывать соусом, когда кусаешь, и протягивает таносу. тот берёт без вопросов, с ухмылкой, и где-то на фоне мелькает мысль – лишь бы после всей скуренной травы не забыть, как нам гю сегодня показал эту свою, блядь, тихую сторону. и сам не понял даже. ту, которая старается дверью его тачки не хлопать. которая у него дома убирается, когда нам гю зависает там на неделю. которая мажет ему нос и плечи солнцезащитным кремом на пляже, чтобы не сгорел в мясо. которая покупает гели для душа повкуснее и новый дезик, если старый сдох. нам гю, на самом деле, очень мягкий. просто кусается иногда до крови. но если аккуратно, если не давить – будет мурлыкать, облизывать лапки. даже бантик разрешит завязать.  танос шумно выдыхает. нам гю в это время уже берёт свой свит эн саур, сдёргивает липкую фольгу и выкидывает её прямо из тачки, даже не глядя, снова облизывает пальцы – и от этой привычки у таноса зрачки ведёт в чёрное. тот тянется за фрайс, макает в соус, закидывает в рот, пожимает плечами. танос откусывает бургер, жирный, тёплый, улыбка трещит по лицу, когда он косится на нам гю сбоку, слизывая соус с уголка рта. нам гю этот взгляд ловит сразу, на автомате – привык уже, что тот так палит. снова тянет густую розовую жижу через трубочку, и вскидывает подбородок. — че пялишься? — дерзит как сучка, но в этом определённо что-то есть, что-то, от чего враз ведёт, и таноса уносит на поворотах. зажаренный в угольки бекон хрустит на зубах, когда он жует, всё так же смотрит на его личико – игриво, липко, и после просто выдает, без всякой двусмысленности: — nah… nothin’. you just cute. честно, до боли в дёснах. нам гю сначала бровки кривит – не выкупает, потом губы поджимает в неловкой улыбке, типа кринжует с таноса по-подростковому, но взгляд тот держит, прожигает насквозь, и тепло от него ползёт по бархатной, персиковой коже, мурашками поднимается. он виду не подаёт, вообще. но су бон знает – смутился. нам гю всегда так едет от этого сопливого, сладко-ванильного дерьма, при всей своей развратной, почти показной шлюховатости. и таносу, сука, нравится. заваливать его комплиментами по утрам, когда глаза ещё слипаются, когда слюна подсохла на щеке, целовать в мокрый лоб, подвозить до школы, желая хорошего дня почти приторно, делать эту всю милую хуйню – лишь бы щеки у него так же тепло розовели. с этого забавно. с того, как нам гю млеет, теряется на вдохах – будто не он таносу нюдсы скидывает. эти свои блядские видео. когда сидит у узкого зеркала, ноги разведены, голый полностью, и всё прикрывает только своей же стопой в белом носке, на переднем плане. будто специально. будто дрессирует в нём какой-то ебаный фут-фетиш, чтобы потом пальцы ему сосали, закатывая глаза. и при этом — стесняется. до красного носа, до сбитого дыхания, когда танос просто целует его в висок или в горячую макушку, приобнимая за узкие плечи, без всей этой грязи. дуально. в нём будто одновременно и шлюха, и девственница, и это какая-то ебанутая смесь – но именно поэтому он и цепляет ещё сильнее, особенно когда лицо краснеет, и су бон ловит этот румянец. мягко переводит тему: — ну так… you throwin’ a party or somethin’? like a sweet sixteen? — пожимает плечом, всё так же не отрывая взгляда. — я пока не знаю, мама говорит, что вообще можно, типа, дом снять какой-то на вест сайде, — нам гю улыбается лениво, его от тепла прямо плавит на сиденьях, и он продолжает таскать из пакета фри по несколько штук за раз, макает в соус, тут же откусывает, чтобы потом снова повторить этот тупо-приятный ритуал накурки. кисло-сладкое течёт по языку, липнет, и веки сами прикрываются – чистый кайф, под травой всё ярче, гуще и вкуснее. танос присвистывает тихо, и глаза у него выразительно прокатываются по кругу, когда он выдыхает с коротким смешком: — damn… that’s a lotta money. — у неё ностальгия по выпускному классу, — хохотнув, поясняет нам гю, удобней заваливается на сиденье, снова подбирает под себя длинную ногу, голову роняет на бок, облизывает пальцы и тут же запускает руку в крафтовый пакет, который стоит у бедра. достаёт другой соус, уже без стыда пиздит у таноса, фольга с ранча слетает, улетает за пределы тачки и остаётся таять грязным пятном на разогретом асфальте. — но я хз… я не хочу прям разъёб-тусу, — тянет лениво, — типа, наверно просто позову пару людей со школы и дома зависнем. щебечет, но взгляд совсем не про это. из-под ресниц пялится откровенно – на его грудь, на твёрдый живот, ниже, и внизу у лобка тянет тепло, липко, хочется колени свести, сжать, но он только губу прикусывает. танос это ловит сразу. ухмыляется, с расстановкой, и подбородком кивает на него: — дай мне это, — тянется своей булкой к открытому ранчу в руке нам гю, макает туда небрежно откусанный бургер, нарочно заляпывая чужие пальцы. тот слушается, всё так же стреляя влажным взглядом, держит пластиковую упаковку крепче, чтобы танос мог зачерпнуть побольше соуса, и тут же жадно укусить свой долгожданный беконг кинг. после той пресной тюремной хуйни – это почти блаженство. жир ложится на губы плёнкой. таносу до сих пор в кошмарах лезут эти дешёвые кукурузные хлопья – на вкус как картон, залитые таким же галимым молоком, от которого потом полдня в глотке держится кислая муть, хоть водой заливайся, хоть скури пачку лаки страйк подряд. но ещё пизже то, что нам гю подхватывает его стакан с колой и подносит к губам, давая запить – мягко, ровно столько, сколько нужно, чтобы протолкнуть эту сочную котлету и словить настоящий углеводный приход. и так же спокойно возвращает стакан обратно в подстаканник. заботливый, до белых пятен перед глазами. бля. су бон реально убить готов за то, чтобы нам гю его вот так кормил – руками подставлял всё, что нужно, а потом большим пальцем аккуратно стирал соус с уголка губ и сразу же слизывал своим розовым языком. и всё. и крыша опять начинает ехать. танос давит лыбу, наблюдая, как тот прикусывает ноготь, другой рукой тянет чёрные джинсы, неосознанно выгибаясь в узкой спине. жопа чуть ерзает по сиденью – почти призывно. он снова берёт свой шейк, туго мешает его трубочкой, просто чтобы занять руки, взгляд падает вниз – на это подтаявшее месиво из химии и клубники.  и выдыхает, чуть смущённо. — ты же… меня поздравишь? — облизывается, на пухлых губах блестит слюна, они влажные, липкие, такие, что хочется орать, и выглядит он сейчас невинно-растрёпанно. тянет руку, заправляет волосы за уши – как делает всегда, когда плывёт, когда становится мягче, послушнее. и танос чувствует, как дыхание сбивается в глотке, как дёргается кадык. ещё чуть – и под резинкой снова потянет, натянется ткань, натрёт головку, как уже было, и потом опять больно ссать будет. он глотает так, что гланды сводит, и шумно выдыхает через нос, с кривой улыбкой: — yeah… I got somethin’ real special for you, baby. звучит грязно. ровно как надо. патокой по губам – на горячем выдохе слова ложатся чётко, тяжело, как новые диски на тачке, с намёком, чтобы нам гю снова задышал чаще. глаза у него темнеют, блестят чёрными искрами, он прикусывает погрызенную трубочку от шейка, чуть нервно, сглатывает. и всё сразу понятно. вроде день рождения у нам гю – а подарок как будто ждёт таноса. его девственное тело во всей красе. на алых лепестках.  красота по-американски.  слюна собирается в уголках рта, липнет к нёбу, язык мокрый, тяжёлый у корня. развалить бы его на белых простынях дешёвого мотеля, оставить отпечатки ладоней по всему телу, чтобы на бёдрах темнели синяки. нам гю любит жёстко. и таноса ведёт от одной только мысли – влажная, горячая дырочка, как туда скользят его пальцы, как он двигается, как жопа нам гю будет скакать на нём всю ебанную ночь, как койка скрипит, аж за дверью слышно, – тот голос срывает криком, когда руки над головой зажаты. взять его и трахать, трахать, трахать. за всё. за блядские провокации, за откровенные сторис, за этот взгляд, за то, что плохо себя вёл всё это время. нам гю сам этого хочет – видно по глазам, по тому, как они блестят. мечтает об этом, засыпая, сжимает мягкую игрушку между ног, слушает голосовые су бона на повторе. — так когда я могу заехать…? вроде между делом, но танос уже прикидывает – чтобы всё было как надо: пак резинок, вся эта хуйня для вайба, свечи, масло… да хоть бутоны роз раскидать, если накроет. всё-таки, блядь, событие. а нам гю только сильнее краснеет, хихикает, ресницы у него влажные, слипаются. — после двенадцати где-то, я из дома свалю, — выдыхает слова, будто кусает воздух, и на зубах у него сахар плавится, с клубничным привкусом. танос тоже смеётся, и от этого у него в животе что-то странно переворачивается, тёпло скручивает кишки. и он уже знает – после этого ебучего диалога сердце будет колотить каждый раз, когда под ксаном мысли снова уедут в нам гю. а под ксаном они у него всегда про него. он жрёт лирику по указке терапевта и думает под ней, залипая в потолок, о том, как у того губы от поцелуев лоснятся. мечты у таноса на аптечке всегда странные. нам гю там – светлый ангел, ангел-хранитель, лежит на розовых облаках из сладкой ваты, с венком из золотого лавра на голове, и прикрывает его только белый шёлк на круглых бёдрах. бёдра эти – искусать бы. и танос почти уверен, что после смерти, если вдруг отмолить весь свой блядский набор грехов и попасть в рай, его там именно эта картинка и будет ждать – под самым сладким соусом. зарыться бы в его ресницы, запутаться в них. и всё это уже выглядит как грёбаная идея для клипа – чтобы с лоском, с божественным софитом залить нам гю светом, а на фоне его голос рычит про бабки, передутые сиськи и сладкую задницу нам гю, про понт зачитает, и в конце – обязательно молитва, чтобы прям тотал свага на бите. пиздец. идею бы записать – а то к утру су бон это проебёт. но ни блокнота, ни ручки. так что он просто продолжает смеяться, глотая эту странную, липкую неловкость, и откидывается удобнее. взгляд скользит по фигуре рядом – его ебучая талия так и просится под руки. но танос только облизывает губы, не лезет. не трогает своего странного мальчика. просто вгрызается в тёплую булку, снова кусая свой бейконг кинг. — слышь, ты ж брал луковые кольца? — говорить с забитым ртом некультурно, но таносу похуй, у него менталитет об бетон блока разбит, матом прошит, кости в носу уже когда-то щёлкали. нам гю кивает, взгляд не отрывается – соскальзывает, и он лениво тянется к пакету, вытаскивает картонную коробку с сайдом. — ток в соус захуярь их, — снова бубнит су бон, кивая башкой. нам гю послушно макает в ранч сразу два золотистых кружка, жирных, во фритюре прожаренных, тянет руку – лениво, с искрой в ухмылке, и ляжками чуть сжимает стакан, чтобы капли с шейка стекали вниз по запотевшему пластику, впитывались в чёрную джинсу. в шортах вообще был бы разъёб.  кожа на бёдрах мурашками бы пошла, их бы языком слизывать. но танос туда сейчас не лезет – только голову клонит, косится то на него, то на дорогу. впереди поворот, ленивый, на углу, надо вписаться, и нормально залипнуть в нам гю не выходит. а тот ловит момент, балуется – бессовестно, как кот с клубком. водит рукой, не даёт кольца, дразнит, чтобы танос зубами щёлкал, пытаясь поймать, хохочет приглушённо, сука-провокатор, и всё ведёт, ведёт рукой в воздухе, чуть нагнувшись вперёд – будто сейчас ещё и подколет чем-то мерзким, как умеет с пелёнок. но слова глотает. только рот открывает, наблюдая. зубы у таноса снова клацают рядом с его пальцами, смех глухой, с хрипом, типа агрессия, но не до конца. и в какой-то момент он срывается – руль отпускает, перехватывает тонкое запястье крепко, останавливает этот цирк, и сразу забирает кольца, вместе с пальцами, прикусывая, мажет их своей вязкой слюной. нам гю кривит рожу, прямо видно – омерзение. чувствует, как язык тёплый проходит между, как тот сосёт фаланги, и тут же дёргает руку на себя: — фу, бля, — а су бон только смеётся низко, жуя наконец свои кольца, и смотрит, как тот роется в пакете, вытаскивает пачку салфеток, начинает вытирать ладонь – слюна, ранч, всё вперемешку. и всё равно это выглядит мило. даже когда нам гю морщится, заканчивает, комкает салфетку и выбрасывает её в ночь, за пределы тачки. белые, относительно ухоженные дома тянутся по периметру, расползаются по бокам, тонут на углах глаз пятнами, и в них местами горит свет – у кого-то такие же бессонные ночи. редкие желтоватые фонари висят выше, и будто только сильнее греют этот и так раскалённый воздух своим ржавым, рыжим светом, который оседает на коже пылью, мурашками. асфальт всё хрустит под колёсами, жалобно ноет, а улица крутится своими блоками, нейборхудами – через один забор сломан, косится вбок. и танос знает: если ехать вот так долго, от доунтауна, через дворы, что липнут к нему как вены к сердцу, можно выскочить на огромное шоссе – к выжженной земле, к ленивым лесочкам, где автостоперы ловят судьбу на большой палец, и где шныряют проколотые джанки, в поисках то ли дозы, то ли тачки, чтобы грабануть. но сейчас уже не шестидесятые.  никто не верит в эту хуйню. развести на «помогите, машина заглохла» – почти нереально, приходится стрелять по колёсам. таносу смешно. снова. это травка, точно травка. он косится на нам гю – тот макает картошку в подтаявший пломбир, с таким кайфом, будто это блюдо на звезду мишлен тянет, и танос думает, что в шестидесятых нам гю был бы хиппи. катался бы по пыльным дорогам, на свои фестивали жизни и любви, с такими же убитыми, у которых мозг выело лсд и грибами, залитыми ромом из тростника, втирал бы про мир во всём мире, пока его по кругу пускают в этих своих оргиях. хотя… для хиппи он, наверное, слишком чистый. и слишком не терпит лишнюю растительность. следующая мысль уже не такая весёлая, без этих поп-арт цветочков. в прошлом столетии нам гю бы просто грохнули. таких всегда грохают. слишком красивый, чтобы жить, слишком наглый, чтобы не захотеть придушить его где-нибудь на заднем сиденье, а потом сделать с телом всё то дерьмо, от которого детективы чешут затылки. поэтому нам гю нужна защита. чтобы ни один ублюдок даже не подумал ударить его по голове и закинуть в багажник. танос за такое порвёт. зубами. руками кадык вырвет, и потом ещё контрольный в голову из ебучего инграмма. оскал лезет на лицо, зубы блестят, и он снова вгрызается в жирный бургер, запихивая его в себя до конца, и упаковку – туда же, на дорогу.  нам гю же облизывает пластиковую ложку широко, тут же размешивая свой хершейс пай с мягким, подтаявшим мороженым, ест мило, аккуратно, чтобы не заляпать новые шмотки – слизывает нежно, с самого краешка пластика, почти целует. и у таноса во рту густеет слюна, приходится снова тянуться к коле, запивать эту ебучую пытку – его пухлые губы, на которых белые капли пломбира, и зубки, что лениво прикусывают край. пиздец. ладно… может танос и понимает немного тех ублюдков, что мечтают закинуть нам гю в багажник, связать на кровати и ебать до крови, пока тот не вырубится, сорвав голос. но только немного. совсем чуть-чуть. — … и я, короче, думаю, может пряди в голубой покрасить, — и походу нам гю что-то говорил всё это время, пока танос залип на его профиль, разбирая взглядом эти ломаные линии, и теперь остаётся только тупо моргать, делая вид, что хуёво расслышал. но нам гю, как будто, и не важно. он только косится на него, кидает быстрые взгляды, и, оставив десерт, снова тянется к уже подтёкшему маслом, помятому пакету, достаёт таносу его воппер, разворачивает упаковку – шуршит аккуратно, заботливо. и только когда бургер оказывается в руке, танос, кажется, включается обратно в эту ебучую горячую реальность – в башке щёлкает свет. нам гю хихикает, прикрывает влажные губы тонкими пальцами – походу, с того, какое у таноса было тупое, потерянное ебало. и су бон снова моргает, щёлчком. — не надо, — коротко бросает про эту дебильную идею с волосами, цыкает языком, отворачивается на дорогу, вписываясь в поворот, корчит недовольную, раздражённую рожу. не только же нам гю тут можно быть капризной сукой. — почему…? — тот ноет в ответ, наигранно, со смешком – сначала подскакивает на сиденье, потом снова оседает вниз, облокачивается спиной в дверь и, уже забив на все рамки, тащит из пакета всю упаковку фри, тут же принимаясь есть. кажись, это уже вторая. но в планах у нам гю – сожрать ещё и третью, ту, которая, по идее, для таноса была, потому что он резко понял: давиться сухой веганской котлетой он не хочет. и он всё ещё не настолько пьяный, чтобы начать у су бона выпрашивать откусить его булку. — мне не пойдёт? — хохочет, издевается, сползая по сиденью ниже. а танос только фыркает, закатывает глаза, откусывает сразу четвертину уже подостывшего воппера – и на провокацию не ведётся. профессионально. старается, по крайней мере. пока нам гю, совсем разойдясь, снова вытирает жирные пальцы об салфетку, запускает руку в волосы, перекидывает пряди вперёд, мурлычет – и с вызовом блестит тёмными провалами глаз: — может, чёлку обрезать? и ебальник таноса – бесценен. реально, сдохнуть со смеху. он хохочет, запрокидывая голову, вытягивает ноги и снова укладывает их таносу на колени. тот кривится – были бы руки свободны, уже ущипнул бы за голень или коленку, чтобы перестал нести эту хуйню. но может только раздражённо вскинуть плечо и выдохнуть: — fuck, baby… you already perfect. why you need all that shit for? голос бьёт низко, хрипло, глубоко – как будто под вокал заточен, под что-то пиздато чистое, но вместо этого обречён читать реп на бите по подворотням и подвалам.  и нам гю моментально тушуется. съезжает, мягко, с вязким смешком, щеки алеют, глаза хлопают – кокетка. — да, блин… — снова ноет, и это слышно по тому, как голос тянется – липко’’, капризно, как всегда, когда он чего-то хочет, глотает звуки, они шипят на зубах, цепляются согласными, — хочу что-то сделать… но не ебу что… жалуется, мотая стопой у таноса на бёдрах, белые кроссы светятся в тени, и он, не парясь, упирает грязную подошву в его колено, надавливает чуть, чисто по приколу разводит ему ноги – проверяет, насколько тот податливый, и бёдра у су бона расходятся, а нам гю устраивается удобнее, голову клонит на бок – вся эта кошачья хуйня у него вшита, – и тянет лениво: — может, язык пробить… или, типа, губу? — септум вьеби, тебе пойдёт, — хохочет су бон, поворачиваясь к нему, и нам гю сразу кривит ебло – привычно, брови вниз, губы жмёт, недовольный, – и пихает его в ногу, с силой, аж в сгибе тянет, а тот всё равно ржёт, срывается на эту свою высокую амплитуду и уже на выдохе, почти ором: — what? — я че на шкуру похож? — нам гю скалится, зубки показывает, а танос не выкупает прикол, вообще нихуя не понимает, при чём тут септум и шкура, но у нам гю свои заёбы всегда были – и он не лезет, да и честно ему похуй, что там пиздят в тех дворах и движах, где тот крутится. в его возрасте септум пробить иглой в школьном туалете – это была база, ебучая классика, каждый второй ходил с этим кольцом, если его не забили дома предки или пастор местной церкви – до синяков и дрожащей губы. танос тоже таскался, пока ему этот септум не вынесли в драке – вместе с хрящом, крови тогда было пиздец, весь рот залило, и он потом харкался ею всю дорогу до дома. нам гю тогда… сколько, лет десять? наверно, только учился кататься на велике, и его со школы ещё забирали на родительской тачке. танос, если честно, не ебёт.  и не особо важно, что там у него было раньше – главное, что сейчас, прямо здесь, в этой тачке. и танос просто игнорит вопрос. — давай я тебе бровь пробью, или штангу поставлю? — продолжает незамысловато парировать, пока нам гю задумывается, вскидывая подбородок. а штанга звучит реально пиздато. все надутые дуры в классе точно обзавидуются, особенно когда узнают, что её поставил сам леджент танос – желательно ещё и на спидах. и улыбка снова расползается по лицу, ядовитым пионом, кровавым, с привкусом мятной жвачки и клубничного шейка. — давай штангу… я у сэ ми возьму всю эту хуйню для пирсинга, можем зависнуть на следующих выходных, — он снова тянется за подуставшим от жары фрайсом, тут же – к своему уже поплывшему мороженому, макает, не думая, в эту мешанину из пломбира, шоколада и сырого текста, закидывает в рот. су бон думает, что это дерьмо – пиздец мерзкое. но тот кайфует так, что похуй. и потом поцелуи с ним всё равно отдают ванилью. — your daddy cool with you stayin’ over at my place again? — танос лениво хмыкает, разваливается на сиденье ещё шире, плечом ведёт, будто вообще никуда не спешит. нам гю в ответ только взмахивает рукой, браслеты звенят, перекатываются по запястью, и он так же лениво отзывается, будто это всё вообще нихуя не значит. — расслабься, — слова тянутся липко, он улыбается, стреляя глазами, всё так же ногой давит таносу в бедро, — я скажу, типа, у сэ ми будет пижамная пати, и я у неё на все выходные, так что он отпустит. милый. если смотреть на него сбоку – особенно когда суку из себя не строит, когда не закатывает глаза, не щёлкает этим своим характером на каждый звук. танос думает – он милый вообще всегда. даже когда ведёт себя как последняя тварь. даже когда укуренный, хохочет, обтирая стены худыми плечами. или когда его выворачивает от того, что перепил, и он кутается в одеяло, сопит, морщит брови. да даже когда под носом кровь засохла, и зрачки дрожат в переприходе, когда он несёт хуйню под мдма. и когда под тем же мдма его морозит, и он жмётся к су бону, утыкаясь в шею, пялится в свои ладони, будто впервые их видит. просто всегда. просто от него перекрывает жёстко, и сердце скачет так, как не скакало даже на первоклассном коксе из ла, который когда-то подогнали братики с даунтауна. с ним – жёстче. с ним ладони потеют, и дышать тяжело. нам гю снова облизывает ложку от мороженого, медленно, с краю, и в глаза ему палит открыто, из-под лба, флиртует – показательно, мягко, дует губы, кривляется, дурачась. а танос только фыркает с лёгким смешком, снова срывая взгляд на дорогу: — boy, you killin’ me. и нам гю лениво смеётся в ответ, прикусывая припухшую губу, воркует с ним почти по-детски, продолжает ногами болтать. пока су бон ему внаглую шнурок на кроссовке не развязывает, тоже поддаваясь дурости. и тот сразу втягивает воздух – наигранно, с этим своим «да ты охуел?», ладонь к губам, сыгранное возмущение, не зря же таскался в драм-кружок в седьмом классе – сейчас разбирается в игре чисто. и подтягивается уже ближе, тянется укусить таноса в плечо – с нажимом, до кожи, до мокрого следа, но его обламывает вибрация под жопой. — вот бля… — выдыхает тихо нам гю, с досадой, падает обратно, шарит рукой где-то между спинкой и сиденьем, вытаскивая проёбанный телефон. экран вспыхивает синим, мигает, свет ложится на лицо, в тёмных глазах отблески – как в аниме, губы влажные, всё ещё блестят. нам гю морщится по-кошачьи, кривит лицо, собирается, и свайпает иконку вправо: — да, алло, пап… — speak of the devil, — ухмыляется тут же су бон, лишь приподнятой губой, и та чуть трескается от сахара, и без лишних препираний, без вопросов, отложив свой недоеденный воппер в пустой картонный трей, всё так же лениво лежащий на сиденье, дёргает механику, с рыком втыкая передачу, выруливает налево, на выезд из вылизанного нейборхуда, медленно прикручивая мили прямо на кольцо, с которого можно съехать к району, где живёт нам гю. тот на пассажирском закатывает глаза выразительно, но руки выдают – нервно находят карабин на поясе джинс и начинают его перекатывать, откручивать крепление, щёлкая металлом, и тут же закручивать обратно, по кругу. танос краем уха ловит из динамика, как того лечат, читают морали, и только теперь палит на время на магнитоле – и они уже нихуя так опаздывают к дедлайну, который нам гю обозначили на их покатушки. нам гю лениво цокает языком, глаза снова уходят под веки – уже третий раз за разговор: — да мы ниче не делаем… просто катаемся, — бросает коротко, и тут же тяжело выдыхает носом, поджимает пухлые губы, косится на таноса, снова закатывает глаза, показывая, как его заебало это слушать, и тянется за своим полупустым шейком, будто за подпоркой, — нет… мы на бк заехали, я не голодный. и танос ухмыляется, растягивая губы с сухим треском, мягко выкручивает руль, послушно притормаживая на светофоре, и рукой так же лениво ведёт нам гю по голени, похлопывает чуть. тот всё ещё висит на трубке: — хорошо… пап, да блять, да всё нормально, — нам гю уже огрызается, хмурит брови, голос в динамике становится громче – походу, тот тоже взвинтился в ответ, за его понты и дерзость, и нам гю тянется к трубочке, прикусывая её ещё сильнее, выдыхает через нос, недовольно: — да, пап… пап… да всё… он меня уже домой везёт… мы будем…? — и поднимает на таноса взгляд, с вопросом, бровью дёргает. су бон пожимает плечом, отвечает почти шёпотом, когда тачка трогается со светофора: — минут двадцать. — двадцать минут, — повторяет нам гю, снова закатывая глаза, выразительно, кривит рожу в полном недовольстве, — не надо ехать меня искать, мы точно будем через двадцать минут.  танос думает – это даже как-то слишком тепло. за него вон никто так не переживал никогда. он шатался по блокам, по окраинам, болтался с типочками разной степени паршивости, чуть на герыч не сел в пятнадцать. и по итогу всё же сел – за ограбление по малолетке, школу уже в тюрьме заканчивал, и всем было как-то поебать, сдох он там или нет. мать по итогу сдохла, не оставив нихуя, кроме долгов по кредитке и дерьмовой однушки, которую выбила, кажись, не особо законно. таноса воспитали кварталы. и пацаны постарше – с нелегальными пушками и ебейшими проблемами с законом, такими, что каждый из них мог строить из себя авторитета с большим хуем и элитными суками, а по факту – те же хоумис с района, которых система жрёт на завтрак, но зато жопа всегда под рукой. воспитали густой кровью и строками дешёвого рэпа, где и рассказывали, как жить и как грязные бабки делаются. но танос не жалуется. он вырос кем вырос, и в общем не так уж плохо – у него хотя бы принципы есть, и разъебать их сложно. а это уже дохуя стоит, когда вокруг только крысы и разговоры о лучшей жизни. у нам гю всё по-другому. у него своя комната – с пушистым ковром, на стенах плакаты с рокстарс, мягкие игрушки и всегда свежее постельное бельё. модные шмотки, друзья, старший класс, подарки на день рождения, и ему звонят, когда он теряется где-то на блоках с придурком постарше, типа таноса, у которого мысли грязные и в бардачке может лежать нелегальная пушка. забавно даже, где-то. как роли поменялись. танос тихо смеётся в кулак, стараясь не палиться. нам гю дослушивает что-то из динамика, поджимает губы – уже не так дерзко, скорее неловко, и выдыхает еле слышно: — хорошо… пока… и я тебя, — в конце почти шёпотом, ладонью прикрывает рот, прячется. но танос-то знает. танос-то видит. каждое каждое слова дрожащие на его губах. смешок снова срывается хрипом, он стреляет взглядом: — daddy’s lil’ boy, — и его тут же пинают в ногу. больно, остро – колено аж бьётся в дверь с глухим хлопком. но боль приятная, заслуженная, и танос хохочет низко, протяжно, уже не сдерживаясь, пока нам гю грызётся, скалится, резко вскинув подбородок в его сторону: — нахуй сходи, — выпаливает со злобой. слегка сыгранной, оттого только очаровательней. и хмурит брови так, что таноса разносит ещё сильнее – смех лезет громче от того, как тот дуется, поджимает под себя ноги. забирает их с его коленей – назло. как бы тот не рычал, не тянул обратно, но нам гю выёбывается. строит из себя сучку. хмыкает, губы жмёт, морду корчит – типа главная квин на районе. качнув головой недовольно, тут же затыкается, делая вид, что вообще не при делах. танос намёки ловит. а тот только понтуется этим своим поведением, как будто это реально свага. и, откинув с лица вьющиеся на ветру волосы, тянется к магнитоле. выкручивает звук чуть выше – чтобы не слышать су бона с его ублюдским смехом и такими же подъёбками, отворачивается. садится ровнее. и спокойно, показательно аккуратно завязывает развязанный шнурок – широкий бант. чисто на показ. танос в эту игру лезет неохотно. но всё равно ведётся. цыкает об зубы – скайсы гремят на резцах. поблёскивают в редких фонарях и тусклом неоне. и глаза у него так же ловят свет – голубыми брюликами палят на нам гю украдкой. раз за разом, пока тот снова липнет в телефон. листает нудные сторис каких-то голливудских селеб и придурков со школы, потом в чаты уходит – танос краем глаза палит. не лезет. нет. он не пизда с претензией, чтобы чужие телефоны чекать. но косит ревниво – кому он там строчит. контекст не собрать. фотка в кружке мелкая. но по обрывкам, что ловит – это вроде та его подружка. с металлом в лице и юбками, что короче здравого смысла. имя которой танос в очередной раз проёбывает в мыслях. и в разговоре. или просто не запаривается запомнить. потому что оно ему нахуй не надо.  а память у него и так ни к чёрту. особенно после того, как мозги подплавило мефом и фентанилом. сейчас полегче, вроде. но башня всё равно дырявая. подтекает, сквозит. и он иногда теряется в датах. проёбывает свою же днюху. или очередной батл в рокси, и даже звонить извиняться влом. поэтому это он тоже «забывает». намеренно. а по дороге скользят выжженные стволы редких деревьев, мелькают худощавым чёрным. какие-то типочки висят у круглосуточного севэн-элевен, липнут к тачке, быстро вскидывают на них взгляд – и дальше рвут музло из колонок, на бит, на хриплые вздохи бейбис на беках, в шипящий микрофон. где-то снова орёт сирена, и та полиция, что за их район впрягается, явно не вывозит всё это дерьмо, что течёт по улицам, особенно по ночам – когда шторы захлопываются наглухо, и свидетелей становится меньше. а танос сегодня хороший. по крайней мере на эти двадцать минут. даже правила не нарушает. едет по этому ебучему объезду, где рвутся грязные белые линии, а не прёт через две сплошные, как обычно – забив хуй и на правила, и на пешеходов. ему ведь всегда надо быстрее. дела решать. всё остальное – пусть само разъебывается. но сейчас – не сейчас. если их копы примут, за любую херню – будет пизда. по-любому потащат в участок, потому что малышка таноса у них уже на примете, и дело вообще не только в тачке. он косится на нам гю. тот лениво тянется на сиденье, откладывает мобилу, выгибает спину дугой, зевает широко – даже не прикрывается. устал, походу. трава его мягко отпускает, оставляя только сытость и навалившуюся тяжесть, что пальцами стучит в виски. голова тяжёлая. завтра он точно будет спать до обеда. или дольше. пока солнце не припечёт так, что захочется пить, и он поплетётся на кухню – в своей голубой пижаме, из мягкого хлопка, с этими дурацкими принтами. той самой. которую ему танос подарил. улыбка сама ползёт по лицу. без спроса. су бон тихо хмыкает. а нам гю уже тянется к пакету, достаёт новый коробок с остывшей фрайс, вытаскивает сразу четыре штуки, находит там же би-би-кью, который вроде танос себе брал, и спокойно решает доесть эту картошку. макает в густой, тёмный соус – как запёкшаяся кровь на асфальте. запивает периодически шейком. и, бля, танос не может не лыбиться, как полный еблан. серьёзно. котики из интернета – хуйня. даже самое грязное хоум-видео – мимо. он горячее. он лучше. красивый даже когда ленится. даже когда зевает. танос трясёт головой, мешает мысли, волосы ловят ветер, и он тоже тянется к своему вопперу, а нам гю наконец палит на него – из-под ресниц. — ты снова пялишься, — говорит со смешком, с лёгким упрёком, брови домиком ведёт, ниже сползает по сиденью, облизывает с чмоком блестящий от фритюра палец. танос сглатывает, плечом ведёт, отмахивается в ответ так же лениво, как будто не всерьёз: — yeah… you still cute. и глаза у нам гю закатываются под веки, но на этот раз он явно довольней. хоть нос розовым ведёт. тепло растекается по щекам, по веснушкам. особенно когда личико мажет редкий, дохлый свет фонаря. он тихо хихикает. волосы чёрные вьются локонами по ветру, даже поправлять не надо – профиль сам ловится. и танос чуть склоняет голову набок, разглядывая. тачка уверенно притормаживает, коротко щёлкает поворотник. фары слева мигают лениво, и он выкручивает баранку, мягко уводит машину вглубь улицы. пересекая край даунтауна – туда, где небольшой сквер с мёртвым фонтаном, и где листовки с мусором гоняет по кругу тёплый сквозняк. асфальт в трещинах. по сторонам тянутся хуёво крашенные заборы, за ними задние дворы с кошеным газоном, и местами даже можно выцепить детскую хуйню – пластиковую горку, какой-нибудь надувной бассейн, старые шины, подвешенные на ветке, или, если прям роскошь, криво сколоченные качели из арматуры – для самых любимых.  район этот у них принято называть «семейным».  хотя это больше междусобойчик для тех, кто водит и не хочет теряться в блоках и кварталах, а не потому что тут реально безопасно, как где-нибудь на холмах вест-сайда. по факту то же дерьмо. просто стреляют чуть реже – всё-таки дети по комнатам спят. танос не исключение, сам так его и называет. не выёбывается. а нам гю, кажется, как-то втирал, что так уже никто не говорит. что это олдскул такой, что у него скоро между ног мхом поросёт, если не отвыкнет. но таносу похуй. в его кругах всё ещё так. и он ничего менять не будет. разница поколений. хули сделаешь.  — слышь, — не любоваться нам гю сложно, и су бон облизывает треснутые губы, глаза лениво катит по худой фигурке рядом, и после, совсем уж отпустив голос в низкий хрип, спрашивает, слегка сбавляя скорость и щёлкая фарами на ближний свет, — выйдешь за меня? нам гю вскидывает бровь, неторопливо, и тут же срывается на короткий смешок, когда палит на лице су бона эту серьёзность, дергает плечом, уточняет: — типа как? типа, как вайфи на районе? — лицо хитрое, глаза щурит, и снова сползает ниже. острые колени упирает в бардачок, и теперь ступни лениво болтаются в воздухе, пока он пытается заглянуть таносу в глаза. — нет, я серьёзно. — тот не тянет, поворачивается к нему сразу, уверенно. лицо спокойное, слишком собранное для его возраста, на фоне выжженных фиолетовых волос и всех этих проколов, даже следы блядских побоев будто блекнут, и складка между бровями почти стирается, когда он руку перекидывает через спинку сиденья, выдыхает тяжелее. — распишемся после твоего выпускного, м? будешь моим? словами на убой. как контрольный в голову. нам гю зависает на секунду, вскидывает взгляд в тёмное небо. и сразу возвращает его обратно на су бона – в улыбке сладкая провокация, на ресницах блеск, губы влажные, липкие, когда он облизывается, хохотнув: — а кольцо? танос не медлит. вообще. снимает с мизинца ганста-перстень – любимый, тяжёлый, заляпанный кровью каких-то левых ублюдков, как ржавчиной, белое золото, восемнадцать карат, сплав, которым лица крошат в мясо. и тянет к себе его руку. правую. без лишних движений насаживает цацку на безымянный – под тихие, мягкие, чуть смущённые смешки. нам гю давится этой улыбкой, когда кольцо оказывается на пальце. вскидывает запястье, крутит, палит, как оно ловит бледный ночной свет, будто на витрине в ювелирке, проверяет на вшивость. вертит. залипает. а потом переворачивает ладонь, лениво трясёт её, раз, другой – и колечко, явно не по размеру, съезжает, падает на плоский живот, звякает об цепочку на талии. — великовато, — тянет нам гю, всё так же устало-сладко стреляя глазами в таноса. — я утяну, — тут же кидает в ответ тот, растягивая губы в ухмылке с гонором, и снова подхватывает кольцо с его тела, забирает себе, прячет в карман джинс, потому что оно теперь не его. оно теперь нам гю. и надевать его обратно – не по понятиям. подарки забирают только мелочные ублюдки и нищие без статуса и принципов. а это ведь даже не подарок. это ебучее обещание. это сердце су бона, нагретое асфаьтом, с золотой резьбой и запёкшимися пятнами, — ну так? таносу нетерпится. нам гю стреляет потемневшим взглядом куда-то вперёд, ведёт плечом, выдыхает: — тормози тут. приехали. сука, время будто против него играет. в башке мигают блики, и танос скалится, вдавливая тормоз носком истерзанных рейвом кросс. тормозит с визгом у одного из домов, даже не паркуясь нормально у бровки. они где-то за два двора от дома нам гю. и танос прекрасно знает почему – папаша нам гю может ему ра-та-та прямо в голову сделать, из браунинга, из ружья, или просто размазать лицо в фарш об капот его же тачки, в ритме какого-нибудь ебучего диско, если тот бампером засветится у подъездной дорожки. а в планах у су бона – дожить хотя бы до завтрашнего вечера. так что палиться он не собирается. скоро рассвет. и видно, что в окнах на первом этаже горит свет. холодно-жёлтый, один на всю улицу. его ждут. готовятся либо выебать мозги за то, что снова виснет где-то на трущобах, либо хотя бы убедиться, что он не спиздел и реально вернулся этой ночью, а не укатил с типом, который две недели назад только с зоны вышел. с типом, который уже представляет, как тянет нам гю за волосы, наматывая их на кулак, трахая в зад до визгов. он вернётся. это и так ясно. нам гю слишком домашний, чтобы полностью хуй класть на мнение старших. ну, по крайней мере пока они башляют ему на обеды и свежие шмотки. дверь машины хлопает мягко, почти тихо, когда нам гю выскальзывает из тачки без лишних слов и без пустого базара, забыв свою олимпийку на заднем сиденье. но ничё – танос подкинет её к первому уроку в понедельник, когда сам вспомнит, что это его. су бон откидывается на спинку кресла с глухим выдохом. руки всё так же сжимают руль, пока сердце разгоняется до ебучего инфаркта. он щёлкает шеей, шумно выдыхает носом, и смотрит, как нам гю оббегает тачку перед капотом – быстро, почти вприпрыжку. чёрные волосы скачут мягкими локонами по жаркому воздуху. тот стреляет глазами. почти подпрыгивает к водительской двери, качнувшись на пятках. улыбка –кошачья. течёт по лицу.  блестит на губах. — пока, — опять щебечет, склоняет голову на бок. у таноса ключица чешется – тёплая капля пота скатывается с подбородка по напряжённой шее, ползёт вниз, щекочет подпаленную солнцем кожу. он не выдерживает – пальцы дёргаются, скребут по коже. нам гю тут же стреляет туда глазами, резко, еле сдерживая смешок в горле. думает, что таносу пиздец как идёт этот подгоревший загар. ещё бы по лямкам майки лёг – и су бон был бы вообще конфета, бимбо с обложки, только злой. но тот только сильнее плечи палит. ещё день-два – и кожа полезет лоскутами, начнёт жечь. надо будет ему масло ши подогнать. густое, тяжёлое, чтобы втирал по вечерам, как послушный, и пах этой терпкой сладостью, чтобы в горле дымом оседало. а то нам гю заебёт, выжрет мозг до костей, перекроит под себя, если тот не будет, как дрессированная шавка, выполнять его хотелки. но сейчас – не об этом. нам гю снова облизывает губы. на них соль от фрайс и клубничная сладость от шейка, всё ещё липнет. танос щурится от фонаря, бросает нехотя, коротко: — ага, пока. и сразу морщится. отпускать его – пиздец как не хочется. завтра ещё целый день, скорее всего, не пересекутся. нам гю будет дома шёлковый: ходить тихо, мурлыкать, глаза закатывать по минимуму, таскать папочке пиво, когда скажут. может, даже молитву перед ужином прочитает – как надо, без подъёба, без грязи на губах. чтобы потом снова отпустили. летать. виснуть ночью в тачке с таносом, по этим переёбанным дворам. а лучше бы вообще дали ночевать у него. пару дней подряд. танос бы даже поклялся – с утра отвезёт его в школу к первому уроку, без опозданий. и не будет потом, как псих, караулить у забора, чтобы выцепить пораньше и утащить на очередное свидание. сладко. но это хуйня. на деле – будут просто чатиться. как всегда. нам гю опять забьёт ему память мессенджера фотками. тонной. за месяц, за сегодня, за каждый ебучий момент. и к каждой – своя история. а у таноса в инсте – четыре фотки. максимум. и те нам гю заставил выложить, чтобы профиль не выглядел как у крипа. потому что когда он отмечает его в сторис – все, кто тыкают, должны видеть:  бойфренд нам гю – хот.  чтобы завидовали.  нам гю самовлюблённый. эгоист. любит выставлять своё напоказ. свои цацки. свои трофеи. свои игрушки. и леджент танос – одна из них. су бон сжимает челюсть – она едет вперёд, туго, под кожей. нам гю всё так же давится смешком, где-то в своих мыслях, ведёт головой чуть вбок, теряя фокус, и, пожав покатыми плечами, разворачивается мягко, будто ему вообще похуй, и уходит от тачки. и почти сразу – в спину хлещет: — стой, погоди! он не выдерживает, ломается на полпути, почти подлетает обратно, уже с этой своей довольной мордой. танос давит лыбу.  смотрит на него голодно. нам гю упирается локтями в раму окна, нависает ближе, склоняет голову, за уши волосы убирает – медленно, как будто специально. в глазах фонарь бликует, лицо как на витрине. танос мажет взглядом по нему, по фигуре на свету. всё ещё пахнет вкусно. с волос тянет горелой травкой и бумагой. шмотки пропитаны этим вонючим нарко-рокси, потом, тесным танцполом. а от шеи – одеколон су бона, густой, древесный, сандал, цитрус, лимонный холод. танос даже не выкупает, что там за бренд – флакон ему нам гю сунул на рождество, в шуршащей бумаге, год назад. он им пользуется редко, по делу – когда надо пахнуть не мазутом и коксом, не порохом перегретых улиц, а жаром и сексом. нам гю кусает губы. танос коротко прыскает смешком, лезет в бардачок, шарится в хламе, цепляет зиплок с парой белых таблеток, зажимает между узловатых пальцев и качает перед его лицом: — got this for you, baby. пакетик ловит свет, блик ползёт по плёнке. таблетки внутри мелкие, круглые, почти игрушечные – с оттиском дозы. нам гю выхватывает сразу, не думая, хохочет тихо и уже крутит их в пальцах, рассматривая, как сладкое угощение. — что это? — голос ленивый, тянется, как жара по асфальту в зенит, и он снова стреляет глазками, перехватывая пакетик удобней. — somethin’ sweet, baby boy, — танос ухмыляется животно, зубы блестят влажно, язык клацает по резцам, плечи лениво ходят, — окси. ебейшее дерьмо. так что be careful. нам гю хмыкает, всё так же криво ухмыляясь, и прячет пакетик в задний карман джинс. ткань обтягивает по жопе, подчёркивает изгиб – особенно когда он так наваливается на тачку, отставляя зад, лениво ведёт носком кросса по голени, играется. ебать, горячо. кто бы сбоку глянул – слюни бы прямо на асфальт потекли. ночной мотылёк, чисто. на свет лезет, ищет, кого развести, кому мозги закрутить. под тесным бельём – следы, по-любому, ещё живые. отпечатки рук таноса, синяки, как метки, в форме его пальцев. нам гю потом в ванной проверит. по-честному надеется – что не только там. что и на ляжках тоже осталось, чтобы из-под шорт выглядывало, когда он будет тянуться на физре, к носкам, и все палили, как его размотало на выходных. как он потерялся в чужих руках. нам гю поджимает губы. су бон пялится, не моргая, бровь дёргает вверх, и голосом, на хриплом вдохе, бьёт по воздуху: — та-ак… ты мне не ответил на вопрос? снова возвращает. лениво, но цепко. нам гю улыбается уголком, держит игру за шкуру до конца. почти накручивает прядь на палец, румянец лезет, нос розовеет. морщится, будто мило, но это всё игра. тормозит. специально. сканит его взглядом – таноса, тачку, всё сразу, будто в первый раз видит. а потом… бля. маленький демон. нагибается ниже, ногу чуть поднимает, кокетливо, и, ухватив таноса за подбородок, впивается в него губами. жёстко. челюсть сжимает так, что ногти впечатываются – полумесяцами по коже.  поцелуй жадный, горячий, клубничной карамелью течёт по губам и шипит крупной солью. у таноса в уголках слюна копится, пузырится – тёплая, вязкая, тянется, когда он послушно открывает рот, давая нам гю скользнуть внутрь языком. тот мягкий, чуть прохладный. вылизывает нёбо, щёки, натыкается на язык таноса и тут же толкается в него, сплетаясь – глубже, плотнее, так, чтобы дыхание срывало напрочь. воздух выходит через нос сухим сипом, дерёт слизистую. чистый, неразбавленный пиздец – как героин в вену, сразу весь шприц. язык нам гю проходит жёстче, цепляет, обдирает кончик о скайсы на зубах су бона. тот ухмыляется прямо в поцелуй, распускается, когда танос стонет, и передние зубы звенят друг об друга. нам гю будто в глотку его выебать хочет – глубже. цепляется за острые клыки, которые танос скалит, рыча, скользит дальше, наваливается сильнее на тачку. рука с подбородка сползает на шею – туда, где его же метки темнеют, наливаются под кожей ровным прикусом. кадык у таноса дёргается. особенно когда нам гю сжимает горло – чуть, точно, перекрывая воздух. сука, знает. все его триггеры наизусть. и то, как его вело ещё подростком с поганого собачьего кайфа, когда он зависал на этом, ловил удушье, тянул ремень туже, пока в ушах не начинало звенеть, как перегруженный бит на дешёвых колонках. и то, как его кроет, когда горло передавливают ладонью – тонко, с садистским контролем. когда дыхание сбивается в рваные хрипы, глаза закатываются в белок, когда тело само подстраивается под давление, как под ритм – сто сорок бпм. кончает ярче, если сверху скачут с размахом – когда его прижимают за шею к мокрой подушке, давят, держат, не давая дёрнуться, пока внутри всё не начинает искрить, как от перегона, чтобы послушно скулил и просил разрешения коснуться кожи. нам гю не пробовал. но слышал. и хочет. пиздец как хочет. он сам такой же больной – пальцы в себя засунул ещё в двенадцать, на спор с собственным отражением. бёдра тряслись в ахуе, пока он хныкал в подушку, заглушая голос, чтобы предки не спалили. нам гю нравится дрочить перед зеркалом почти так же сильно, как танцевать перед ним абсолютно голым, изучая тело. так что вместе им будет заебись. им уже заебись. нам гю сильнее сжимает шею, и у таноса внутри дёргает, тяжелеет член, давит в джинсах – неприятно и сладко одновременно. он шумно дышит носом, теряется, даже не замечает, как рука с руля срывается ниже, скользит по собственному стояку под плотной тканью. слюна срывается с уголка губ, тянется липкой нитью вниз. нам гю ловит её языком,слизывает. и только потом прикусывает нижнюю губу таноса – до металла, до привкуса крови во рту. отстраняется. медленно. всё ещё мокро, задушено, так чтобы слюна тянулась между ними тонкой блестящей сеткой. танос дышит, как загнанный пёс. тяжело, рвано. взгляд тёмный, тупой, голодный. нам гю тыльной стороной ладони вытирает подбородок, посмеивается, разглядывая его лицо. взгляд скользит, тянет. и сам облизывает припухшие губы. наклоняется снова – уже почти невинно. и оставляет короткий, мягкий чмок. — я подумаю, — выдыхает нежно в истерзанный рот таноса, обжигает дыханием мягкую кожу вокруг. су бон сглатывает тяжело, с выдохом через нос, комок из горла проталкивается с трудом, пока взгляд то и дело срывается на сверкающие влажной слюной губы нам гю – как будто на них дорогой блеск от луи, и хочется целовать их, пока воздух в лёгкие не скомкается в бумагу, пока не начнёшь подыхать от нехватки кислорода. рука снова грубо проминает член под джинсами, и танос бровями дёргает – побеждённо. надеется, что этот стояк продержится ещё минут десять, пока он нам гю взглядом серьёзно не проводит до двери на бекярде, точно проверив, зайдёт ли он в дом. а после – отъехать на соседнюю улицу, подрочить, прямо в тачке, перед тем как катить обратно на свой квартал. если повезёт, ещё и про олимпийку, забытую нам гю, вспомнить. чтобы зарыться в неё носом, жадно вдыхая этот райский сад и свежесть его девственности — во влажный ворот, там, где нам гю чувствуется ярче всего. сейчас же просто дышит тяжело. нам гю тихо смеётся, снова заправляя выбившуюся прядь чёрных волос за ухо. и лицо у него – ебать, влюблённое. румянец на носу так и не отпускает, и дело не в грязи и похоти – просто крыльями в животе машут насекомые, и лобок от этого ноет. нам гю прикусывает губу. танос ухмыляется криво и после коротко пожимает плечами, бросив лениво-наигранно: — sure, думай, я тебя не тороплю. нам гю снова глотает смешок, ловит его в пальцы. и напоследок, оставив таносу этот свой мягкий кошачий взгляд из-под хитренького прищура, выравнивается, коротко склоняя голову на бок. — тогда пока, — повторяется, но это мило. танос прыскает со смеху, тоже делая невинное лицо, дует нижней губой, тихо передразнивая его манеру: — пока. — я напишу тебе завтра, — нам гю смущается незаметно, но дыхание, как всегда, выдаёт его, когда сбивается на вдохах, и он только глаза в сторону уводит, качнувшись на пятках, — ну, типа, когда проснусь. рассвет почти заполз на улицы – наверно, единственное время, когда кварталы не выглядят как ебанное перестрелянное гетто. и даже будто где-то приятно смотреть на облупившуюся краску на домах, как на картинках в пинтересте – дёрти дейс вайб. голливудские поп-старс точно бы хотели снять тут какой-то свой вычурный клип: пустыня невады в золотистом лоске, песок ветром разносит по улицам, забивается в такие щели, из которых хрен вытащишь, бетон греется, как печь, дорожные знаки бликуют алым, и неон стихает тихо на вывесках шопов. а танос тоже мягко скользит взглядом по его стройному телу, и так же тепло тянет слова, раскатывая их на гласных: — хорошо… sweet dreams, my little butterfly. нам гю хихикает, плечами качает – всем корпусом, если точнее. ведёт его от этого тепла жёстко, почти подламывает, и хочется на корточки присесть от того, как мажет. а ведь он даже не трогал конфетки, которые ему подогнал танос – но зрачок разъебывается и без дури, когда он смотрит на су бона дольше пяти минут. и пиздеть о том, что не нравится, уже не получается. так что приходится отворачиваться, корчить рожу, делать вид, что всё это его бесит – капризно, показательно, чтобы не спалили мягкость. а то потом заебут подъёбами. если вообще не забулят за то, что он не тру и так жёстко вляпался — в свои-то семнадцать… шестнадцать, пятнадцать… тринадцать…? когда там танос начал ему нравиться – нам гю не помнит. да и поебать, если честно. главное, чтобы за рэперком меньше сучек таскалось. а то придётся каждой выцарапать глаза и вырвать нарощенные волосы – чтобы знали, кто тут босс-бич. и не липли больше, как джанки на мет. нам гю снова ведёт немного покатыми плечами, тихо хихикает. сладких снов не желает – только рукой машет на прощание ещё раз, одними пальцами, почти изящно, будто всю жизнь балетом занимался. хотя пластика у него скорее от бога подарочек, а не выточенный скил. он знает – танос вряд ли сегодня будет спать. уж слишком его перекрыло: выброс в кровь, всё сразу – адреналин, окситоцин, эндорфин. он это шлифанёт сверху коксом, который дома завалялся в диванных подушках – плотным, дорогим, чтобы нос обожгло до крови. и будет, скорее всего, биты писать до вечера, закрывшись под блекаут-шторы. для нам гю. выписывать очередные строки. грязная романтика, такой же грязный рэп, где нам гю – муза, и каждый его вдох хочется облизывать – литературно, метафорически. хотя танос и без метафор бы взял, провёлся языком с пальцев ног и до раковины уха, вылакал бы его до дна – и этот опыт тоже уложил бы в новый, разъёбистый трек. всё равно тупая масса не выкупит и половины. для них это сложно. такое не ловится с первого раза. для этого надо хоть что-то чувствовать, а не просто жрать и скроллить. сатира на сатиру. су бон жжёт его взглядом до костей, губы текут ленивой ухмылкой. а нам гю разворачивается, бросает последний игривый взгляд – и ускакивает дальше по дороге. даже не лезет на тротуар – в такую рань машин почти нет, а если и есть, то такие же мутные типочки на заниженной подвеске. вроде таноса. которые своих малолеток развозят по домам, чтобы потом не слушать крики родителей. волосы у него подпрыгивают легко, живо. он бежит вприпрыжку, довольный, до своего дома – не оборачивается. на улице гаснут фонари. светлеет лениво. танос ведёт его взглядом до самой двери, всё ещё не может согнать эту дрожащую улыбку с губ. ведёт до тех пор, пока нам гю не открывает калитку и не исчезает за невысоким забором – быстро, через кривой газон, мимо подсохших роз. через две ступеньки – на крыльцо. как всегда — не оборачивается. слишком гордый, чтобы дарить лишнее внимание. и просто ныряет внутрь, в щель жёлтого света. и это всё так охуенно, если подумать на трезвую. танос откидывается на сиденье тачки тяжело. руки цепляются за руль, выдыхает лениво, греет и так горячий воздух своим смазанным дыханием. по лицу мажет ладонью – стереть это ебучее счастье. а то как-то не по статусу с такой дебильной улыбкой кататься. он не клоун, чтобы губы трещали и желваки ходили под кожей, когда дёсны чешутся от этого странного, липкого смущения. и точно не школьник, чтобы краснеть от взмахов ресниц и узкой полоски голой кожи на пояснице. там, где татуха эта призывная – блядский вайб нулевых. хочется содрать её ногтями. а танос был там, когда нам гю эту бабочку били. стоял рядом, следил, чтобы чужие руки не лезли куда не надо, ниже копчика не спускались. как ебанутый жрал глазами мастера, так что у того пальцы почти тряслись. нам гю с него ржал, шипел от боли, глаза закатывал. танос это в башке гоняет как молитву. иисусу, блядь, благодарен за то, что сейчас в этом моменте растворяется. течёт потом с шеи на ключицы. может, это и есть благословение. может, и правда стоит в воскресенье притащить свою жопу в церковь, на утреннюю, послушать этих протестантов. а то вёл себя как неблагодарная свинья последнее время. молился последний раз в колонии. и то не от веры – просто стены душили. от этого внутри только теснее. су бон думает – набьёт крест. прямо на грудь, меж рёбер. и ещё личико нам гю на бицепс, чтоб в глазах сердечки, как в аниме, и блики. снова смешно становится. и он не отказывает себе – хохочет тихо, с хрипом. сцепление выжимает мягко. ладони по рулю скользят – вспотели. выруливает, почти не влетев бампером в чей-то забор, разворачивает свой здоровенный бьюик. на выезд из семейного района. желтоватые пальцы крутят бас на магнитоле. щёлкает кнопкой – крышу обратно накидывает. скоро солнце въестся, и можно будет сдохнуть от жары. надо нам гю в бассейн вытащить на неделе. пусть хоть подружку свою волочит и того лошка. танос им даже пива с заправки возьмёт, чтобы не ныли. под колёсами хрустит галька. тачка давит уши битом старого рэпа. танос выруливает плавно с поворота. где-то всё так же воет сирена. остатки ночи соскребает по углам. район урчит, делает вид, что живой и приличный, пока на следующем углу снова не бахнет. а у таноса в голове – только одна мысль. заехать в табачку по дороге домой. и взять себе новый ягодный драг.